Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава 21. Он окидывает мое тело взглядом, полным боли и измождения.




Фэллон

– Папочка? – Смотрю вверх. Я только что проснулась на больничной койке. Папа стоит надо мной в кремовом вязаном свитере и коричневой кожаной куртке. От него пахнет кофе и одеколоном Ralph Lauren.

Он окидывает мое тело взглядом, полным боли и измождения.

– Посмотри, что ты с собой сделала.

Мое лицо искажается, глаза заполняются слезами.

– Папочка, прости. – Гортань сковывает от подступающих рыданий. Я смотрю на папу в надежде, что он меня обнимет.

Он мне нужен. Кроме него у меня никого не осталось.

Пустота. Одиночество. Я совершенно одна. У меня нет никого. Мамы нет. Она даже не звонит. Ребенка нет. Инстинктивно кладу руки на живот, но чувствую лишь тупую пульсацию вместо любви.

В глазах жжет; я отворачиваюсь, начинаю плакать в тишине темной палаты.

Это не моя жизнь. Не так должно быть. Я не должна была полюбить Мэдока. Не должна была сломаться.

После аборта меня словно в болото засосало; я не могла ходить. Не могла есть. Боль в груди только усиливалась. Я чувствовала постоянную усталость из-за беспокойства и горя. Где он? Пытался ли он связаться со мной? Думал ли обо мне?

Я не осознавала, как сильно люблю Мэдока, пока нас не разлучили.

Мама сказала, это мимолетное увлечение. Детская влюбленность. Что я забуду. Но с каждым днем печаль и отчаяние утягивали меня все глубже. Я запустила учебу. У меня не осталось друзей.

В итоге я наконец-то тайком вернулась в Шелбурн-Фоллз, где убедилась, что жизнь Мэдока действительно не стояла на месте, как и говорила мама. Он не думал обо мне, совершенно. Его мысли занимала лишь девушка, голова которой в тот момент находилась у него между ног. Я выбежала из дома, запрыгнула в машину, украденную у отца. И вот я здесь, три дня спустя, с порезами на руках и острой болью в груди.

Я резко вздыхаю, замираю, когда папа сбрасывает с меня одеяло с простыней и швыряет их на пол.

– Папочка, что ты делаешь? – Заметив его яростные зеленые глаза, начинаю плакать.

Он рывком поднимает меня с кровати, сжимая мой бицепс с такой силой, что кожу саднит.

– Ай, папочка! – вою я и хромаю, пока он тащит меня в ванную.

Создается такое ощущение, будто папа в любую минуту вырвет мне руку из сустава.

Что он делает?

Я наблюдаю, как папа закрывает слив в раковине, набирает воду. Пальцы его второй руки впиваются в мою плоть. Мое дыхание учащается.

Дернув меня ближе к себе, он кричит:

– Кто ты?

Слезы льются из глаз, я всхлипываю.

– Твоя дочь.

– Неправильный ответ. – Обхватив заднюю поверхность шеи, папа окунает мою голову в раковину.

Нет!

Я судорожно вздыхаю, глотая воду. Упираюсь обеими руками в края раковины, сопротивляюсь, но он слишком силен. Мотаю головой, ладони скользят, но у меня никак не получается высвободиться.



Вода заполняет нос. Я зажмуриваюсь, потому что глаза обжигает.

Внезапно папа поднимает меня.

– Папочка, перестань! – Я кашляю, отплевываюсь; вода стекает с моих спутанных прядей, подбородка.

Его громогласный голос пронзает пространство:

– Хочешь умереть, Фэллон? – Он снова злобно дергает меня за голову. – Поэтому ты так поступила, да?

– Нет... – отвечаю поспешно, прежде чем папа окунает меня обратно, перекрывая доступ кислорода. Мне едва хватает времени подумать или подготовиться. Разум застилает черной пеленой; я испускаю вопль под водой.

"Отец меня не убьет", – говорю себе. Но мне больно. Внутренние поверхности запястий саднят. Кажется, раны опять кровоточат.

Он поднимает меня. Я тянусь назад, хватаю его за руку, рыдая.

– Кто ты? – гаркает папа в очередной раз.

– Твоя дочь! – Мое тело трясется от страха. – Папочка, хватит! Я твоя дочь!

Я плачу, дрожу. Перед моей ночной рубашки промок, вода течет по ногам.

Он рычит у меня над ухом:

– Ты не моя дочь. Моя дочь не сдается. На дороге не было тормозных следов, Фэллон. Ты врезалась в дерево намеренно!

Я качаю головой, сопротивляясь его хватке. Нет. Нет. Я врезалась не нарочно.

Во рту накапливается вязкая слюна. Я зажмуриваюсь, вспоминая о том, как покинула дом Мэдока, как пряталась в доме отца в окрестностях Чикаго. Я взяла одну из его машин, и… нет, я не пыталась врезаться в дерево.

Тело дрожит, боль пронизывает горло.

Я просто отпустила руль.



О, Боже.

Я жадно и как можно чаще дышу, плачу, поскуливая. Что, черт возьми, со мной случилось?

Спотыкаюсь, когда отец толкает меня спиной в стену рядом с раковиной. Не успеваю выпрямиться, как его ладонь с оглушительным шлепком ударяет меня по щеке. Я морщусь от жалящего ощущения, разлившегося по коже.

– Перестань! – гневно ору, несмотря на стоящие в глазах слезы.

Папа хватает меня за плечи, снова прижимает к стене. Я вскрикиваю.

– Заставь меня, – бросает он с вызовом.

Мои кулаки врезаются ему в грудь, и я, приложив все свои силы, отталкиваю его.

– Хватит!

Сделав шаг назад, чтобы удержать равновесие, папа опять возвращается, обхватывает руками мою голову.

– Думаешь, я не чувствовал себя опустошенным, когда мать забрала тебя? – спрашивает он с горестным взглядом. – Проклятье, я каждую стену в доме проломил кулаками, Фэллон. Но я стерпел. Потому что именно это мы и делаем. Мы терпеливо глотаем глыбы дерьма, которыми нас потчует жизнь, пока не выстроим внутри себя такую прочную стену, какую ничем не пробьешь. – Папин голос, прерываемый поверхностными вздохами, звучит тише, увереннее. – На это я рассчитывал. Я позволил ей забрать тебя, потому что знал – эта шалава сделает тебя сильнее.

Сжимаю зубы, пытаясь остановить слезы, смотрю на него. Я люблю своего отца, но не могу любить его за то, что он позволил матери увезти меня. Полагаю, папа думает, будто таким образом он пытался спрятать меня от своих врагов. Сделала ли меня сильнее жизнь с матерью? Нет, конечно. Только взгляните, какая я сейчас: сломленная, лью слезы. Я не сильная.

– Нельзя сдаваться. Нельзя отступать! – орет папа. – У тебя будет другая любовь, другие дети, – яростно рычит он, тряся мою голову и глядя на меня пристально. – А теперь. Глотай. Боль! Глотай!

От его крика у меня внутри все рушится, и я прекращаю плакать, уставившись на него широко распахнутыми глазами.

Папа держит крепко, заставляя сохранять наш зрительный контакт. Я сосредотачиваюсь, ищу точку опоры. Хоть что-нибудь. Концентрируюсь на самой маленькой детали, какую нахожу – центре его черных зрачков.

Я не моргаю. Не шевелюсь.

Папин зрачок такой темный. Я пытаюсь представить, будто несусь через пространство на сверхсветовой скорости. В моем мире не остается никого, кроме него. Золотое кольцо, окружающее черноту, едва ли не мерцает. Интересно, почему мои зеленые глаза не унаследовали такую же особенность? Желтые вкрапления похожи на молнии, а зеленая кайма на границе с белками напоминает покрытую рябью воду.

Не успеваю опомниться, как начинаю дышать синхронно с отцом. Он задает ритм, которому я следую.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Лицо Мэдока всплывает в памяти. Я крепче сжимаю челюсти. Воспоминания о моей прерванной беременности врезаются в его образ. Мои зубы скрипят. Слышу голос матери. Язык пересыхает. Сглатываю огромный ком, застрявший в гортани, вместе с воспоминаниями обо всем, обо всех, и чувствую, как разум проясняется.

Прошлое до сих пор внутри меня. Словно тяжкий груз.

Однако теперь оно утихло, похороненное в глубине живота.

Папа отпускает мою голову, проводит большим пальцем по щеке, берет за подбородок.

– Ну, кто ты? – настойчиво спрашивает он.

– Фэллон Пирс.

– Где ты родилась?

Мой голос звучит спокойно.

– Бостон, Массачусетс.

Отец отступает на шаг, предоставляя мне больше пространства.

– И чем ты хочешь заниматься в жизни?

Наконец-то смотрю на него, шепчу:

– Я хочу конструировать вещи.

Протянув руку, он берет полотенце с полки, отдает мне. Я прижимаю его к груди, уже практически не чувствуя холода. Не чувствуя практически ничего.

Папа наклоняется, целует меня в лоб, затем смотрит в глаза.

– Что бы ни происходило на поверхности моря, это не потревожит спокойствия его глубин, – цитирует он Эндрю Харви. – Никто не может лишить тебя личности, Фэллон. Никому не давай такой силы над собой.

Я не плакала с того дня, который почему-то внезапно мне вспомнился. Бывала близка к этому, но за два года не проронила ни слезинки. Отец продержал меня дома неделю – достаточно, чтобы затянулись порезы, оставленные осколками лобового стекла, а затем отправил обратно в пансион налаживать свою жизнь.

И я наладила. Каждый должен прийти к этому осознанию самостоятельно. Жизнь продолжается, улыбки опять вернутся, время излечит одни раны и успокоит те, которые не сможет излечить.

Я подтянула успеваемость в школе, завела нескольких друзей, много смеялась.

Хотя простить не могла. Предательство ранит глубоко.Именно оно привело меня в город в июне.

Я просто не ожидала, что Мэдок будет по-прежнему оказывать на меня такое влияние.

Он хотел меня. Я это знала. Но почему? Что я сделала, чтобы заслужить его?

Мэдок был верен мне в шестнадцать. В этом я была абсолютно уверена. Я больше не могла винить его за то, что он искал развлечений, думая, будто я уехала по собственной воле.

Мне нужно рассказать ему о стольких вещах. Он имел право знать. А потом появилось чувство, что я рассказала слишком много.

Мэдоку лучше без меня. Наши отношения начались неправильно. Нам некуда было расти. Он не знал меня, не знал, чем я интересовалась. Мы ничего не обсуждали.

​Получив свою долю секса, Мэдок уходил. Не говоря уже о ребенке. Если бы он узнал о беременности, то сбежал бы. Без сомнений. Мэдок не был готов к подобной ответственности. И я гадала о том, будет ли он когда-либо готов.

Включив "Far from Home" группы Five Finger Death Punch, проглотилачувствовины. Я держала путь в Шелбурн-Фоллз по требованию матери. Она прислала утром смс, сообщив, что в доме остались мои вещи. Если не вернусь за тем, что оставила там летом, все полетит в мусор.

Покачав головой, потерла свои уставшие глаза.

***

Черные железные ворота распахнулись со скрежетом, когда я ввела код, после чего медленно направила G8 Тэйт вперед.

Сегодня суббота, позднее утро. По октябрьскому небу были рассыпаны редкие облака. На улице стояла прохладная погода, но я не взяла с собой куртку, выбрав лишь футболку в черно-серую полоску с длинными рукавами и джинсы. Мои волосы были до сих пор распущены после вчерашнего, я их только немного вспушила, после того как приняла душ утром. По какой-то причине мне хотелось, чтобы запах Мэдока остался на моих волосах, вместе с тонкими травинками, которые до сих пор находила в длинных прядях, обрамлявших щеки.

Припарковавшись у дома Карутерсов позади маминого BMW, взяла свои очки с пассажирского сиденья. Они предназначались для чтения, но я уже несколько лет носила их практически постоянно. Так я чувствовала себя в большей безопасности.

Войдя внутрь, пересекла фойе, направившись в сторону холла, ведущего к лестнице. Я была уверена, что найду Эдди на кухне.

Из-за тишины дом казался совершенно другим. Практически опустошенным, словно не был наполнен воспоминаниями, историями, семьей. Холодмраморногополапроникчерезподошвумоихкроссовок, поднялсяпоголеням.И высокиепотолки больше не сохраняли тепло волшебным образом.

Выглянув в патио через стеклянные двери, увидела Эдди, подметавшую площадку вокруг бассейна, который уже был накрыт в преддверии зимы. Однако посмотрев в сторону, заметила, что джакузи также была накрыта защитным чехлом. Когда я тут жила, ее продолжали использовать в течение холодных месяцев, наряду с садовой мебелью и зоной для барбекю. Папа Мэдока любил еду, приготовленную на гриле, они даже посреди января могли жарить стейки на улице.

Сейчас же дворикопустел. Пожухшие листья летали туда-сюда. Похоже, Эдди не добилась особого прогресса в уборке. Да она, судя по всему, даже не пыталась.

В этих стенах не обходилось без проблем, но счастью и смеху тут тоже было место. Теперь же все казалось безжизненным.

Яоткрылараздвижныедвериипрошлавпатиопокаменнымплитам.

– Эдди?

Она не посмотрела на меня, а ее низкий, тихий голос прозвучал не так приветливо, как при нашей последней встрече:

– Фэллон.

Сняв очки, сунула их в задний карман.

– Эдди, мне очень жаль.

Эдди поджала губы.

– Разве?

Мне не пришлось пояснять ей, за что я извинилась. В этом доме ничего не ускользало от ее внимания. Я знала, что ей известно о моей вине в этой кутерьме с разводом. ЧтоМэдокаотослаливколледжтожепомоейвине.

– Да, жаль, – уверилаее. – Я не хотела, чтобы так получилось.

И это правда. Мне хотелось самой бросить Мэдока на сей раз, уязвить Джейсона и мою мать, однако я не предполагала, что она станет столь усердно противиться разводу или что Мэдок попадет под перекрестный огонь.

По правде говоря, об Эдди я вообще не подумала.

Она выдохнула через нос и продолжила подметать с хмурым лицом.

– Эта стерва думает, что заберет дом, – буркнула Эдди. – Она заберет дом, продаст весь интерьер и оставит его стоять мертвым грузом.

Я подступила ближе.

– Не заберет.

– Да все равно не важно, наверно, – перебила она с горечью в голосе. – Джейсон предпочитает проводить время в городе или у Кэтрин, Мэдок тут тоже уже несколько месяцев не появлялся.

Я отвела взгляд. Моелицовспыхнулоотстыда.

Это моих рук дело.

В глазах начало щипать, поэтому я зажмурилась и сглотнула. Я все исправлю.Должнаисправить. Мненеследоваловозвращаться. УМэдокавсебылохорошо. Они все были в порядке, пока не появилась я.

Вэтомдомекогда-токипелажизнь, гремеливечеринки, звучалсмех. Сейчас он был пуст. Семья Эдди, которую она любила, о которой заботилась, практически распалась. Все отдалились друг от друга. Последние три месяца Эдди провела тут едва ли не в полном одиночестве. Из-за меня.

Я отступила, зная, что она не захочет слышать очередное извинение. Развернувшись, направилась к дверям.

– Утебявещиосталисьвкомнате, – сообщилаЭдди, ияобернулась. – И в подвале несколько коробок.

Что?Яничегонеоставлялавподвале.

– Коробок? – переспросила растерянно.

– Коробок, – повторила она, не глядя на меня.

***

Коробки?

Я вернулась в кухню, но вместо того, чтобы пойти наверх и собрать вещи, которые не забрала с собой несколько месяцев назад, направилась прямиком к двери, ведущей в подвал.

Странно, что там могло находиться что-то, принадлежавшее мне. Мать выбросила все содержимое моей комнаты, к тому же я изначально мало барахла привезла, когда мы переехали сюда жить.

Я спустилась по ярко освещенной лестнице. Мои шаги были практически неслышны на ковровом покрытии.

Так же, как и сам дом, подвал был огромен. Там насчитывалось четыре комнаты. В одной обустроили дополнительную спальню, во второй располагался алкогольный арсенал мистера Карутерса, в третьей хранили праздничные украшения. Последняя представляла собой обширную открытую зону с игровым центром для видеоигр, столом для бильярда, настольным футболом, гигантской плазменной панелью и другими развлекательными гаджетами, которыми подросток вроде Мэдока мог бы насладиться в компании друзей. Еще тут стоял холодильник, заполненный различными закусками и напитками, и диваны для отдыха.

Но я с удовольствием проводила время в подвале только после того, как мистер Карутерс решил установить здесь оборудование для моего хобби.

Мою полурампу.

Он думал, что таким образом поможет нам с Мэдоком наладить контакт. Раз я ни с кем не дружила, то, находясь тут, была вынуждена пересекаться с друзьями Мэдока. Чтобы каждому из нас было с чем поиграть.

Это не сработало.

Я просто держалась подальше, когда Мэдок принимал гостей, а свои навыки оттачивала в другое время. Дело было не столько в нем, сколько в его друзьях. Джаред мне казался угрюмым, остальные – тупыми.

Осмотревшись по сторонам, заметила идеальную чистоту, царившую в помещении. Бежевый ковер, похоже, новый; дерево пахло полиролью для мебели. Свет струился из дверей, ведущих к нижнему уровню бокового патио. На желто-коричневых стенах по-прежнему висела бесчисленная атрибутика университета Нотр-Дам: флаги, знамена, фотографии в рамках, сувениры.

Целая стена была отведена под семейные фотографии, по большей части запечатлевшие взросление Мэдока. Десяти- илиодиннадцатилетнийМэдокоткрываетрождественскиеподарки. Мэдок, демонстрирующий руками какой-то дурацкий гангста-жест, и Джаред под капотом GTO.

Еще один снимок – наш совместный. Прямо по центру, над роялем. Мы тогда прохлаждались у бассейна, и Эдди захотела нас сфотографировать. Нам было лет четырнадцать или пятнадцать. Мы стояли спиной к спине, прислонившись друг к другу, скрестив руки на груди. Помню, Эдди пыталась заставить его приобнять меня за плечо по-братски, но мы отказались позировать иначе.

Изучая фото с близкого расстояния, заметила, что я смотрела в камеру немного сердито. Хотя на моих губах играла едва уловимая улыбка. Я старалась изобразить скуку, несмотря на бабочек, порхавших в животе. Мое тело начало реагировать на Мэдока, и меня это бесило.

Его же выражение лица было…

Мэдок повернул голову к камере, но склонил ее вниз. Он тоже слегка улыбался, однако явно сдерживал улыбку.

Маленькийдьявол.

Обернувшись, провела рукой по старому роялю, на котором, как сказала Эдди, Мэдок до сих пор играл. По крайней мере, до отъезда в колледж.

Крышка была опущена. На ней лежали какие-то ноты. Хотя на пюпитре стояла партитура Дворжака. Мэдоквсегдабылнеравнодушенквосточно-европейскимироссийскимкомпозиторам. Не помню даже, когда в последний раз слышала, как он играет.Забавно. Онмогбытьтакимэксгибиционистом, когдаэто не имело значения,и, наоборот, не быть им, если требовалась откровенность.

Вдруг я зацепилась ногой за что-то. Заглянув под рояль, увидела белые картонные коробки.

Опустившись на колени, вытащила одну и заметила, что там стояло еще десять или около того.

Я замерла, когда открыла крышку. Похоже, единственной подвижной частью в моем теле осталось сердце.

О, мой Бог.

Мои вещи?

Я уставилась на коробку, полную конструкторов Лего. В ней были собраны роботы, машины с пультами управления и проводами, а на дне валялись отдельные детали.

Облизав пересохшие губы, запустила руки внутрь, достала Турбо Куад I, сделанный мной в двенадцать лет, и Трэккер, который начала незадолго до отъезда.

Это вещи из моей комнаты!

Обезумев от радости, я улыбалась, словно идиотка, готовая рассмеяться вслух. Нырнув под рояль, достала следующие две коробки.

Открыв одну, удивленно охнула, обнаружив свои шуточные инженерные проекты. Во второй тоже лежали Лего. Пока листала бумаги, нахлынули воспоминания о временах, когда я сидела в своей комнате с альбомом для зарисовок и проектировала футуристические небоскребы и корабли.

В пальцах защекотало, из груди вырвался надломленный смех. Я засмеялась так, как не смеялась уже очень давно.

Мне не верилось! Это мои вещи!

Чересчур поспешив, опять полезла под рояль и стукнулась головой о край в процессе.

– Ай, – проворчала, потирая лоб, а затем вытащила очередную коробку, на сей раз гораздо медленнее.

Я просмотрела каждую коробку, найдя все, чего мне недоставало, и даже те вещи, о которых забыла. Скейтборды, постеры, бижутерию, книги… практически все содержимое моей спальни, за исключением одежды.

Усевшись на пол по-индийски, окинула взглядом окружавшие меня предметы.Я чувствоваластранное разобщение с девушкой, которой когда-то была, но в то же время радовалась тому, что вновь ее обрела. Эти вещи являлись символом того периода, когда я перестала слушать других и стала прислушиваться к себе. Когда перестала быть такой, какой меня хотела видеть она, и просто стала собой.

Эти коробки олицетворяли Фэллон Пирс, и они не были утеряны. Я закрыла глаза, сжав в руках плюшевого калана, подаренного папой после посещения океанариума, когда мне было семь.

– Мэдок.

Моиглазараспахнулись. Я увидела Эдди у подножья лестницы.

Скрестив руки на груди, она тяжело вздохнула.

– Мэдок? – переспросилая. – Этоонсделал?

– Онненадолгослетелскатушекпослетвоегоотъезда. – Эдди оттолкнулась от стены и подошла ко мне. – Воровал у отца выпивку. Вечеринки, девушки… Оннастенылезнесколькомесяцев.

– Почему? – прошептала я.

Поглядев на меня, она улыбнулась одним уголком рта, словно признавая поражение.

– Джейсонужточнопростосоздандлясвоейработы. Мэдок и его друг Джаред на ушах стояли все лето после девятого класса. Однаждыночьюонзашелвтвоюкомнатуиувидел, чтотвоя мать опустошила ее, чтобы сменить декор. Толькоонаничегонеупаковала. Всевыбросила.

Да, я об этом знала. Однако боль почему-то не растеклась по груди. Если она все выбросила, значит… Опустив взгляд, закрыла глаза, снова ощутив обжигающий эффект подступивших слез.

Нет. Пожалуйста, нет.

– Мэдок вышел на улицу, достал каждую мелочь из мусора. – Тихий голос Эдди обволок меня; в груди все содрогнулось. – Он разложил вещи по коробкам, сохранил их для тебя.

Подбородок задрожал, я покачала головой. Нет, нет, нет…

–Именно это делает Мэдока хорошим парнем, Фэллон. Он подбирает осколки.

Мое самообладание рухнуло.

Слезы пролились из глаз. Я судорожно вздохнула, когда мое тело затряслось. Янемоглаоткрытьглаза. Больбыланевыносима.

Согнувшись пополам, стиснула в объятиях калана и опустила голову, рыдая.

Печаль и отчаяние вырвались на поверхность. Я хотела забрать обратно все, что наговорила ему. Каждыйраз, когдасомневаласьвнем. Все, что сделала ему.

Мэдок меня видел.

Мэдок меня помнил.

***

Шесть часов спустя я сидела в спальне Тэйт, закинув ноги на подлокотник кресла, стоявшего около балконных дверей, и смотрела на дерево, росшее во дворе. Листья, окрашенные во всевозможные осенние цвета, колыхались на ветру, ветви сантиметр за сантиметром погружались в сумрак, пока дневной свет медленно таял с закатом.

Я практически не разговаривала, вернувшись сюда, а Тэйт, будучи хорошим другом, не стала допытываться. Знаю, она беспокоилась, потому что избегала обсуждать Мэдока настолько явно, что он вполне бы мог стоять посреди комнаты собственной персоной. Интересно, разозлился ли Мэдок после того, как я сбежала сегодня утром?

Я потерла глаза рукой. Никак не получалось отбросить мысли о нем.

Болеетого? Янехотела их отбрасывать.

– Тэйт? – окликнула я.

Она выглянула из-за дверцы своего шкафа, надевая черную толстовку.

– Если бы ты… предала Джареда, – произнесла я, запинаясь. – Не изменила, но утратила его доверие по какой-то причине. Что бы ты сделала, чтобы его вернуть?

Тэйтсжалагубывтонкуюлинию, размышляя.

– СДжаредом? Ябыпришла к нему голой. – Она кивнула.

Я фыркнула со смеху и покачала головой. На большее меня не хватило.

– Или просто пришла, – продолжила Тэйт. – Или поговорила с ним, или коснулась. Черт, да я бы могла только посмотреть на него. – Она пожала плечами, одернув свою толстовку.

Я сомневалась, что обладала такого рода властью над Мэдоком. Если Джаред предпочитал плоть, то Мэдок любил пудрить мозги.

Тэйт присела на край кровати, обуваясь в черные кеды.

– Извини. Знаю, что я не лучший помощник в подобном вопросе, но Джаред оказывает на меня такое же сильное влияние, как и я на него. Мы многое пережили. На свете осталось мало проступков, за которые бы мы друг друга не простили.

Половина из того, что она сказала, верна для нас с Мэдоком, однако я не заслужила его прощение. Чтомнеделать, чертвозьми?

– Хотя, в случае сМэдоком? – Тэйт улыбнулась, прекрасно зная, к чему я клонила. – Он ценит озорство. Возможно, придется пустить в ходсексуальную смс-переписку.

Несдержавшись, язасмеялась.

– Сексуальнуюпереписку? Ты серьезно?

– Эй, ты сама спросила.

Мда, спросила. Иона, скореевсего, права. Такое Мэдока наверняка заинтересует.

Носекспотелефону? Ага, этомунебывать. Абсолютно не по моей части.

Я подняла взгляд, осознав, что Тэйт по-прежнему смотрела на меня. Не дождавшись ответа, она приподняла брови и глубоко вздохнула.

– Ладно, хорошо… мой папа уже уехал в аэропорт. Просто напоминаю тебе, чтобы…

– Да, Тэйт. Я не буду заниматься сексом по телефону сегодня вечером. Спасибо!

Онаподняларукивверх, утихомириваяменя.

–Я просто предупредила.

Я кивком указала на дверь, намекая, что ей пора.

– Повеселись хорошенько, и удачи тебе в гонке.

– Ты уверена, что не хочешь пойти?

Я улыбнулась одним уголком рта.

– Нет, сейчас мне нужно подумать. Небеспокойсяобомне. Ступай.

– Ладно. – Сдавшись, Тэйтподнялась. – Джекс устраивает вечеринку по соседству после гонки, можешь заглянуть, если захочешь.

Кивнув, подхватилас колен свой Киндл и притворилась, будто начала читать, когда она ушла. Ятарабанилапальцамипобедру, словноиграланапианино, понимая, что вечером мне будет не до чтения, судя по всему.

Мненехотелосьчитать. Яхотеласделатьчто-нибудь. Маленький снежный ком снова и снова переворачивался у меня в животе, превращаясь в нечто большее, чем дольше я сидела.

Секси-переписка.

Мэдок заслужил что-нибудь получше.

Хорошо, онзаслужилэтоичто-нибудьполучше.

Одно "Извини" казалось пустым. Я должна сказать больше, поведать больше, но не знала, как начать. Как рассказать человеку, что ты сторонилась его, толком не попрощавшись, в тайне перенесла аборт, затем в состоянии посттравматического стресса пыталась навредить себе, а теперь еще и была ответственна за то,что он лишился дома? Что тут скажешь?

Что не даст ему сбежать от ходячей катастрофы вроде меня?

Я достала телефон, застрявший между спинкой и сиденьем кресла. Силой сдерживая дрожь в пальцах, начала печатать.

'Я не знаю, что сказать.'

Нажав клавишу "Отправить", моментально зажмурилась и испустила жалкий вздох. Не знаю, что сказать? Серьезно, Фэллон?

Ну, по крайней мере, я сказала хоть что-то. Даже если вышло по-идиотски. Сочтем это за разминку.

Прошлопятьминут, десять. Ничего. Может, он принимал душ. Может, оставил телефон в другой комнате. Может, Мэдокужеспал. Скем-то. С Эштин, наверно.

Уменяжелудоксвело.

Прошелчас. По-прежнему ничего.

Я ни строчки в книге не прочла. Небоужепочернело. Изсоседнегодоманедоносилсяшум. Должно быть, народ до сих пор оставался на гонках. Или Тэйт сказала, что они сначала заедут куда-то перекусить?

Отшвырнув Киндл, встала с кресла, начала наматывать круги по комнате.

Прошло еще двадцать минут.

Сглотнув ком в горле, схватила телефон.

Великолепно. Я опять писала ему сообщение, не получив ответа на первое. Подобно озабоченным, навязчивым девушкам, которые чертовски пугали мужчин.

'Пожалуйста, Мэдок. Скажи что-нибудь…'

Прислонившись к стене с сотовым в руке, стала дергать ногой вверх-вниз. Еще двадцать минут, и снова ничего. Накрыв лицо ладонями, принялась делать глубокие вдохи.

Проглоти.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Когда опустила руки, глаза наполнились слезами от усталости.

Оннехотелслушать.

Мэдоксдался.

Я набрала последнее смс перед тем, как лечь в постель.

'Я дрянь.'

Мой подбородок затрясся, однако я спокойно положила телефон на тумбочку и выключила светильник.

Забравшись под одеяло, посмотрела в сторону балкона и увидела, как лунный свет струился на клен. Я знала, что это дерево вдохновило татуировку Джареда, вот только Тэйт никогда не делилась подробностями их истории. Сказала, что она длинная и непростая, но их собственная.

Ябыласогласнасней. Существовали детали, которые я бы не доверила никому, кроме Мэдока.

Сердце пропустило удар, когда раздался сигнал моего телефона. Я подскочила с кровати и схватила трубку.

Облегченно хохотнув, утерла слезу со щеки.

'Я слушаю.'

Каждая часть моего тела затрепетала, поэтому я написала первое, что пришло мне на ум.

'Я скучаю по тебе.'

'Почему?' – ответилон.

Внезапновортусталосуше, чемвпустыне.

Полагаю, Мэдок не позволит мне легко отделаться.

Пальцы буквально летали по клавиатуре. Сбивчиво или поэтично – не важно. Простоговориемуправду.

'Я скучаю по ненависти к тебе. Она ощущалась приятней, чем любовь к кому бы то ни было.'

Это правда. Мать, папа, немногочисленные друзья – никто не заставлял меня чувствовать себя живой так, как он.

Прошла пара минут, но Мэдок не ответил. Может, он не понял, что я имела в виду. А может, всего-навсего пытался подобрать нужные слова.

'Я ненормальная.'

Продолжай, Фэллон.

Я вспомнила все, что Мэдок сказал мне перед зеркалом той ночью, поэтому открыла ему свое сердце.

'Я скучаю по тому, как ты смотрел на меня сверхувниз. Скучаю по твоим губам по утрам.'

Он наконец-то ответил, поощряя меня: 'Я слушаю.'

Стараясьсдержатьулыбку, прикусиланижнююгубу. Может, Тэйт была права насчет эротической переписки в конечном итоге.

'Я скучаю по твоей жажде. Скучаю по твоим прикосновениям. Они настоящие. И я хочу, чтобы ты оказался здесь.'

Ему потребовалось всего десять секунд на ответ.

'Что бы я сделал с тобой, если бы был рядом сейчас?'

С неистовым потоком крови по телу мгновенно разлилось тепло. Боже, я хотела, чтобы он был здесь!

'Ничего. Важно то, что я бы сделалас тобой…'

Подогнув колени, положила телефон на бедра и прикрыла ладонями свое лицо, пылавшее от радости и стыда. Уверена, мои щеки залились пунцовой краской.

Когда вновь раздался звуковой сигнал, едва не уронила сотовый дважды, пытаясь взять его в руки.

'Какого хрена?! Не останавливайся!' – написал Мэдок, и я не смогла сдержать смех.

Было приятно, и ему нравилось. У меня получится.

Я стала дразнить его: 'Мне хочется, чтобы ты лежал в моей кровати обнаженный. Хочется забраться под простыни с головой, коснуться тебя своим языком, ощутить твой вкус.'

'Что на тебе будет надето?' – спросил он.

Мэдоку нравилось, когда я носила пижамы. Он сказал об этом однажды. Я одолжила у Тэйт приталенную бейсбольную футболку и шорты. Не шикарное нижнее белье, конечно, однако Мэдок в любом случае не смог бы держать руки при себе.

'Можешь собственными глазами увидеть, если хочешь. Я всего лишь в часе и пятидесяти восьми минутах езды от тебя.'

Его ответное смс пришло в считанные секунды.

'Я буду у тебя через пятьдесят восемь минут.'

Я громко расхохоталась в пустой комнате. Разумеется, он не побоится рискнуть жизнью, гоня на бешеной скорости, лишь бы заняться сексом.

Покачав головой, широко улыбнулась.

'Постараюсь не трогать себя, пока ты не приедешь.'

'Проклятье, Фэллон!'

Рухнув обратно на кровать, засмеялась. Счастье буквально из моих пор сочилось.

 


.

mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.045 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал