Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Breakfast In Bed», Deep Purple




 

Я, как это за мной водится по понедельникам, сидел в баре «Лейка» и ничего не делал.

Было утро — десять часов тридцать минут.

Как оно обычно и бывает в барах по утрам, в «Лейке» не наблюдалось ни одной собаки — не считать же двух сонных официанток и Любомира, с педантизмом человекообразного робота протирающего чистые стаканы?

Я ожидал свой завтрак — омлет и салат «Цезарь» с курицей.

Передо мной высились два стакана томатного сока и застенчиво потела пятидесятиграммовая рюмашка водки.

Да-да, скажу я горячим покаянным шепотом, я собирался опохмелиться!

Добавлю в свое оправдание: я практически никогда не опохмеляюсь. Ни-ког-да. Ибо считаю опохмелку прямой дорогой к алкоголизму. А алкоголизм — болезнью печальной и в чем-то даже тупиковой.

Но в то утро я решил сделать исключение — ведь передо мной маячил деловой разговор. На деловых же разговорах, пусть и пустячных, принято хоть что-то соображать. А чтобы что-то соображать после толковой гулянки (а воскресенье мы знатно отмечали рождение у сталкера Палпалыча сына от местной пейзанки Настюши) нужно… да-да, опохмелиться!

Краснея от стыда, я принял, как микстуру, свою водку.

Быстро запил ее томатным соком и, клянясь до следующего воскресенья не брать в рот ни грамма, стал ждать свой омлет и «Цезарь» с курицей, бессмысленно глядя в окно.

За окном шел косой, непроглядный дождь. Два беспризорных кобеля — Лайм и Джокер — нехотя плелись через парковку бара «Лейка», низко опустив хвосты и нахмурив мохнатые серые морды. Я подумал, что если нам с Тополем не слишком повезет, то спустя какой-то год наш игривый толстолапик Капсюль запросто превратится в копию такого вот Лайма. Станет таким же нескладным, ребристым и вислоухим кобелем с поволокой отверженного во взоре.

С другой стороны, если посмотреть на мир глазами оптимиста, которым я где-то в глубине души являюсь, Лайм, в сущности, симпатичная, добрая и очень благодарная псина. Знает команды, подает лапу, даром что старичок, четырнадцатый день рождения скоро отпразднует.

Наконец новенькая официантка Зина, которой наш неугомонный брат сталкер уже успел дать кличку Балда (за сообразительность!), принесла мне мой омлет.

Омлет задорно шкварчал на чугунной сковородке.

Аппетитно пахло жареным луком и шампиньонами.

Смешно, конечно, с этими шампиньонами выходит, подумал я. Окрестные леса ломятся от ценных грибов — подосиновиков, боровиков, маслят, а всюду, включая наши сталкерские забегаловки вокруг Периметра, все равно готовят грибные блюда исключительно из одних шампиньонов. То есть из грибов, выращенных искусственно на смеси коровьего говна с желтой соломой.



Сверху золотистое, поджаристое солнышко омлета было присыпано мелко накрошенной зеленью — петрушкой и укропом — и притрушено смесью паприки с черным перцем.

Не торопясь, медленно, я втянул ноздрями запах.

Он был чудесный! Непередаваемый!

Тому, кто никогда не был в Зоне, где правит бал Костлявая, не понять, какую глубинную радость способны приносить бродяге-сталкеру обыденные, сугубо бытовые вещи — вишневый штрудель, бифштекс, шашлык из тигровых креветок… Зона бездуховных обывателей делает из нас, вот что!

 

Когда в бар вошел ефрейтор Шестопалов, я поначалу вообще не узнал его.

Начать с того, что теперь на нем была не армейская камуфляжка, а нормальная человеческая одежда — куртка, джинсы, ботинки.

И даром что куртка у него была кожаной, самого невзыскательного фасона имени вьетнамских рядов вещевого рынка, а джинсы — дешевенькими, с китайских рядов! Я не сноб. К одежде не придираюсь. Я про другое. Про то, что он больше был не «ефрейтор», а «просто Шестопалов», пацан с района. Я проглотил последний кусок омлета и встал, чтобы подать ему руку.

— Здоров, Комбат, — сказал Шестопалов, беспардонно оглядывая меня с головы до ног. — В Зоне мне казалось, ты ростом повыше.

— Привет, — сказал я, снисходительно проигнорировав ремарку про рост.

Что ты хочешь? Молодежь — не задушишь, не убьешь.

Вдруг я поймал себя на том, что не знаю, а может, просто не помню, как моего собеседника зовут по имени. Вчера вечером, когда ефрейтор звонил, чтобы забить стрелку, он, кажется, представился «Шестопалов, ты должен помнить»… Или имя он все-таки называл? Увы, во время звонка ефрейтора на мой мобильный я рыдал слезами под самый популярный хит сезона, пьяный в дым. Хит назывался «Весна на Заречной улице». И был посвящен, да-да, Заречной улице мертвого города Припять. Слова у песни были очень душевные:



 

На этой улице отмычкой

Гонял по крышам я зомбей,

И здесь на этом перекрестке

Я с группой встретился своей…

 

Или следующий куплет — душевный такой! Вот послушайте:

 

Я не хочу судьбу иную,

На артефакт не променять

Лощину ту у Агропрома

Что в люди вывела меня!

 

Спросите, а чем мне эта старая песня так уж нравится, чтобы прямо рыдать? Так я вам скажу — тем, что она про мою биографию.

Это меня, меня вывела в люди лощина возле Агропрома. Как-то, за одно утро, я набрал артефактов на десять тысяч уев — были там и «бенгальские огни», и «кристаллы», и «светляки», и «лунный свет»… Да чего только не нашлось! Как будто во сне — тотальная сбыча мечт!

Все найденное в лощине у Агропрома я загнал торговцу по имени Зулус.

Да, тогда Зулус нагрел меня как пацана. Но даже на то, что я получил, я смог снять себе в поселке сносную хату с микроволновкой и работающей душевой кабиной, купить юзаную тачку и вообще перейти из категории «подающий надежды бездомный малолетний отмычка» в категорию «начинающий сталкер-добытчик, врастающий корнями в Призонье».

Впрочем, я отвлекся. Мы же говорили о Шестопалове, который вроде бы не назвал своего имени, а если бы даже и назвал, то я его не запомнил.

— Чего изволите? — спросила официантка Зина-Балда, вежливо, и как мне показалось, со значением, скалясь Шестопалову.

— Мне — воды. Если можно кипяченой… А то бабла совсем нету, — как-то сразу застеснялся он.

Мне стало жаль солдатика. Да и его честность меня приятно удивила. Большинство моих приятелей сталкеров лучше сдохнут, чем признаются, что у них «бабла нету». Будут до последнего изображать из себя олигархов в гриме и заказывать «гуава коладу» со всяким «май таем».

— Да не парься ты, Шестопалов. Я угощаю. Пиво здесь хорошее, особенно ирландское. Кофе тоже ничего, но надо заказывать турецкий, все остальные сорта наливают из кофе-машины, а она тут та еще… Да и позавтракать не грех, когда угощают.

— Я уже завтракал. Картохи отварил.

— Вас в казарме, что ли, совсем не кормят?

— Так-то кормят. Да я в отпуске сейчас.

— Если в отпуске, почему домой не уехал?

— Я бы уехал. Да вот бабла нету, — с обезоруживающей прямотой напомнил Шестопалов и его лицо, лицо простодушного громилы, вдруг исказилось неожиданной, но уже виденной мною гримасой детской какой-то плаксивости. — Я за этим и звонил вчера.

— Так чем же я могу помочь?

Я весь как-то внутренне собрался, приготовившись к просьбам, коих я слышал десятки, научить «жить по-сталкерски», «добывать артефакты и все такое». Мысленно я уже прикидывал, в каких выражениях ефрейтору отказать, чтобы повежливей и без обид. Или в каких выражениях дать совет очередному кандидату в сталкеры, чтоб не слишком его обнадеживать «подъемами» и сладкой якобы жизнью.

Однако Шестопалов заговорил совсем не о нашем стремном промысле.

— Тут такое дело, — начал он своим гугнивым голосом. — В общем, помнишь, что там было, в этом Пятом энергоблоке, так?

— Хрен забудешь.

— Помнишь того пидора… Бена или как там? Ученого? Ну, белого такого. В белой рубашке?

— В халате?

— Ага, в халате.

— Помню.

— А ту его лабораторию помнишь? Где я в такие как бы ворота был вставлен, ну?

— Естественно.

— Там рядом кабинет один был. Ну, этого Бена, или как там…

— Кабинет?

— Да. Помнишь?

— Ну, допустим.

— Так вот я там… ну… у черта этого… кое-что взял. Перед тем еще, как к вам с товарищем майором спуститься.

— «У черта этого» — в смысле у Вениамина Тау, да?

— Типа. У ученого! — подтвердил ефрейтор.

— А «взял» — означает «скоммуниздил»? — продолжал проявлять догадливость я.

— Ну, практически.

— И что теперь? Если пришел ко мне исповедаться, что, дескать, совершил грех воровства, так это не по адресу! Ближайшая церковь — храм Иоанна Предтечи в поселке Малеевка. Работает каждый день с десяти до восемнадцати, службы по воскресеньям.

— А чего мне исповедаться? — вдруг окрысился ефрейтор, будто я его обвинял. — Он меня, этот альбинос, значит, как подопытную крысу попользовал, а я у него даже взять ничего не могу? Это справедливо, ты считаешь?

Я вдруг подумал, что хотя воровство и не красит ефрейтора Шестопалова, все же в чем-то он прав. Например, в том, что действительно бывают такие расклады, когда «зуб за зуб, око за око». Да и с какой стати мне жалеть барахлишко зарвавшегося альбиноса, который сейчас небось валяется на пляже какого-нибудь Красного моря, дует манговый сок, слушает арабскую попсяру и радуется жизни, пока я тут мордуюсь?

— Да я не против, собственно, — спокойно сказал я. — Взял и взял.

Шестопалов успокоился так же быстро, как и вскипел.

— Мне надо, чтобы ты мне помог, Комбат. Сбыть кому-нибудь эти вот вещицы. Может быть, сам их возьмешь? Потому что я не разбираюсь во всей это фигне. А мне очень-очень срочно деньги нужны.

С этими словами он вывалил на столик передо мной содержимое своей спортивной сумки.

Я навел на резкость.

Так-так. Тут у нас три флэшки. Цена им копеечная.

Тут у нас что? Коробка с дисками. Все, за исключением одного, кажутся совсем новыми. Этому добру тоже цена ломаный грош в базарный день.

А это что? Похоже на внешний винт. Но в какой-то чудной защитной рубашке, что ли.

— Винчестер?

— Ну… Может, и винчестер, — сказал Шестопалов и посмотрел на меня искательно. По его глазам я понял: он не очень точно знает, что это такое.

— Где ты его взял?

— Там, в той комнате, компьютер стоял. А к компьютеру была эта фигня пристегнута.

— Ага… А ты не знаешь, что там?

— Да откуда?

— Ну, можно к ноутбуку было подсоединить и посмотреть.

— Откуда у меня ноутбук? — усмехнулся Шестопалов. — Я парень спортивный.

Я пожал плечами. Мне всегда казалось, что в наши тотально электронные времена ноутбуки есть у всех, даже у самых простых и простейших. Включая домашних хомяков, пруссаков и инфузорий туфелек.

— Ну так давай посмотрим, что там. Если что-то ценное — какая-то важная информация, например, или интересные съемки, — этот винт можно будет дорого продать. Деньги поделим пятьдесят на пятьдесят…

— Давай! Давай! — нетерпеливо заерзал на стуле Шестопалов. — А то меня мамка с сестренкой в Брянске ждут!

Бежать домой за ноутбуком было лень. Поэтому я поплелся с просьбой занять ноут к Хуаресу, в подсобку.

К счастью, заслуженный деятель хабарозакупочного промысла был на месте — делал отметки в какой-то ведомости и натягивал розовые резинки на неряшливые стопки денежных купюр.

Через пару минут я уже сидел рядом с Шестопаловым и делал судорожные попытки разобраться, есть ли хоть что-нибудь ценное среди уворованного ефрейтором из лаборатории Бена Тау барахла.

Увы и ах! Либо инфоносители были беспорочно чисты, либо закрыты, запаролены и вообще надежно защищены. В общем, ничего не читалось, кроме одного-единственного директория, где Тау, а это был его переносной винчестер, хранил любимые порноролики с разнузданными вислозадыми негритянками.

— Ну как? — с надеждой спросил Шестопалов.

— Как-как… Если мне удастся найти человека, который ломанет все эти пароли, если мне удастся посмотреть, какая масть у кота в мешке, которого ты мне принес, вот тогда, возможно, за это удастся выручить какую-нибудь живую наличность.

— Ну типа сколько?

— Без понятия. В районе пятисот уев… Ну, может, и больше.

Шестопалов смолк и засопел. Как видно, принимал какое-то важное для себя решение. И принял.

— Слушай, Комбат, а купи у меня все это, а? — Шестопалов обвел скругляющим жестом лежащие на столе фиговины и винчестер. — За… полторы штуки уев?

Я вытаращил глаза от этой наглости.

— Чего-о?

— Ну купи, а? — Шестопалов умоляюще посмотрел мне в глаза. — У меня времени нет дожидаться, пока вы все эти пароли сломаете, пока ты продашь кому-нибудь. Мне домой страсть как надо… Ну правда надо! А ты зато, ну, когда пароли сломаешь, сможешь это продать задорого.

— Ты осознаешь вообще, Шестопалов, — угрожающе начал я, стряхивая с плеч похмельное офигение, — что запросто может быть так, что на этом винте нет вообще ничего ценного? Осознаешь?

— Ну… Так-то оно может быть… Но интуиция мне подсказывает, что штука это ценная!

— Интуиция?

— Да, интуиция! — Ефрейтор Шестопалов был непрошибаем. И даже сделал умное лицо.

Я уже хотел было прочесть ему лекцию на тему «Как обстоят дела в реальной реальности и откуда берутся деньги», но вдруг… мне стало его по-человечески жаль. Вот просто накатило. До слез. И я, не давая себе опомниться, полез за бумажником. Отсчитал штуку. И через стол передал ефрейтору.

— Вот. Держи.

— Но тут только штука, — протянул Шестопалов, вдосталь пошуршав зелеными купюрами.

— Бери штуку, пока дают, товарищ ефрейтор. И имей в виду, что эту штуку я тебе даю просто потому, что люди должны помогать друг другу. Просто потому, что у меня из-за того, что я ишачу с утра и до ночи в Зоне, какие-то деньги водятся, а у тебя, судя по всему, нет. То есть с моей стороны этот жест — чистая благотворительность. Эти купюры — они, так сказать, идут в фонд помощи жертвам генетических экспериментов профессора Вениамина Тау.

Шестопалов подавленно молчал. А я продолжал поточить:

— У меня лично нет никаких интуиций по поводу этого винчестера, Шестопалов. Я попробую отдать его специалистам. Но чтобы отдать его специалистам, мне придется снова же заплатить деньги. Потому что специалисты — они, сука, ушлые. И деньги трындец как любят. Потом, если на этом винчестере что-то найдется, я попробую это «что-то» продать. А кому продать? Сразу мне приходит в голову только Рыбин. Помнишь такого крутого перца? Ну а если у Рыбина уже есть такой же винчестер? Или, по-твоему, что скоммуниздил ты не мог скоммуниздить сам Рыбин со своим спецназом?

Ответом мне было сосредоточенное молчание. Похоже, я плевал прямо в нежную ефрейторскую душу.

— В общем, хочешь — бери деньги. А не хочешь — сам возись с винтом, звони Рыбину, я даже телефончик тебе мобильный могу дать по дружбе. Напорешься на секретаршу — скажешь, что от Володи Комбата.

Дослушав меня, Шестопалов встал, сделал рожу кирпичом, сложил полученную от меня наличность пополам, заткнул ее в задний карман брюк и, ни слова не говоря, удалился.

Лишь только возле дверей «Лейки» он остановился, словно бы что-то припомнив. Обернулся ко мне. И, не глядя мне в глаза, сбивчиво пробормотал:

— В общем, спасибо. Ну и заодно досвидос.

«Досвидос» — это значит «до свидания», помнил я.

 

 

Эпилог

 

Наступал вечер и этот вечер отнюдь не обещал быть томным.

Отвалившись на спинку диванчика, я сидел за своим любимым столиком и ждал… да-да, Рыбина! И это ожидание пробуждало во мне ощущение дежавю, в простом народе известное как «где-то я все это уже видел».

В левой руке у меня был стакан с первосортным французским кальвадосом цвета меди. В правой руке дымила пузатенькая сигара — хоть я и не курю, купил ее втридорога чисто для понта.

На столе передо мной лежал тот самый винчестер, который я приобрел у обнищавшего ефрейтора Шестопалова. Но я не смотрел на него. Был физически не в состоянии — до того он мне остохренел.

А на неширокой сцене нашего бара, перед вечно фонящим микрофоном, репетировала свой номер певица Мышка. Да-да, такой у певицы был сценический псевдоним.

Мышку принесло в наши края ледяным ветром эмансипации от мамы и папы. История была стандартной: сама из провинции, не поступила в столичный Институт искусств им. Киркорова, на экономический поступать не стала из чувства протеста, в пух и прах рассорилась с родителями, уехала в никуда, искать счастья и правды жизни, и теперь распродает остатки качественного домашнего воспитания, а именно умение что-то там такое петь под аккомпанемент знающего десять тысяч песен синтезатора.

Уже две недели Мышка строила мне глазки и, что называется, не давала проходу. Как видно, я казался ей представителем той самой «реальной жизни», в поисках которой она смылась из шипящих шампанским столиц в эту задницу.

Скажу честно, мне Мышка совсем не нравилась. Точнее так: она, возможно, понравилась бы мне, если бы я был лет на десять моложе. А так… Хуже малолеток — только малолетки, прикидывающиеся взрослыми.

Мышка поправила прическу, отклячила попу (ей казалось, это страшно эротично) и, включив музыку для аккомпанемента, запела тоненьким девчачьим сопрано:

 

Мне любимый мой принес

Артефакт под самый нос

И сказал, что это лан-ды-ши!

Но меня не проведешь,

Он на ландыш не похож,

Артефакт — ведь он большой,

А ландыш маленький!

 

Все, кто был в ту минуту баре, заулыбались — песенка про ландыши, скажу по своему барному опыту, который у меня немалый, всегда собирает аплодисменты и такие улыбочки. А где аплодисменты-улыбочки — там и щедрые чаевые. Мышки на них живут, делают себе эпиляции и покупают пояса для чулок.

Тем временем настало время припева и Мышка принялась азартно горланить:

 

Ландыши, ландыши,

Сталкеру Вове приве-ет!

Ландыши, ландыши,

Белый букет!

 

На «сталкере Вове» я встрепенулся. Судя по тому воздушному поцелую, который мне послала певица со сцены, под «сталкером Вовой» имелся в виду я.

«Господи, избави нас от друзей, а с врагами я разделаюсь сам», — вспомнилось мне.

Собственно, к друзьям у меня претензий не было. За Тополя я по-прежнему готов прыгнуть в «воронку». А вот к мышкам — к ним претензии были. Так и вижу всю эту историю от «ландышей» до самого конца — обиды, пьяные истерики, требования, признания, опять пьяные истерики и хлопанья дверьми.

 

Пусть подруги говорят:

«Спать со сталкером нельзя»,

Но он весь очарование!

Артефактами без слов

Выражает он любовь,

Ох, скорей бы на свида-ни-е!

 

Певица Мышка извивалась, как гадюка, томно глядя в потолок и зазывно тряся своими крашеными локонами.

«Хрен тебе, а не свидание!» — зло подумал я.

Не то чтобы я не мог пойти навстречу по уши влюбившейся в меня писюхе. Просто когда я представил, как именно, с каким именно наигранным презрением она начнет рассказывать про школу, про поступление, про своего папу-козла и маму-дуру, как сразу после деревянного секса попросит чипсов, а доев их поинтересуется, что такое куннилингус, про который писали в журнале «Seventeen»…

В общем, я снова отвернулся к окну, возле которого как раз припарковался автомобиль настолько дешевый и малолитражный, что я сразу заподозрил в нем автомобиль Рыбина. Известного скромника и пропагандиста «жизни по средствам».

Потом посмотрел на винчестер — не исчез ли, пока я Мышку слушал?

Еще не хватало, чтобы он исчез после всех тех мучений, что мы с Синоптиком ради него перетерпели! К слову, Синоптик возился с этим винчестером добрых шесть дней. Даже помощь всероссийского клуба хакеров попросил! И стоило мне это удовольствие в два раза больше, чем я заплатил Шестопалову!

Но судьба вознаградила меня. На винчестере была техническая документация по генному процессору. Настоящая. Секретная. Не известная Рыбину. И Рыбин пообещал ее купить!

Это было бы здорово. Не только потому, что бабло — оно всегда побеждает зло. А и потому, что подтверждает поговорку, которая мне с детства нравится, про деньги, которые идут к деньгам.

 

И вот Рыбин сидел передо мной — такой же скрытный, опасный и деловой, как и когда-то давно, во времена моего романа с лихтенштейнской принцессой Ильзой. Только в ухе у Рыбина теперь был не бриллиант, а сапфир. Может, и поддельный сапфир, но такой же бездонный и черно-синий, какими бывают сапфиры настоящие («А вдруг это какой-то масонский знак? Который говорит о ранге масона? И то, что теперь сапфир, а раньше был бриллиант, говорит, что адепта повысили… Или, наоборот, понизили?»).

Формальности остались позади — Рыбин проверил информацию с винчестера на подлинность, остался ею доволен, и теперь мы говорили о моем гонораре.

— Опять, что ли, банковское золото потребуешь? Как в прошлый раз? — устало осведомился Рыбин.

— Нет. В этот раз выначиваться не буду с этим золотом. Если понты отбросить — геморрой один.

— А я тебя еще в прошлый раз предупреждал, — сказал Рыбин и скроил презрительную гримасу, — бери деньгами!

— Не предупреждал ты!

— Предупреждал.

— Рассказывай… В прошлый раз мы вообще, кажется, на «вы» были…

— А теперь вроде как старые друзья… Или вроде того. — Рыбин в полрта улыбнулся, словно бы показывая, что слово «друзья» для него ну практически ничего не значит.

«Кто бы мне сказал десять лет назад, что я буду числить в друганах представителя Организации! И не какого-то рядового, а крупного босса! Сволочь из сволочей! Убийцу из убийц! Упыря из упырей! Душителя свобод, гнобителя сталкеров и многое прочее. Смешно», — подумал я, но, конечно, промолчал.

— В общем, деньги на счет тебе перевести, так? — уточнил Рыбин, пряча винчестер в неброском кожаном портфеле под цвет туфель.

— Ага, бросай. Там разберемся, — вальяжно махнул рукой я. Мол, доверяю старому партнеру.

На самом деле я ему действительно доверял. Потому что не доверять мне было лень.

Однако после сделки Рыбин не заторопился уходить — как, я полагал, он непременно сделает.

Не брезгуя кухней сталкерской забегаловки, он подозвал Зиночку-Балду, которая третий день сияла свежим фингалом под глазом, заказал себе поесть и выпить.

Рыбин явно собирался задержаться в «Лейке» на ближайшие полтора часа. Я, однако, скрыл свое удивление. На всякий случай.

Тем временем на мобильник позвонил Тополь. Интересовался, можно ли ему присоединиться к нашему застолью. Рыбин не возражал.

А я — так просто был в восторге! Не видел его целые сутки, а это страшно долго по нашим меркам! И потом, лучше бухать с Тополем и Рыбиным, чем просто с Рыбиным. От ихних фээсбэшных шуточек через полчаса челюсти сводит, а в голове начинают роиться однообразные мысли: «Куда катится Россия, если ею управляют люди, начисто лишенные чувства юмора?»

Тем временем со сцены зазвучали уже знакомые мне слова:

 

Ландыши, ландыши,

Сталкеру Вове приве-ет!

Ландыши, ландыши,

Белый букет!

 

И Рыбин, повернувшись ко мне (раньше-то он пялился на певицу Мышку), одобрительно оскалился.

— Это про тебя, что ли, Комбат? — подмигнув, спросил он.

— Понятия не имею, — соврал я. — Я с ней плохо знаком!

Рыбин был явно обнадежен моими словами про непричастность к Мышке.

— А она симпатичная, — как-то очень по-хозяйски заметил он. — И декольте у нее такое, ну… грамотное. И чулочки эти… Сексуально!

— Ну, как по мне, так на любителя, — вяло отозвался я.

По Рыбину было сразу видно, что в заведения вроде «Лейки» его заносит нечасто. Иначе ни чулочками, ни торчащими над корсетом сиськами, ни прочими простецкими вокзальными трюками его было бы не пронять.

А дальше много чего было.

Явился гуляка Тополь. Уже навеселе и в надетой шиворот-навыворот рубахе.

Рыбин послал Мышке бутылку шампанского «Кристалл».

Мышка подумала, что бутылка от меня.

Рыбин выпил три раза по сто виски (не пойму, почему люди из Организации так привязаны именно к виски, а не, например, к коньяку?) и пошел танцевать «ча-ча-ча» в надежде покорить сердце Мышки.

Через пятнадцать минут чем-то рассерженная Мышка подошла к нашему столику и дала мне звонкую пощечину. За что?! До сих пор не пойму.

А Тополю позвонила Атанайя (та самая киевская телка, что до изнеможения поила его энергетиком) и принялась выпиливать Косте мозг явно непонятной ему проблемой…

Щека горела. Рядом зеленел лицом Тополь, в сотый раз повторяющий в трубку фразу «Конечно, я понимаю твои чувства, милая!»

Я окинул бар, где низко стелился тяжелый сигаретный дым, усталым взглядом. Мне было до ужаса тошно и скучно. И я не мог понять причины этой тошноты.

Я закрыл глаза: а вдруг полегчает, если на все это не смотреть? И мне… на самом деле полегчало!

Потому что перед своим мысленным взором я увидел… заплаканное и нежное лицо Лейлы, изысканно прекрасной и ни одной капельки не вульгарной танцовщицы из киевского кабаре «Овация». Лейла смотрела на меня с тоской и надеждой, как смотрела когда-то, когда мы засыпали лишь под утро, тесно-тесно обнявшись.

И вдруг меня осенило по вопросу «Что делать?» Не иначе как из ноосферы пришло!

Я извинился перед своими собутыльниками Тополем и Рыбиным и вышел на крыльцо бара.

На крыльце потрескивал морозец. Минус пять, не меньше. Я зябко поежился в своей футболке с надписью «Шайзе». Близоруко посмотрел в неосвещенную, черно-серую даль, где-то там Периметр…

Потом вытащил из кармана свой мобильный. И вдохнув полной грудью — для храбрости, — набрал номер Лейлы. Я знал, через полчаса у нее обычно начинается выступление, значит, сейчас она как раз в гримерке, надевает браслеты и пояс, застегивает особенный такой лифчик, обшитый золотыми монетками, а значит, мобильник еще не выключила.

Через десять гудков трубку наконец взяли.

— Можно я приеду? — спросил я любимую, пропустив приветствия, объяснения и прочие «как дела?».

— Приезжай, — приветливо ответила она.

 

Полковник Буянов выбрался из уютных, но душных бронированных недр своей командирской машины на базе старого доброго БТР-50 и с удовольствием вдохнул полной грудью холодный воздух Зоны.

По левую руку от него высились зловещие многоэтажки мертвого города Припять. Южнее из дымки выпирала приметная труба, главный ориентир для ЧАЭС вообще и Четвертого энергоблока в частности.

Впереди, остановившись, но не заглушив двигатели, коптила и фыркала густая цепь боевых машин. Среди них можно было видеть и отечественные БТР-100, и немецкие «Фухсы», и даже крошечные «Визели» — те самые, что проезжают и под столом.

Боевые порядки растянулись от окраин города (куда лезть совершенно не хотелось) через руины завода железобетонных изделий до колхоза, который Буянов уже привык вслед за сталкерами называть «Хиросимой».

Все уровни Зоны, которые войска Анфора оставили у себя в тылу, были уже «причесаны», как выражался подполковник Октябрев, и «оформлены», как говорил майор Филиппов.

Тому способствовали два обстоятельства.

Первое: Выбросов больше не было.

Второе: под видом понтонного парка ППС-2024 в Зону прибыли новейшие установки ПАНАКТ — подавители аномальной активности.

Большинство ПАНАКТов были стационарно развернуты на Речном Кордоне и на немногочисленных сухих пригорках Затона. Но три машины шли сейчас прямо вместе с командирским БТР-50 Буянова.

Выглядели они сюрреалистично. Над мощными четырехосными тягачами были подняты высокие телескопические мачты, формирующие букву П. Под перекладиной П болталась стальная сеть излучателя. В общем, по полю ехали этакие громадные футбольные ворота на колесном шасси.

Комично? Комично. Зато в створе излучения ворот, а излучали они прилично, рассасывались любые аномалии. Это были подлинные убийцы Зоны!

Буянов поднес к глазам бинокль и вперил острый взгляд в Четвертый энергоблок.

По прямой до него оставалось ровно пять километров и полковник был уверен, что теперь эти пять километров очень даже преодолимы.

— Ну что, товарищи незаконно вооруженные темные, пришло время делиться Монолитом с силами добра… — проворчал полковник себе под нос и улыбнулся рассеянной улыбкой человека, занятого любимым делом.

 


.

mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.024 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал