Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Преобладание спартанцев. — Возвышение Фив. — Восстановление могущества Афин




Мир. Спартанская гегемония

Несколько десятилетий подряд Спарта стояла во главе Греции. В одном только смысле Спарта действительно могла господствовать над этим чрезвычайно разнообразным и разрозненным миром: в ее распоряжении было небольшое, но постоянное войско, состоявшее из настоящих воинов, не просто прекрасно обученных и снаряженных, но и воодушевленных сознанием собственного достоинства. Слава, всюду предшествовавшая этому войску, удесятеряла его силы, и сверх того, спартанцы всюду в городах встречали более или менее сильную аристократическую партию, среди которой не было недостатка в выдающихся личностях. Что же касается большинства населения, то оно, как и после каждой большой войны, было искалечено, запугано, подавлено, да к тому же и Лисандр был в это время для Спарты наиболее подходящим человеком. Он, собственно, и был главным руководителем судеб Греции: около него группировались по городам вожди олигархической партии, все лично ему известные; и он в ближайшие годы после падения Афин играл точно такую же роль, на какую некогда имел притязания Павсаний, но только Лисандр был к ней гораздо более способен и умел подчинять окружающих действию своей личной тирании, прикрываясь именем Спарты.

Олигархия в Афинах

Афины представляли собой оригинальное зрелище. Положение афинского общества отчасти было подготовлено олигархическими клубами, давно уже существовавшими в Афинах. Пять высших должностных лиц, которым без дальних околичностей было дано спартанское название эфоров, побудили народное собрание, еще находившееся под гнетом только что перенесенных страданий, к выбору 30 человек, которые должны были одновременно и управлять Афинами, и набрасывать план нового государственного устройства. Совет был оставлен в прежнем виде, но не смел и пикнуть, потому что спартанский гармост с отрядом войска занимал Акрополь да, кроме того, в распоряжении олигархов состояло известное количество наемников, большей частью чужеземцев, всегда готовых на всякое насилие. Эмигранты, возвращавшиеся в Афины, ликовали. Вскоре дело дошло до того, что насилия стали совершаться уже не по политическим причинам, а по чисто личным побуждениям, по ненависти, корыстолюбию и другим низким пристрастиям. При этом утонченная злоба правителей доказывалась и на практике: так, например, 30 правителей ввели в обычай, чтобы все насильственные меры, принятые по их приказанию, приводились бы в действие именитыми гражданами, которых правители этим путем хотели опорочить в глазах народа и вынужденным участием в их злодействах заставило перейти на свою сторону.

Террор олигархии

Большим счастьем было то, что среди этих тридцати правителей ни один не пользовался своей неограниченной властью с безусловным авторитетом: власть эта дробилась между двумя умными злодеями, Критием и Фераменом. Последний, принимавший личное участие в недавних мирных переговорах в Спарте и в главной квартире войск, осаждавших Афины, отлично знал афинский народ: цель его заключалась в том, чтобы создать прочное положение, постепенно подготовить почву для олигархии в самом народе. Он стремился к тому, чтобы привлечь на сторону аристократического государственного устройства всех зажиточных граждан, т. е. те 3 тысячи человек из высшего слоя афинского населения, которые имели возможность из собственных средств запастись полным вооружением гоплита.



Пир в богатом греческом доме. Изображение с аттической вазы.

Этот Ферамен по складу ума был человеком государственным; Критий же, наоборот, весьма способный, но жесткий и дурной человек, который не затруднялся с величайшим цинизмом заявлять, что «где сила занимает место права, там следует силой и пользоваться». Быть может, он был прав; мудрено было переделать старую демократию в олигархию путем полюбовных соглашений и тонкостей. Более же всего он признавал необходимым установление единства среди тридцати правителей. И вот, с необычайной дерзостью готового на всякое преступление человека он приказал схватить Ферамена у подножия алтаря, который находился в помещении совета, произнести над ним смертный приговор и свести его в тюрьму, где ему тотчас же был поднесен кубок с ядом.

Падение коллегии тридцати

Но эта победа террористической партии вскоре привела к такому положению, когда, по весьма меткому выражению одного историка, сам страх уже внушает мужество людям. Правители составили список 3 тысяч граждан, которым могли доверять; этим благонадежным оставили оружие, между тем как все прочие граждане были обезоружены. Последних стали постепенно выселять из города; многие из них были даже тайно казнены. Свободное слово само собой замерло на устах у всех, а там, где оно случайно доносилось до ушей правителей, дерзнувший открыто высказаться вскоре испытывал на себе их тяжелую руку. Так, о Сократе было донесено, что он сказал: «Плох тот пастух, который свои стада сокращает». Его призвали к ответу, и один из тридцати намекнул, что ему не мешает поостеречься, «а не то может случиться, — добавил он с напускным остроумием, — что и ты попадешь в число сокращаемых». Начинаются побеги из Афин; бегут сотнями, а спартанское правительство запрещает своим союзным городам принимать у себя беглецов из Афин. Но из числа этих союзных городов Фивы и Коринф были и без того раздражены грубостью и бесцеремонностью, с которой спартанцы пользовались своим главенством; даже в самой Спарте староспартанская партия была крайне недовольна своеволием Лисандра, который по личному произволу разрешал все вопросы внешней политики. Ввиду этого недовольства большое количество афинских беглецов собралось в Фивах. Среди них находился и Фрасибул — человек, пользовавшийся влиянием. Когда около него собралось достаточное количество афинян, он перешел вместе с ними границу Аттики и воспользовался удобным случаем, чтобы овладеть весьма удобно расположенной горной крепостью Фила. Жалкому правительству тридцати не удалось выбить афинян из этой крепости и, пока они пытались укрепить свое положение в Афинах, Фрасибул в одну ночь перешел расстояние, отделявшее Филу от Пирея, и там укрепился в храме Артемиды. Сторонники тридцати под началом Крития двинулись против Фрасибула. Произошла схватка, в которой Критий пал, а его сторонники отступили в Афины. Здесь, однако, между ними произошел раздор: часть из коллегии тридцати удалилась в Элевсин, а оставшаяся стала в Афинах ждать спартанской помощи. Помощь эта пришла. Войско вел сам Лисандр, его брат Либий, а немного позже появился один из царей, Павсаний, которого завалили жалобами афинские граждане, расположенные и к Спарте, и к аристократическому строю. Все они имели полное право жаловаться, потому что правление тридцати в своем ослеплении не щадило и этих людей. Положение дел, установившееся в Афинах, в сущности, было весьма выгодным для спартанских интересов: олигархия в Элевсине и демократия в Афинах… Спартанцы решили оставить дело на произвол судьбы и не препятствовать Фрасибулу занять Афины, между тем как остаток сторонников тридцати утвердился в Элевсине, в 4 часах пути от Афин. При этом спартанские вожди, не ладившие между собой, выказали себя очень неискусными политиками: им пришлось убедиться, что город Афины легче было обратить в «овечье пастбище», как того некогда желали коринфяне, нежели в подчиненный город, покорный велениям Спарты. В самое короткое время олигархи были окончательно сломлены, а древнее территориальное единство Аттики, равно как и солоновское государственное устройство, восстановлены (403 г. до н. э.).



Восстановление демократии. 403 г.

В высшей степени способным в политическом смысле, как и в высшей степени умеренным выказал себя в этом случае афинский народ и те мужи, которые приняли на себя заботы по общественному управлению во время этого кризиса; и даже возможно, что они действовали по соглашению с влиятельнейшими представителями умеренной партии в Спарте. Уничтожено было все, что произошло во время правления тридцати, пересмотрены были все законы, что было также некоторой уступкой по отношению к спартанцам, и демократия ограничена настолько, что было постановлено: никакое решение совета или народного собрания не должно быть приведено в действие иначе как на основании закона.

Дионис. Античный мраморный бюст.

Артемида. Античная мраморная статуя, известная также под названием «Диана Версальская».

В то же самое время была провозглашена полная амнистия, и все выборные присяжные, вошедшие в состав восстановленной гелиеи, должны были дать обязательство в том, что будут ее соблюдать. Все это совершилось в течение одного года, и архонтство Евклида (он придал свое имя и самому году) получило вследствие этого весьма важное значение (403 г. до н. э.).

Возможно, что такому обороту дел способствовали всякие личные отношения, а особенно то обстоятельство, что спартанскому правительству крайне докучала вся эта возня со всевозможными интригами, которыми была переполнена жизнь всех греческих государств: Спарта довольствовалась уже тем, что город Афины на долгое время был теперь исключительно предоставлен заботам о своем внутреннем устройстве; и действительно, Афины за это время как бы вовсе не участвовали в политической жизни Греции. Однако в 339 г. до н. э. там случилось крупное, выдающееся по значению событие, которое, впрочем, гораздо более привлекло к себе внимание потомства, нежели было замечено современниками. Речь идет о знаменитом процессе философа Сократа.

Софистика

И в Афинах, конечно, это событие выделялось из ряда обыкновенных, т. к. чудак-«софист» Сократ, сын Софрониска, был личностью весьма известной. Это был истый афинянин, никогда не покидавший своего города, кроме тех случаев, когда он должен был выступать в поход вместе с другими, несшими обязательную военную службу. Так его видели под стенами Потидеи, при Амфиполе, при Делии. Подраставшему поколению афинян он, может быть, и был несколько более чуждым, однако все знали, что он во время суда над полководцами в 406 г. до н. э. и при тридцати тиранах не раз выказывал себя неустрашимо мужественным и независимым в своих мнениях, и в одной из комедий Аристофана, «Облака», карикатура на Сократа набросана так метко, что должна была несомненно врезаться в сознание толпы. Фукидид очень умно и очень верно называет войну «суровым учителем»; это выражение оказывается особенно верным в тех случаях, когда война по продолжительности и значению походит на Пелопоннесскую войну, и действительно является «суровым учителем» в том смысле, что разрушает всякие идеалы. Она беспощадно вынуждает человека ограничиваться одной грубой действительностью, а Пелопоннесская война разразилась именно в такое время, когда греческая жизнь, особенно в Афинах, витала в очень высоких сферах. Сам способ демократического правления — правления, убеждающего путем разумных доводов, — уже побуждает к критике, к различению действительно существующего от того, что существует только в воображении, и прямым выразителем этого критического духа представляется Еврипид в своих произведениях (жил в 480–406 гг. до н. э.). Он не мог тягаться на поприще поэзии с современными ему трагиками Эсхилом и Софоклом; нечасто выпадала на его долю награда за его поэтическое творчество, но он далеко превосходил их по непосредственному влиянию на толпу. Этой популярностью он был обязан тому, что сам лишь весьма немного возвышался над толпой обыкновенных смертных. Он мыслит, философствует или рассуждает, как они. Он проявляет себя то верующим, то легкомысленным, а нередко и чувствительным и даже воодушевленным, как и все люди толпы.

Кратеры для смешивания вина

Это направление, которое всюду вносило свое критическое отношение к традициям и тесно связанным с ними религиозным гипотезам, и называют софистикой, хотя и ранее уже слышали о софистах, о «мужах мудрости « по профессии, об учителях и преподавателях «мудрости», хотя довольно трудно определить, что именно подразумевают под этими двумя словами. И тогда между этими мудрецами были хорошие и дурные люди, благородные и своекорыстные, глубокие мыслители и поверхностные, ничтожные шуты. В числе выдающихся софистов следует упомянуть о Протагоре из Абдер, Горгии Леонтинском с Сицилии и Продике Кеосском. Первому принадлежит изречение: «человек, представляет собой меру всего существующего «, которое включает в себя основную мысль учения софистов. При этом Протагор выражался о богах, что он не знает, существуют ли они, и если они действительно существуют, то он об их существе не имеет ни малейшего понятия. В Афинах, где он преподавал, среди сословия жрецов ему не нашлось места, и его просто изгнали из города как безбожника. Горгии Леонтинский особенно выделялся среди софистов своим искусством изложения, и когда в 424 г. до н. э. он явился в Афины в качестве посла от своего родного города, то это его пребывание в столице Аттики оставило неизгладимую память у всех, кто проявлял расположение к высшей и утонченной образованности. Продик Кеосский в некотором смысле был популярнейшим из софистов, и его аллегория о Геракле, пришедшем на распутье, сохранила свой нравственный смысл до нашего времени. Нетрудно видеть, и особенно ясно это заметно в творениях весьма в политическом смысле консервативного Аристофана, как под влиянием этого духовного направления многие порвали с прежними наивными верованиями в богов и как вследствие того, что они не могли выразить своих вольнодумных мнений во всеуслышанье, двуличие вторглось в их жизнь. Честный, по старинке верующий, строго нравственный патриот, подобный Никию, который мерилом всего существующего считал не свой личный произвол, а и законы божьи, и обычаи родного города, — к такому человеку люди, подобные Алкивиаду, Критию, Ферамену или Лисандру относились уже с насмешкой и пренебрежением. Это настроение широко распространилось в обществе. Оно стало модным настолько же, насколько материализм в прошлом или даже в нынешнем столетии. А во всем том, в чем это настроение не согласовалось с существующими воззрениями, новейшие мудрецы старались отделаться ловко вывернутой фразой, путем диалектики и риторики, которыми софисты усердно занимались и при посредстве которых, по меткому замечанию древних, они учили искусству «обращать слабейшую речь в сильнейшую».

Сократ

Наиболее опасным в этих настроениях было то, что в них была частичка истины и справедливости, и главной заслугой Сократа было именно то, что он сумел сохранить это для человечества. Он родился в 469 г. до н. э. и был сыном простого скульптора, каких было много в Афинах. Мать Сократа была повивальной бабкой. Первоначально он тоже занимался скульптурой, а затем под влиянием мощных духовных побуждений времени вступил на дорогу, для которой на современном языке нет определенного названия: он занялся философствованием, исканием мудрости и истины. Этому исканию он тем более мог предаться, что сумел ограничить свои потребности наименее возможным: «К божеству, не имеющему никаких потребностей, — так утверждал он, — более всего приближается тот, кто умеет наиболее ограничить свои потребности».

Сократ. Античный мраморный бюст

Не подлежит никакому сомнению, что этот замечательный человек был проникнут влечением к истине, к полному самосознанию и к согласованию самосознания с волей, и проникнут в такой степени, что духовная сторона преобладала над всем его существом.

Афродита Милосская

Оригинал этой античной мраморной статуи хранится в Лувре.

Аполлон Бельведерский.

Оригинал этой знаменитой античной мраморной статуи хранится в Ватикане.

Прекрасно характеризует Сократа известный случай, когда один из самых восторженных поклонников запросил Дельфийского оракула о своем учителе и получил ответ, что «ни один из эллинов не может по уму тягаться с Сократом». Но Сократ не поверил божеству, которое говорило устами оракула, и всем своим философским рассуждениям придавал такую странную форму, как будто искал человека, который бы очевидно был умнее его. При этом поиске, который привел его к чисто афинскому оспориванию всех и каждого, он пришел к парадоксальному, весьма знаменательному положению: «Иные, — говорил он, — считают себя знающими даже то, что им вовсе неизвестно; я же, по крайней мере, твердо знаю одно — что ничего не знаю». И это положение послужило как бы первым шагом к действительному, осязательному знанию и полному познаванию. Излюбленной предшествующими исследователями натуральной философии Сократ избегал, решив, что она не может привести его к выводам, которых он добивался, и он обратился к этике, к созерцанию человека и его обязанностей, стараясь в этой области добиться верных определений. Это привело его к беспощадной критике обычного миросозерцания. В своем философском учении он ясно различал четыре стороны: положительную и отрицательную, созидательную и критическую. Этой последней он дал название иронии, а положительную сторону в шутку сравнивал с ремеслом своей матери, т. к. она предназначена вызывать к жизни здравые понятия о вещах. Он назвал эту сторону своей маевтикой. Наиболее важным выводом из всех его этических воззрений следует считать выдвинутое им положение: «Добродетель сама по себе есть знание. Тот, кто уяснил себе ее сущность, сущность всего доброго, уже должен быть добродетельным». И в нем самом теоретическая и практическая стороны находились в гораздо большем соответствии, чем когда-либо до того времени в ком-либо из смертных.

Деятельность Сократа

Невозможно представить себе исследования помимо книг и учительской, проповеднической деятельности — без университетской или церковной кафедры. Сократ же просто пользовался свободными формами отношений и общественной жизни в современных ему Афинах, стараясь многих привлечь к участию в его собственной духовной деятельности. С каждым приходившим к нему и с теми, от кого он надеялся услышать нечто дельное, Сократ вступал в беседу и спор, причем многие люди самых разнообразных наклонностей, например, Платон и Ксенофонт, Алкивиад и Критий, вскоре уже поняли, что можно извлечь из общения с этим своеобразным мыслителем. Наиболее своеобразным в нем было то, что он не стремился ни к одной из обычных человеческих целей, не брал за свои занятия никакой платы и вовсе не желал быть софистом, т. е. учителем мудрости по профессии. При этом бросалась в глаза его внешность, лицо, напоминавшее Силена, умные большие глаза. Вскоре он всем стал известен в Афинах, где и без того все полноправные граждане так часто встречались, что все сколько-нибудь выдающиеся люди наверняка были лично знакомы.

Смерть Сократа

Конечно, подобные знакомства были весьма поверхностны: по-настоящему понять такого человека могли очень немногие. А что большинство знало Сократа весьма поверхностно, доказывается той комедией Аристофана, в которой он был выведен на сцену в качестве представителя того самого учения, против которого боролся. Он предстает перед зрителями ярым софистом, которому ничего не стоит доказать, что сын должен сечь отца. Но эти нападки Аристофана не повредили философу, и он еще четверть века продолжал свою деятельность. Он был женат, и у него были сыновья. Частная домашняя жизнь не была доступна афинскому гражданину, и о Сократе слышно и во время суда над полководцами, и во время правления тридцати тиранов, которым он был особенно неудобен. До серьезного столкновения между тиранами и этим представителем свободного слова не дошло только потому, что олигархия пала очень быстро, и только после восстановления демократии на Сократа, уже переступившего предел старости, была подана жалоба.

Существенные поводы к подаче этой жалобы недостаточно известны. По существу выдвигаемых претензий и по тому, что известно о лицах, являвшихся инициаторами судебного процесса, можно прийти к заключению, что эта жалоба исходила из староафинской демократической среды: «Сократ не верит в богов — покровителей города, вводит новые божества и портит юношество». Суд был чисто тенденциозным. В лице Сократа, который неодобрительно отзывался о некоторых основных учреждениях афинского государства, например, о замещении должностей по жребию, хотели, видимо, поразить всех недовольных или, может быть, дать им некоторое предостережение. По крайней мере, из всего хода процесса с полной очевидностью явствует, что Сократ весьма легко мог бы избегнуть своей участи. Ему стоило только смиренно покаяться, подобно всем другим обвиняемым, перед судом гелиастов — сборищем самых простых афинских граждан. Он этого не сделал, а напротив, воспользовался этим случаем только для того, чтобы во всеуслышанье возвестить новую, великую истину, а именно — что существует возложенная божеством на него и на всякого другого человека безусловная, непременная обязанность, которую следует почитать выше всякой политической прихоти. «Я буду повиноваться богу, а не вам!» — воскликнул он в заключение своей защитной речи, и хотя эта мысль должна была показаться массе простых афинских граждан мятежной, обвинительный приговор был вынесен лишь весьма незначительным большинством. Этот факт может служить доказательством того, что в Афинах еще умели ценить свободу слова, а может быть, даже и того, что новые идеи уже успели пустить глубокие корни. Только тогда, когда Сократ с явной насмешкой отнесся к аттическому закону, допускавшему различные снисхождения в пользу осужденного, смертный приговор был произнесен значительным большинством, и едва ли какой бы то ни было суд мог бы поступить иначе в данных условиях. Но еще до приведения приговора в исполнение Сократу предоставлялась возможность спастись. Ни одна казнь не могла быть совершена в дни древнего панионийского празднества в честь Аполлона — в то время, когда отплывший в Делос корабль с афинскими феорами (священными послами) находился на пути к острову и обратно в Афины. Притом никому из друзей Сократа не препятствовали посещать его в темнице и, судя по этому, есть основание предположить, что в правящих кругах ничего не имели бы против того, чтобы Сократ избег смертной казни посредством бегства или добровольного изгнания. Партия, признававшая деятельность Сократа вредной, была бы гораздо более довольна подобным исходом, чем той геройской смертью, которой он увенчал свой величавый, спокойный и уверенный образ действий. Но Сократ и не подумал избегать смерти. В стенах афинской тюрьмы произошла та неописуемо торжественная сцена, которую так трогательно описывает Платон, называя Сократа «лучшим, справедливейшим, мудрейшим из людей». Смертью, которой он не искал, но которую свободно принял, мудрец запечатлел святость обязанности повиноваться законам родной земли и неколебимость своих убеждений (399 г. до н. э.).

Эта смерть, в кругу ближайших к Сократу людей представлявшаяся громадным событием, была едва замечена среди течения жизни большого города и вскоре забыта. Почти смешно слышать, когда говорят, будто афиняне впоследствии оплакивали смертный приговор, произнесенный над Сократом. Не следует забывать, что не афиняне присудили Сократа к смерти, а афинский суд присяжных, и, надо полагать, каждый гелиаст подал свой голос на основании той клятвы, которую они приносили, вступая в должность: «Клянемся судить по законам, а в тех случаях, где нельзя применить закон — по чистой совести». Но люди, подобные Сократу, не от афинского суда присяжных получают свое оправдание. Не только в Афинах, но и во всей Греции смерть Сократа была замечена только в немногих кружках мыслящих и ученых людей.

Гнет спартанского господства.

Демократическое правление утвердилось в Афинах, не приведя к столкновению со Спартой. Афины не тревожили Спарту, и в течение целого двадцатилетия спартанцы беспрепятственно поддерживали свое господство над всей Грецией. Эта гегемония держалась не на общем довольстве подчиненных ей государств и городов, а более напоминало чужеземное господство. Во многих местах небольшие отряды спартанского войска под командой гармостов, как правило, людей простых и малообразованных, поддерживали господство незначительной кучки местных олигархов и тем самым способствовали не только многим насилиям со стороны олигархии, но и широко распространяющейся порче нравов. К тому же каждый спартиат в городах, занятых спартанскими гарнизонами, привыкал смотреть на себя как на господина и повелителя, вследствие чего всюду существовало полное бесправие, невольно заставлявшее сожалеть о прежней афинской гегемонии. Разумеется, у спартанцев всюду были свои добровольные шпионы, и они своевременно узнавали, где именно недовольные пытались сплотиться для того, чтобы произвести насильственный переворот. Пока во главе спартанского управления стоял зоркий и энергичный Лисандр, он умел заранее предвидеть и предупреждать все опасности. Так, например, не ушел от его руки опасный враг Спарты, Алкивиад, который пал от предательской стрелы во владениях сатрапа Фарнабаза. Алкивиада устранили из опасения, что он мог бы воспрепятствовать выполнению большого плана, к осуществлению которого при помощи Лисандра готовился старый союзник Спарты — Кир Младший.

Персидские дела. Артаксеркс II и Кир

Брат Кира, Артаксеркс II, еще в 404 г. до н. э. вступил на персидский престол. Кир Младший принадлежит к числу немногих личностей позднейшего персидского мира, способных возбудить к себе живейший интерес. Он известен не только по имени, но и по отзывам очевидцев, лично знавших его. После несчастного для афинян сицилийского похода наступило время для Персии вступить в войну, столь гибельную для эллинского мира, и Кир с величайшей готовностью начал борьбу с ненавистными Афинами. Он не только горел желанием отомстить за все зло, которое афиняне когда-то сделали Персии, но и одновременно питал гораздо более обширные планы, мечтая о восстановлении древнеперсидского могущества и величия. С братом он жил не в ладах и однажды дерзнул в такой степени прогневить царя, что его смогло спасти только преобладающее влияние царицы, их общей матери. Артаксеркс был настолько слаб, что вновь отправил его в Сарды, в его сатрапию. Но, конечно, сообразно общепринятым воззрениям всех восточных монархий, Кир, провинившийся и навлекший на себя подозрение брата-царя, должен был постоянно опасаться за свою жизнь. И вот он задумал свергнуть своего брата с престола, и, твердо уверенный в том, что Спарта поможет ему в выполнении этого намерения, надеялся на успех своего замысла. Это и было прелюдией к знаменитому походу греков в Персию.

Битва при Кунаксе.

Продолжительная Пелопоннесская война очень многих греков во всех местностях Эллады выбила из обычной колеи и таким образом способствовала развитию наемничества на военную службу, которое еще до войны в некоторых местностях, например, в Аркадии, было делом обычным. При помощи такого наемного греческого войска Кир Младший и задумал осуществить свой план. 13 тысяч греков-наемников собрал он под свои знамена и присоединил к гораздо более многочисленному варварскому войску. Наиболее влиятельным начальником греческого отряда был бежавший из Спарты Клеарх, которого Ксенофонт изображает способным и мужественным военачальником. Он был изгнан из отечества, но спартанское правительство, тайно поддерживавшее с Киром отношения, не противилось тому, чтобы Клеарху было поручено начальство над греками. Поход, весьма опасный для греков, вскоре закончился неудачей, в которой большинство персов было почти уверено. В нескольких днях пути от Вавилона, при деревне Кунакса, на левом берегу Евфрата, войско Кира сошлось с царским войском, при котором находился сам Артаксеркс. Это войско было громадно по численности; однако и здесь, и с гораздо большим блеском, чем в великих битвах Персидских войн, выказалось военное превосходство греков. Неприятель не выдержал их натиска и бежал как стадо баранов перед хорошо обученными воинами, которыми командовал Клеарх. Но на результаты битвы это не повлияло. На другое утро после битвы, из которой греки вышли победителями, они узнали, что в центре сражения между обоими братьями, царем Артаксерксом и Киром Младшим, и их ближайшей свитой произошла ожесточенная схватка, в которой Кир был убит. Положение греков-победителей оказалось вдруг совсем безнадежным. Дальнейший ход событий продемонстрировал полную несостоятельность персидских порядков и доказал, что та неподражаемая нравственная сила греков, на которой, главным образом, и основывал свои расчеты потерпевший неудачу Кир, должна была в конечном счете привести к победе.

Греческие всадники. С барельефов Парфенона

Низкое коварство сатрапа Тиссаферна лишило греков всех их начальников, и они очутились за много километров от родины в самом отчаянном положении. У них не было ни проводников, ни кавалерии, ни продовольствия. Казалось, что они обречены на неизбежную гибель посреди враждебной им страны. Но, к счастью, порядки в Персидском царстве оказались настолько плохими, что при всем своем военном могуществе оно не в силах было уничтожить 10-тысячный отряд греческих воинов. Греки избрали себе новых начальников, и, преодолев нескончаемое множество препятствий, достигли все же берегов «гостеприимного» Черного моря, усеянного греческими колониями. В Трапезунде они принесли жертву Гераклу и Зевсу-спасителю и по эллинскому обычаю отпраздновали свое избавление от опасности большими воинскими играми и спортивными состязаниями. Эта экспедиция самым блестящим образом доказала, какими превосходными качествами Эллада наделяла своих сынов, и служит замечательным примером эллинского единства в такое время, когда на греческой почве все было полно тайной злобы и явных междоусобий.

Едва ли соглашение со Спартой, давшей Киру возможность осуществить свой мятеж, приняло бы какие-либо более определенные формы впоследствии. Если бы попытка Кира окончилась удачей, то, вероятно, малоазийские греческие города были бы возвращены Персии, а господство Спарты надолго утвердилось бы над всей европейской Грецией. Но неудача повлекла за собой естественные последствия: к Спарте при персидском дворе стали относиться враждебно, и, напротив, весьма охотно принимали всяких интриганов из враждебных Спарте греческих городов. С другой стороны, спартанцы получили возможность воочию убедиться в жалком положении воинской силы Персии. Политические условия окончательно изменились, когда сатрап Тиссаферн, враг Кира, вернулся в свою сатрапию и стал готовиться к завоеванию ионийских городов. Для спартанского правительства защита этих городов стала непременной обязанностью. Спартанские войска появились в Азии, и возвращавшиеся из своего похода наемники Кира послужили им желанным подкреплением.

Спарта. Царь Агесилай

Эта политика стала проводиться более решительно при новом спартанском царе Агесилае. Это был один из немногих спартанских царей, личность которого предстает в точном описании современников: небольшого роста, некрасивый, на одну ногу хромой сорокалетний мужчина, очень привлекательный по характеру, чрезвычайно простой в жизни, очень остроумный и в то же время превосходный воин и искусный дипломат, пожалуй, еще хитрее самого Лисандра, который тем временем вынашивал далеко идущие планы. Будучи сам Гераклидом, но не из царского рода, он задумал добиться того, чтобы при посредстве народного избрания царское достоинство могло быть доступно всем Гераклидам, следовательно, и ему. Однако удовлетворение его честолюбивых желаний оказалось невозможным, и он задумал править царством через лично ему обязанного Агесилая, в котором он опять-таки жестоко ошибся. В этих видах, в 398 г. до н. э., Лисандр даже сумел возвести Агесилая на трон при первом удобном случае и даже в обход действовавшего порядка престолонаследия.

Поход Агесилая в Азию

Греческие всадники. С барельефов Парфенона

Агесилай, которому тотчас по вступлении на престол удалось подавить весьма опасный заговор низших, угнетенных классов народа против знати, решил эти опасные силы использовать для реализации определенной цели и ради этого создал целый план внушительной внешней политики. Он собрал отличное войско и приготовился к чисто национальному, общеэллинскому походу. Впервые появилось в спартанской политике нечто романтическое: Агесилай решился посадить свое войско на корабли в той самой Авлиде (в Беотии), откуда Агамемнон некогда пустился в свой легендарный поход против Трои.

Прибыв в Азию, Агесилай занял там весьма видное положение. Он ловко отделался от Лисандра и заставил его уважать себя. С какого рода противниками ему приходилось иметь дело, можно видеть по тому характерному обстоятельству, что один из двоих местных персидских сатрапов ежемесячно платил Агесилаю известную сумму только за то, чтобы тот не воевал в пределах его провинции. Между тем Агесилай стал готовиться к настоящим завоеваниям и зимой 396/395 г. до н. э. принялся в Эфесе за обширные приготовления к походу внутрь Персии. Однако выполнение этого замысла, по крайней мере под спартанским руководством, почти тотчас же оказалось невозможным. При персидском дворе нашлись необходимые денежные средства и ловкий эллин, и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать в Греции вооруженное восстание, которое и вынудило Агесилая вернуться в отечество. «Для того, чтобы произвести это чудо, — говорил насмешливо Агесилай, — достаточно было тридцати тысяч стрелков!».[27]

Бронзовая спартанская монета.

В центре палица Геракла, по кругу венок.

Коринфская война

Тимократ из Родоса отправился с этими «стрелками» в Фивы, Коринф, Аргос, где и без того довольно было поводов для недовольства Спартой. Оказалось, что и на Афины можно было рассчитывать. Прежде всего разразилась война между Спартой и Фивами. Перед вратами беотийского городка Галиарта пал Лисандр (395 г. до н. э.), и останки этого знаменитого воина и вождя аристократической партии пришлось выкупать у победителей при посредстве позорного для спартанцев договора. Эта удача Беотии послужила для других больших городов вместе с примкнувшими к ним меньшими городами сигналом к восстанию. Коринф принял на себя руководство этим движением, и там собралось войско новой коалиции, которое быстро направилось к Спарте для того, чтобы, по выражению одного коринфского оратора, «сжечь шершня в самом гнезде его». Спартанцы оказались достаточно сильными для того, чтобы одержать над союзными войсками победу при Немее (июнь 394 г. до н. э.). Победа вывела спартанцев из затруднительного положения; однако к Агесилаю уже было отправлено предписание — немедленно возвратиться из Азии в отечество, которому угрожала неминуемая опасность. Агесилай повиновался. Быстро перейдя с войском через Фракию, Македонию и Фессалию, он достиг Беотии. Он сознавал, что ему надо будет мечом проложить себе дорогу в Пелопоннес сквозь ряды стройного союзного войска. И вдруг он узнал, что его зять Писандр с 120 триерами при о. Книде вступил в битву с персидским флотом, которым командовал афинский выходец Конон, потерпел поражение и сам пал в битве (август 394 г. до н. э.). Он скрыл дурную весть от своего войска и двинулся вперед. При Коронее, на большой дороге, пролегающей через Беотию, он вынужден был принять неизбежную битву. Произошла ожесточенная сеча между фиванскими и спартанскими гоплитами, которые, по описанию Ксенофонта, «сходились, сшибались щитами, рубились, убивали и падали мертвые», и окончилась победой, которая открыла Агесилаю путь к Истму.

Шесть лет тянулась эта война, при переменном счастье и всяких случайностях, и получила название Коринфской потому, что Коринф был главным центром всех военных действий. Озлобленные противники при довольно равных силах не могли прийти к примирению, и потому случилось нечто совсем невероятное: мир был предписан обеим сторонам персидским царем (387 г. до н. э.). Анталкиду, ловкому посреднику, отправленному спартанцами в Сузы, вновь удалось переманить персидский двор на сторону Спарты. Расположение Персии было куплено формальным отречением Спарты от всякого общения с греческими городами в Азии. С другой стороны, все большие и малые города в Элладе были объявлены вполне автономными — следовательно, этим самым были уничтожены все союзы. Этим путем Спарте, как городу, владевшему двумя большими землями — Лаконией и Мессенией — была обеспечена гегемония. Внешняя форма этого мирного трактата была в высшей степени унизительна для эллинской национальной гордости. «Царь Артаксеркс за благо рассудил», — так начинался этот документ и заканчивался угрозой войны против всех тех, кто вздумал бы не принять этого мира. Афиняне, которым за несколько лет перед тем (393 г. до н. э.) удалось на персидские деньги восстановить стены своего города, подчинились условиям этого мира, тем более, что по трактату они получали кое-какие новые приобретения: острова Лемнос, Имброс, Скирос. Согласились на мир и фиванцы, после того как Агесилай пригрозил им, что будет действовать по отношению к ним на основании заключительной статьи договора. Этот Анталкидов мир, рассчитанный на прирожденное стремление греческого народа к разъединению, еще раз подкрепил гегемонию Спарты. Ближайшим последствием этого трактата было почти повсеместное возвышение олигархической партии. Между двух строев спартанских воинов предводители демократической партии направились из аркадского города Мантинеи в изгнание, а само население города, после срытия стен, было распределено по нескольким деревням. Самой дурной стороной этого трактата, подписанного персидским царем, было то, что его редакция была изложена спартанцами, которые ради своих выгод допустили позорное вмешательство варваров во внутренние дела Греции.

Спартанцы в Фивах. 381 г.

Иногда представляется, что весь полуостров, занятый греческими государствами, находился в это время под гнетом какого-то тайного олигархо-аристократического союза, и что где бы ни касалось дело интересов этих олигархических, тесно связанных и сплоченных между собой кружков, все остальные интересы отодвигались на задний план. Ближайшим последствием установившегося в Греции порядка было повсеместное уничтожение союзов, которое, между прочим, в Беотии вызвало сильную оппозицию, принявшую по необходимости демократическую окраску. Случилось, что около этого времени, в 382 г. до н. э., отряд спартанского войска проходил на север, чтобы там, на основании условий Анталкидова мира, воспрепятствовать образованию союза городов в Халкидике. Спартанцы приблизились к Фивам, и тут-то было приведено в исполнение, вероятно, давно задуманное предательство. Глава фиванских олигархов Леонтиад сам ввел спартанское войско и их гармоста Фебида в древнюю фиванскую крепость Кадмею, и, хотя гармост вскоре был отозван в Спарту и даже присужден к денежному штрафу за то, что действовал в данном случае самовольно, спартанский гарнизон был оставлен в Кадмее. В то же время Исмений, глава фиванской демократической партии, был казнен в Спарте за то, что «состоял в отношениях с варварами и получал деньги от персов», т. е. провинился в том самом преступлении, на котором основывалось временное могущество Спарты.

Гера. Голова классической античной мраморной статуи.

Освобождение Фив. 379 г.

При таких порядках положение Афин было весьма затруднительным, но зато и весьма знаменательным. Великим счастьем для города было то, что он вновь был укреплен и что именно в это время, при помощи искусных военачальников и собственной сообразительности, афинянам удалось провести некоторые военные реформы, которые не были по достоинству оценены спартанцами. В последнюю Коринфскую войну произошло событие, в высшей степени важное по своему военному значению: организованное и предводимое афинянином Ификратом новое войско, отряд пелтастов — легких пехотинцев с круглыми щитами и дротиками, подкрепленные небольшим количеством гоплитов, вблизи Коринфа, в открытом поле, разыскал и по большей части уничтожил страшных спартанских гоплитов. Этот военный эпизод ясно показал, что спартанская тяжеловооруженная пехота уже не была такой непреодолимой силой, как в прежние времена. Вообще же в последнее время город Афины сумел опять усилиться; притом в Афинах нашли себе приют и многие из фиванских беглецов — сторонники демократической партии в Фивах, и афинские граждане, честные и признательные, отклонили требование Спарты о выдаче этих беглецов. Спартанскому правительству пришлось отказаться от своего требования, а укрытые афинянами фиванцы продолжали поддерживать отношения со своими сторонниками в Фивах, где среди демократии было много лиц, пользовавшихся большим значением, против которых олигархи не могли ничего предпринять. Тираны из олигархов при вооруженной спартанской силе, занимавшей Кадмею, и при полном согласии со всесильной Спартой считали себя вполне защищенными от всяких случайностей и ничего не замечали, а между тем в один из зимних дней 379 г. до н. э. часть фиванских выходцев, переодетых охотниками и землепашцами, покинула Афины и перешла через Киферон. Незамеченные никем, они достигли своего родного города и условились здесь со своими единомышленниками о некоторых необходимых приготовлениях. В тот же вечер несколько заговорщиков, переодевшись в женскую одежду, проникло в зал пиршества, где фиванские правители веселились на свой лад. Разыгралась истинно трагическая сцена: в руках женщин блеснули кинжалы, и все олигархи (в том числе Архий, Филипп, Кефисодор, Леонтиад) были разом умерщвлены, отчасти на этом пиршестве, отчасти в своих домах. На другое утро фиванские граждане узнали о случившемся, а между тем из Афин прибывали новые толпы фиванских выходцев, и уже были приняты меры к штурму Кадмеи. Спартанский начальник гарнизона Сфодрий не стал его ожидать и капитулировал. На обратном пути ему пришла в голову несчастная мысль загладить свою неудачу внезапным захватом афинской гавани. Но его попытка не удалась, а последствием было лишь то, что фиванцы и афиняне заключили между собой союз против пылающей мщением Спарты.

Новый морской союз

Спартанцы сначала обратили гнев против Фив, и Афины воспользовались благоприятным временем для возобновления своего прежнего Ионического морского союза. К союзу примкнула довольно значительная часть городов, расположенных по побережью и островам Эгейского моря. И этот второй союз был уже основан на гораздо более либеральных началах, нежели первый. Важным условием в новых отношениях афинян и их союзников было то, что окончательное решение всех насущных вопросов было предоставлено союзному совету, состоявшему из уполномоченных всех городов союза. При этом было допущено не только либеральное, но и не совсем разумное положение, по которому каждый из городов союза, и большой, и малый, одинаково пользовался правом одного голоса в союзном совете. В то же самое время внутренние реформы, военные и финансовые, шли в Афинах своим чередом, и вскоре у Афин появился значительный флот, против которого Спарта ничего не могла выставить.

Вообще, это государство, разбросавшее свои силы в разные стороны для выполнения весьма широких и сложных планов внешней политики, теперь находилось в затруднительном положении и лишь с трудом могло защищаться от фиванцев, которые от первоначально оборонительной войны собирались перейти к наступлению.

Бой за тело Патрокла. Средняя группа западного фронтона храма Афины в Эгине.

Возвышение Фив. Эпаминонд

О внутренних условиях жизни фиванского государства известно немногое: в дошедших сведениях особенно подчеркивается необычайная телесная крепость фиванского народа, воинственный дух, присущий ему, и в связи с этим сильно развитое чувство собственного достоинства. Вообще говоря, Беотия среди остальных греков, и особенно среди афинян, не пользовалась особенно лестной славой. Беотийцы слыли за людей вялых и не очень способных, пристрастных к чувственным наслаждениям, предававшихся до излишества обжорству и пьянству, чего за остальными греками не водилось. Однако народ был честолюбив, как это можно видеть в произведениях фиванца Пиндара (521–447 гг.), который всю свою поэзию посвятил исключительно прославлению победителей на народных состязаниях в Олимпии, Коринфе, Дельфах и Немее. Возможно, не по вине народа, а из-за особых условий его жизни свойственное этому народу честолюбие до того времени не находило надлежащего удовлетворения. Теперь же представились самые благоприятные к этому условия, да сверх того на долю города выпало особое счастье — между выдающимися вождями фиванцев появились два в высшей степени замечательных мужа — Пелопид и Эпаминонд, которые весь свой народ сумели воспламенить тем одушевлением, которое вдохновляло их. Пелопид играл главную роль в эпизоде освобождения Фив от олигархии в 379 г. до н. э.; Эпаминонд либо преднамеренно был оставлен заговорщиками в стороне, чтобы избавить его от последствий возможной неудачи, либо по какой-нибудь другой причине сам держался вдали от заговора и принялся за дело только на другой день после умерщвления олигархов, когда был поднят вопрос об упрочении успеха устранением спартанцев. Но именно Эпаминонд был наиболее замечателен из этих двоих деятелей. Его дух преобладал над всеми и всем давал направление. Его деяния побуждают видеть в нем мужа необычайных дарований, отмеченного, подобно Периклу, от природы печатью царственного величия. Как и Перикл, Эпаминонд в равной степени был наделен и необычайной широтой взгляда и замысла, и необычайной настойчивостью в выполнении задуманного. По складу ума философ и патриот-идеалист, он даже не представлялся опасным в глазах своих товарищей-олигархов, людей недалеких и беззаботных, и не возбуждал в них никаких подозрений. Этот человек теперь и выступил вперед во всей своей мощи.

Эпаминонд и Агесилай. Война

Разумеется, что после переворота 379 г. до н. э. отношение Фив к Спарте стало враждебным. Неприязненные отношения продолжались несколько лет и не приводили ни к чему решительному. Между тем фиванцы не теряли времени: по указанию Эпаминонда — хотя и против условий Анталкидова мира — они заняли свое прежнее положение во главе союза беотийских городов. Несчастный город Платеи еще раз сделался жертвой фиванской политики (372 г. до н. э.), и его население вынуждено было искать себе защиты за стенами дружественных ему Афин. Афиняне, несколько напуганные тем, что творилось у них по соседству, после разорения Платеи даже выказали некоторую склонность к сближению со спартанцами. Весной 371 г. до н. э. выборные от городов Пелопоннесского союза по обычаю собрались в Спарте, которая умела по-своему понимать условия Анталкидова мира. Поскольку на это собрание явились посланные и уполномоченные от других государств, заседания обратились в конгресс мира, и по предложению афинского посла Каллистрата условия Анталкидова мира были приняты за основу общего соглашения. Эта основа сама по себе уже исключила все так называемые гегемонические притязания. Было даже постановлено, что пелопоннесских союзников Спарты нельзя принуждать к оказанию помощи спартанцам в их войнах. Но это постановление, конечно, было только простой формальностью и не могло изменить отношений могущественной Спарты к ее мелким и слабым союзникам. Главным же ядром всех обсуждений был вопрос о положении беотийских городов и их отношении к Фивам. Вопрос этот, однако, был поднят только по окончании совещаний конгресса, когда уже все собирались скрепить его решение присягой. На вопрос о беотийских городах Эпаминонд отвечал, что они поставлены точно в такое же отношение к Фивам, как и лакедемонские города к Спарте. При этом он в качестве фиванского посла заявил, что желает присягнуть в соблюдении мира на суше и на море не иначе как от имени всей Беотии. Но большинство присутствовавших на конгрессе не считали возможным допущения такой аналогии, которую предложил Эпаминонд. Это большинство главным образом стремилось как раз к уничтожению беотийского союза, а если это не удастся — к обвинению фиванцев в честолюбивых замыслах. Таким образом оказалось бы, что фиванцы, или, по крайней мере, их правители являются главным препятствием для общего умиротворения Греции. Поднялись споры — обнаружился раздор, и дело дошло до личностей. Эпаминонд, далеко превосходивший Агесилая во всех отношениях, давно уже возбудил к себе ненависть этого спартанского царя, который и позволил себе резкую выходку: когда Эпаминонд на вопрос об автономии беотийских городов выдвинул в виде противовеса вопрос об автономии городов лакедемонских, царь вычеркнул Фивы из списка городов, которые должны были пользоваться миром.

Влюбленный Арес. Античная мраморная статуя

Битва при Левктрах. 371 г.

В сущности, это было равносильно объявлению войны, и начало военных действий не замедлило. Спартанский царь Клеомброт, который находился с войском в Фокиде, получил приказание двинуться против Фив и, вероятно, также постарался найти себе союзников между беотийскими городами. Впрочем, все полагались на военную мощь Спарты, и тем более могли полагаться, что у фиванцев не было союзников. Обоим государствам предстояло вступить в единоборство, в исходе которого почти не сомневались, полагая, что победа останется на стороне того, кто постоянно был сильнейшим. Те же неблагоприятные предположения существовали у многих в лагере Эпаминонда. Всем бросались в глаза различные дурные предзнаменования, старались даже обратить на них внимание Эпаминонда. «Конечно, — отвечал он, — на знаменья богов следует обращать внимание, но может ли быть что-либо лучше смерти за отечество!» Все, кто предсказывал неблагоприятный исход предстоящей битвы, упускали из виду, что воинское искусство в последнее время продвинулось вперед и давало возможность гениальному полководцу свободнее распоряжаться своими силами, допуская много новых неожиданных комбинаций. Именно из-за этого битва, которая произошла в июле 371 г. до н. э. при беотийской деревне Левктры, оказалась совсем не похожей ни на какие битвы, когда-либо происходившие в Греции. В прежних битвах дело обычно решалось на правом крыле, где ставились лучшие силы, отчего правое крыло считалось даже почетным местом в строю. Эпаминонд же, наоборот, правому крылу дал значение части, предназначенной только для обороны, а решительный удар подготовил на левом крыле. Это левое крыло он чрезвычайно усилил и выдвинул вперед, а правое, слабейшее, несколько отодвинул назад. В этом и заключалось построение знаменитой косой фаланги — успех ее на этот раз был блистательным. Поражение спартанцев, если рассматривать его с материальной стороны, было весьма тяжким, потому что в битве пал их царь и 400 спартиатов.

Гоплит со своим рабом в доходе. Терракотовая статуэтка IV в. до н. э.

Но гораздо более ужасным, почти смертельным для Спарты было нравственное действие этого поражения. Это была первая победа малого войска над значительно более сильным спартанским войском в открытом поле. После такой победы для давно уже всюду накипевшей ненависти против Спарты открылась полная возможность проявиться во всей силе… Поражение при Левктрах было таким, что Спарта уже никогда больше не смогла оправиться и вернуться к своему прежнему положению.

Походы Эпаминонда в Пелопоннес

Страшнее всего для Спарты было то, что ее победителем стал человек, решивший беспощадно воспользоваться плодами своей победы и вполне на это способный. Эпаминонд получил от суда амфиктионов вынесенный ими обвинительный приговор против Спарты за некогда совершенный совершенно беззаконный захват Кадмеи и занялся последними приготовлениями к тому, чтобы уже в Пелопоннесе нанести смертельные удары в самое сердце спартанского могущества. В 369 г. до н. э. он двинулся через Истм: теперь у него уже не было недостатка в союзниках, и даже в самом Пелопоннесе к нему примкнули аргивяне, аркадяне и другие. Он смело прошел через теснины, некогда так тщательно охраняемые, с сильным войском вступил в Лаконию, и впервые женщинам Спарты пришлось увидеть на лакедемонской земле огни неприятельского стана.

На этот раз, однако, завоевание Спарты не удалось «хитроумному мужу» — так называл его Агесилай, его враг, руководивший защитой Спарты. Возможно, Эпаминонд счел, что это завоевание будет стоить слишком больших жертв, которых, в сущности, не заслуживало, тем более, что у него всегда было в руках средство подорвать могущество этого враждебного Фивам государства.

Новые государства: Аркадия и Мессения

Пройдя через весь полуостров до города Гифия, самой крайней гавани лакедемонского южного побережья, Эпаминонд, всегда оригинальный и изобретательный в политике, вызвал к жизни два новых государства. Он образовал федерацию из аркадских городов и создал для нее особый, искусственный центр в виде главного города вновь возникшей Аркадии, Мегалополя. Одновременно с этим было восстановлено давно разрушенное Мессенское государство и посреди него создан новый город Мессена. Давным-давно погашенный жертвенный огонь на алтаре Зевса Итомейского был вновь зажжен, и отовсюду потомки храброго и несчастного народа стали возвращаться на свою прекрасную родину, возвращенную им великим фиванцем. Новый город воскрес в самом центре Мессении, у подножья Итомы.

Тетрадрахма Мессении.

АВЕРС. Голова Деметры в венке из колосьев.

РЕВЕРС. Зевс, правой рукой мечущий молнию, а на левой держащий орла.

Этих утешительных последствий бесконечной войны не могли поколебать ничьи новые интриги и происки, которые в конце концов привели к новому союзу между Афинами, Коринфом, Спартой и некоторыми другими пелопоннесскими городами. Военное превосходство фиванцев, равно как и необходимость для их собственных союзников в Пелопоннесе их поддержки, проявились во втором (369 г. до н. э.) и третьем (367 г. до н. э.) походах Эпаминонда в Пелопоннес. С другой стороны, на севере Фивы подчинили своей власти Фессалию и Македонию. Кроме того, Эпаминонд счел необходимым обеспечить себе союз с Персией, и фиванские послы Исмений и Пелопид (367 г. до н. э.), выдвинувшие при персидском дворе достаточно веские доводы, заимствованные ими из истории Фив, в пользу сближения Персидского царства с их родным городом, добились в Сузах акта, которым Персия признавала вновь созданные в Пелопоннесе государства, а вместе с тем значение руководящего государства утверждала за Фивами, как некогда за Спартой при заключении Анталкидова мира. Вскоре после этого один из двоих фиванских вождей, Пелопид, сошел со сцены (в 364 г. до н. э.). В одном из походов в Фессалию против ферского тирана Александра, Пелопид слишком поддался порыву своего рыцарского мужества и ненависти к врагу, врубился в ряды неприятелей и пал, прежде чем свои успели прийти ему на помощь. Над его трупом завязалась ожесточенная битва и окончилась победой фиванцев. Эпаминонд же был в это время в полном расцвете сил и вынашивал смелый план создания морской силы для фиванцев, которые всюду начинали проявлять свое могущество и охотно шли за своим великим вождем по пути смелой завоевательной политики, к которой воодушевлял их гений Эпаминонда.

Мраморное надгробие критских наемников-лучников.

IV в. до н. э.

Смерть Эпаминонда. Мир.

Разумеется, дела в Пелопоннесе вскоре вновь запутались, потому что у каждой из этих маленьких областей были свои старые пограничные счеты или племенные раздоры с соседями. Однажды, в 364 г. до н. э., дело дошло даже до того, что на самых Олимпийских играх, во время 104 Олимпиады, в самом священном месте всей Эллады разразилась кровавая распря между аркадянами, аргивянами и частью афинян, с одной стороны, и элидянами и ахейцами — с другой. В четвертый раз вступил тогда Эпаминонд (362 г. до н. э.) со своим стройным войском в Пелопоннес.

Мраморное надгробие критских наемников-лучников.

IV в. до н. э.

В его войске, кроме беотийцев, были и фессалийцы, и локры, и отряды из других частей Греции. Еще раз он попытался, обманув Агесилая ловким маневром, врасплох напасть на Спарту. Но быстроногий вестник успел вовремя известить Агесилая об опасности, грозившей Спарте, и Эпаминонд, уже достигнувший торговой площади города, должен был повернуть назад. Решительная битва произошла на плато между аркадскими городами Тегеей и Мантинеей и получила название Мантинейской (362 г. до н. э.). Победа в этой битве осталась на стороне фиванцев и их союзников, но Эпаминонд не пережил этой победы; в упорной, ожесточенной битве между фиванской и спартанской пехотой, которая долго не приводила ни к какому ясному результату, Эпаминонд был смертельно ранен копьем. Рассказывают, что когда он услышал, что в битве пали многие мужи, пользовавшиеся его доверенностью, но о которых ничего, кроме их имен, неизвестно, он сказал: «Ну, так вы должны заключить мир». И действительно, не было никого, кто мог бы его заместить — и потому мир был заключен. Но это был мир чисто формальный, т. к. он признал только существующее положение дел и узаконил его временное существование.

Навьюченный осел из армейского обоза.

Изображение с греческого сосуда IV в. до н. э.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.025 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал