Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Распад эллинской нации. Пелопоннесская война




Города-государства

Приступая к изложению ближайшего периода, необходимо упомянуть о борьбе двух важнейших государств эллинского мира — Спарты и Афин за политическое преобладание. По этому поводу следует заметить, что, называя Спарту и Афины государствами, нужно сознавать, в какой степени это слово оказывается неудобным для передачи той идеи, которую хотелось бы выразить. Тот политический организм, весьма сложный и мудреный и весьма разнообразно устроенный, который в настоящее время называется государством, вовсе не соответствует простому и несложному понятию греков об их небольших, тесно сплоченных и цельно сложившихся политических организмах. Не было в то раннее время понятия о государстве, о державе как политической единице, не было и слова для несуществующего понятия. Поскольку все греческие государства развивались из того или другого политического центра, из города (полис по-гречески), то и сложившаяся в одно целое страна, которая тяготела к этому городу и почитала его центром, тоже носила название полиса, но уже не в смысле города, а именно в смысле маленького государственного организма. Вследствие этого всюду, под именами Афины, Спарта, Фивы и т. д. разумеется, в большей части случаев, вся совокупность граждан города и внегородского населения, которая этим городом олицетворялась, составляя с ним одно целое.

Греция в V–IV вв. до н. э.

1. Афинский морской союз.

2. Спарта и ее союзники.

Основные военные действия.

Афинский союз.

3. 431–421 гг.

4. 415–404 гг.

Спарта и ее союзники.

5. 431–421 гг.

6. 415–404 гг.

7. Места и годы крупных сражений.

8. Гражданская война на о. Керкире и восстание в г. Митилене.

9. Осада городов и других населенных пунктов.

10. Битва при Херонее. 338 г. до н. э.

11. Коринфский конгресс. 338/337 г. до н. э.

Только уяснив себе понятие об этих маленьких городах-государствах, только вполне отстранившись от современного понятия о европейских государствах, можно постичь истинное значение той общественной жизни, которая развилась в важнейших центрах греческой цивилизации в блестящий и высший период ее развития (V в. до н. э.). И только тогда, когда внимательно вглядишься в жизнь этих маленьких городов-государств, когда вполне проникнешься сознанием ее тесных рамок, вникнешь в относительное ничтожество материальных средств, находившихся в распоряжении этих политических общин, только тогда, с одной стороны, будешь в состоянии понять истинное значение той интеллектуальной жизни, которая способна была в них развиться, а с другой стороны — постигнешь истинный смысл той борьбы партий, которая в состоянии была вызвать во всех концах эллинского мира беспримерное брожение и волнение, выразившееся в так называемой Пелопоннесской войне. Вместе с тем вся длинная и сложная эпопея этой Пелопоннесской войны представится в настоящем своем свете только тогда, когда поймешь, что эта война происходила между двумя важнейшими государствами Эллады — Спартой и Афинами — на пространстве, которое по протяжению не превышало одну из небольших по размерам областей России и в то же время ожесточенно велась в отдельных маленьких центрах, где при полном преобладании личного элемента в общеэллинской городской жизни поочередно брала верх то та, то другая политическая партия, попеременно обращавшаяся за помощью то к Спарте, то к Афинам, для подкрепления и поддержки своих слабых, частных попыток и усилий. Какого необычайного напряжения сил должна была стоить эта борьба, проникавшая сверху и донизу во все слои населения, колебавшая все основы не только общественных, но и частных, и личных, и семейных отношений. Это видно по результатам Пелопоннесской войны, по тому страшному материальному и нравственному истощению, к которому она привела, по тому оскудению идеалов и стремлений, которое выразилось в гегемонии Спарты, опиравшейся на грубую силу, и привело к упадку выработанной веками и так пышно расцветшей эллинской цивилизации.



435–338 гг.

Сто лет спустя после Перикла никто не посмел бы произнести гордую речь, которая приведена выше. Дивный цветок, расцветший на дереве человечества, на краткий срок собранный в одно место для проявления неподражаемой деятельности, был слишком прекрасен, а потому не мог быть долговечным. В основу речи Перикла несомненно положена мысль, что его родной город и в политическом отношении должен быть столицей всех эллинов. Эта мысль была осуществима только при необычайном стечении счастливых случайностей. Уже со смертью Перикла эта мысль оказалась неосуществимой: историк Фукидид очень тонко замечает, что Афины при Перикле только по имени были демократией, в сущности же были государством, в котором первый афинский гражданин правил как монарх; отсюда и слабость этой державы, и неисполнимость идеалов, высказанных Периклом. Человек, подобный Периклу, в демократии еще менее заменим, чем Александр Великий в своей монархии.



История греческого народа в период 435–338 гг. до н. э. или, если принять во внимание конечный пункт его автономного существования, 322 г. до н. э., сама собой делится на три периода, из которых первый захватывает время великой внутренней борьбы эллинского мира и падение Афинского государства; второй заключает в себе последствия этого падения и тот период времени, которому Ксенофонт придает название «безрассудного»; а третий излагает окончательную судьбу греческого народа, т. е. уничтожение их городских автономий и автаркии. Если смотреть на этот ряд событий как на историю народа, и притом с чисто эллинской точки зрения, т. е. с точки зрения так называемой политической свободы, то эта история окажется очень печальной. Утешительней смотреть на этот период с всемирно-исторической точки зрения, потому что тут видно, как прогресс все же продолжает развиваться, и за эллинскими художественными идеалами открываются еще обширные и громадные горизонты, и поступательное движение прогресса выражается в том, что бедные землепашцы в верхнемакедонских городах и угнетенные, униженные народности вырождающегося Персидского царства достигают наконец возможности сколь-нибудь сносно устроить свое существование.

Рисунки на щитах греческих, городов-государств (слева направо):

Спарта (Лакедемон); Сикион; Мантинея в Аркадии (Ахейский союз); Мессена; Фивы и их союзники (с 362 г. до н. э.); государственная эмблема Лариссы Креметы в Фессалии; бычья голова, эмблема Фокиды; Медуза Горгона, венок и чаша — популярные сюжеты на афинских щитах; звезды, эмблема на щитах в Македонии.

Повод к пелопоннесской войне.

Самоубийственная борьба, в течение 30 лет (с небольшими перерывами) раздиравшая весь эллинский мир, которой с афинской точки зрения было дано не совсем верное название Пелопоннесской войны, началась с одной из тех ничтожных городских усобиц, которые всюду в Греции так легко вызывались в населении горячностью темперамента и страстной борьбой партий. Город Эпидамн на Адриатическом море — колония коринфской колонии Керкиры — обратился к своему родному городу с просьбой о помощи в своих внутренних усобицах. Когда же город Керкира отказал, не желая вступаться в это дело, Эпидамн обратился с той же просьбой к Коринфу. Из-за этого завязалась ожесточенная борьба между Коринфом и Керкирой, которая давно уже не ладила со своей метрополией. Коринфяне, в качестве членов Пелопоннесского союза, вовлекли в эту междоусобицу и спартанцев, и вскоре эта усобица разгорелась на всю Грецию. У берегов Эпира, близ группы островов Сибота, дело дошло до ожесточенной битвы между флотом керкирян и коринфян (433 г. до н. э.). Коринфяне победили и готовились уже воспользоваться своей победой, когда афинская эскадра в 20 кораблей под вечер появилась на месте битвы. Оказалось, что керкиряне на случай крайней нужды заручились союзом с афинянами. Коринфяне не дерзнули на другой день возобновить нападения на керкирян, но сочли вмешательство афинян прямым нарушением перемирия, уже 12 лет длившегося между Пелопоннесским и Афинским союзами, и принесли жалобу в Спарту, требуя созыва всех членов союза на конгресс. Положение оказалось еще более запутанным вследствие того, что около этого времени коринфская колония Потидея (на полуострове Халкидика), принадлежавшая к Афинскому союзу, отпала от Афин.

Начало войны

На собрании конгресса в Спарте выказалось то страшное озлобление, которое пелопоннесцы питали к Афинам. Весьма сомнительно, чтобы в этой ненависти главную роль играло племенное различие между дорийцами и ионийцами; да и сама противоположность аристократических стремлений Спарты и демократических стремлений афинян, по крайней мере в первое время борьбы, не имела большого значения. Главным образом здесь действовала непримиримая зависть к городу, который в короткий период, протекший со времени окончания Персидских войн, успел так быстро опередить остальные города во всех отношениях, и, видимо, еще не был у конечной своей цели… «Афины — тиран над всеми городами нашими!» — злобно восклицали пелопоннесцы, и их ненависть с первой же минуты была тем сильнее, что к ней примешивалась значительная доля опасения, да притом еще афинян никак нельзя было обвинить ни в каком действительном правонарушении. Речь Перикла дышала спокойным сознанием полного превосходства афинян над всеми остальными греками, и это именно сознание, в одинаковой степени разделяемое всеми согражданами Перикла, и приводило каждого неафинянина в ярость. И чем более афиняне были правы в своем сознании собственного достоинства, тем невыносимее казалось оно другим. Кажется, что и афинский посол, случайно присутствовавший на этом конгрессе (он был в Спарте по другому делу) и получивший разрешение говорить, высказался в том же горделивом духе, в каком говорил сам Перикл. И вот на этом первом собрании конгресса было положено, что перемирие 445 г. до н. э. афинянами нарушено; на втором — война в принципе была решена (432 г. до н. э.).

В Афинах уже ожидали этого решения. Из уст в уста передавались слова, сорвавшиеся у «Олимпийца» (как они называли Перикла): «Вижу, как катится на нас волной война от Пелопоннеса». И сам Перикл, и многие вместе с ним давно уже поняли, что прежде чем осуществится великий план слияния всей Эллады под главенством Афин, как общеэллинской столицы, борьба с Пелопоннесом непременно должна быть выдержана. Никто не заблуждался насчет того, что эта борьба будет очень трудной — не на жизнь, а на смерть, и замечательно, что все точно как будто только и ожидали этой случайности, и весь эллинский мир, как по сигналу, разом разделился на два лагеря. Даже в местах, отдаленных от места действия Пелопоннесской войны, например, в италийском городе Фуриях, появились две партии — спартанская и афинская, и граждане боролись из-за вопроса, кого им следует признать своей метрополией, кого считать основателем города? Наконец обратились к Дельфийскому оракулу, и там им было дано прекрасное решение вопроса: «никого иного, кроме богов, не признавайте основателями вашего города». И ответ оракула примирил бушующие страсти силой единой веры. В самой же Элладе уже давно перестали слушаться ее укрощающего голоса. Сражающиеся, взаимно терзая друг друга, взывали к одним и тем же богам.

Гегемония Афин и Спарты

К войне с обеих сторон, и особенно со стороны руководящих городов, приступали с тяжким раздумьем. Спартанцы начали дипломатический поход, обычно предшествующий всякой кампании, с требованием, чтобы афиняне изгнали из города «килоновское проклятие», т. е. устранили бы систему Алкмеонида Перикла. И действительно, положение Перикла на мгновение было потрясено: партия, во главе которой некогда стоял Кимон, требовавший, «чтобы колесницу Эллады обязательно везли два коня», проявилась вновь в силе. Ближайшие к Периклу лица — скульптор Фидий, философ Анаксагор, даже его подруга Аспазия — вдруг подверглись озлобленным нападкам; но Перикл еще раз одолел своих противников. Он напомнил народу, что спартанцы говорят с ними как повелители. Он перечислил им те средства, которыми они обладали; указал на их изумительно разросшиеся морские силы, на их громадный военный фонд (6 тысяч талантов), хранившийся в Парфеноне на Акрополе; напомнил им о 3 тысячах триерах, которые господствуют над морями; сухопутное войско он исчислил в 29 тысячах гоплитов, из которых 13 тысяч готовы были к наступлению во всякое время. Он взвесил и силы противников. Против большой, но широко разбросанной до крайнего запада силы афинян (около 300 больших и малых городов) выступала плотная масса Пелопоннесского союза, который весь был в сборе на полуострове, представлявшем неприступную с суши и малоприступную с моря природную крепость. Этот союз в войске спартиатов обладал твердой основой своих воинских сил, и это войско во всей Греции славилось своей непобедимостью. Было вычислено, что Пелопоннесский союз мог выставить в поле 60 тысяч тяжеловооруженных воинов. Это превосходство сил у противников вынуждало афинян избрать чисто оборонительный план войны, который мало согласовывался с характером этого народа, однако Перикл умел убедить народное собрание в необходимости этого плана.

Условия борьбы складывались для Афин невыгодно. Ничто не могло быть легче, как истолковать преобладающее положение Афин среди их морского союза в смысле тирании (чем это и было в сущности). Вечный, обязательный союз заключает в себе нечто принудительное, и особенно с двух сторон это принудительное отношение было для союзников невыносимо. Одной неприятной для союзников стороной было то, что всюду в Греции более всего ценили в городах автономию, а потому и вступали в союзы лишь на время, ради определенной цели, а не на век; другой стороной, весьма неудобной в этом союзе, являлось то, что система представительства была почему-то совершенно чужда тогдашнему греческому миру. Большинству союзников, принимавших участие в Афинском союзе, не было предоставлено никакой деятельной роли, и потому они в союзных отношениях видели только стеснения — обязательную дань, обязательную поставку войска — а все преимущества, доставляемые союзом, союзники упускали из виду потому, что они уже были слишком для всех ясны и очевидны. Персов уже все перестали опасаться, а Спарта для островитян представлялась очень удобной в качестве преобладающей державы, да к тому же во всей Греции было очень много людей, которым казалось, что в Афинах и во всей области их влияния демократический элемент уж чересчур развился и приобрел слишком выдающееся значение. Таким образом, уже с самого начала борьбы на стороне Спарты видно нечто вроде политической программы, на основании которой спартанцы являлись как бы освободителями Эллады от афинского гнета.

План войны Перикла

В противоположность афинянам, Спарте приходилось вести наступательную войну и непосредственно действовать против Афин; если бы она не повела дела именно так, то нельзя было бы рассчитывать на отпадение союзников от Ионического союза. План Перикла заключался в спокойной и неколебимой обороне, рассчитанной на то, чтобы очень быстро истощить силы противника, у которого войска было много, а денег, рабов и кораблей мало. Вторжение пелопоннесского войска в Аттику не имело бы никакого значения, если бы все наиболее ценное имущество жителей удалось свезти в Афины. Город и гавани афинян были неприступны, пока афинский флот господствовал над морями и держал союзников в узде. Ясно, что бедствия войны должны были вскоре гораздо тягостнее отозваться на Пелопоннесе. Перикл говорил: «Боюсь не мощи противников, а собственных моих ошибок…» И более всего он боялся той чисто демократической ошибки, что, пожалуй, у афинян не хватит терпения ждать, и они во время оборонительной войны задумают делать завоевания.

Воины времен Пелопоннесской войны

Фракийский пехотинец (слева). Фракийские наемники широко привлекались афинянами для военных действий против спартанцев. Они отличались подвижностью, выносливостью, безумной храбростью в атаке и страстью к грабежам. В искусстве метания дротиков им не было равных. Вооружение их состояло из плетеного щита-пельты, дротиков, меча или кинжала. Традиционным для фракийцев оставались кожаный фригийский колпак и высокие сапоги. Греческий легковооруженный пехотинец (справа). Вооружение в основном аналогично фракийскому, но имеет медный шлем и как вспомогательное оружие пращу с сумкой для камней на правом боку.

Война началась прежде объявления с очень кровавого эпизода. Фиванцы — естественные, ревностные и горячие союзники пелопоннесцев в борьбе против Афин, вошли в тайное соглашение с олигархами городка Платеи, который уже издавна принадлежал к Афинскому союзу. В темную дождливую ночь передовой фиванский отряд вступил в город с тем расчетом, что главные фиванские силы подоспеют ему на помощь прежде, нежели граждане успеют заметить малочисленность вступавших.

Но этот расчет не удался: разлив реки задержал наступавшее войско, а платейцы заметили малочисленность передового отряда и вступили с ним в битву. В узких, немощенных улицах городка фиванцы легко были осилены, и 180 человек из их числа живыми достались платейцам в плен. В слепом озлоблении платейцы всех перебили, вместо того чтобы сохранить их как ценных заложников на случай превратностей войны.

Некрополь Платей.

432–421 гг. Чума в Афинах

Спартанский глашатай, посланный царем Архидамом, уже не был впущен в Афины и тотчас препровожден обратно через границу Аттики. Первый период этой продолжительной войны длился до 421 г. до н. э. и закончился кратким и ненадежным перемирием. В 431 г. до н. э. пелопоннесское войско вступило в Аттику, но т. к. все население сбежалось в город, то враги могли вымещать свою злобу только над опустевшей страной. Они могли бы еще несколько раз повторить то же вторжение, но каждый раз эти вторжения были бы для них более и более убыточными, т. к. им все менее и менее оставалось материала для разорения. Как на беду для афинян, пелопоннесцы нашли себе союзника, на которого менее всего могли рассчитывать: страшная эпидемия, занесенная на торговых кораблях с Востока, разразилась в Афинах, переполненных массой народа, и произвела большие опустошения и в городе, и в афинском флоте. Ионийцы, по своему характеру чрезвычайно энергичные там, где приходилось принимать быстрые и смелые решения и бороться с явными, осязательными опасностями, оказались совершенно неподготовленными к борьбе со страшной болезнью, против которой тогдашние медицинские средства были совершенно бессильны. Болезнь разлагающим образом действовала и на нравственное настроение афинян; это настроение отозвалось и на Перикле, которыйна некоторое время впал в немилость у народа. Впрочем, от его политики никто и не думал отклоняться. О попытках к примирению никаких сведений нет.

Смерть Перикла

Великим несчастьем для афинян была смерть Перикла в 429 г. до н. э., на третий год войны. Незаменимых людей на свете не бывает и, все сообразив, нельзя даже сказать, чтобы война в последующие годы с афинской стороны велась дурно. Афиняне, однако, не слишком строго держались метода Перикла в ведении войны, да и вообще сомнительно, чтобы в войне можно было слишком долго держаться одного плана, т. к. каждый план войны необходимо изменять на основании случайных событий и действий противника.

Митилена; Платеи; Керкира

Подробное изложение обоюдных случайностей этой борьбы, раздробившейся на столько разных театров войны, может быть любопытно только для людей, специально изучающих греческую историю. Чрезвычайно характерно то, что около 428–427 гг. до н. э. борьба сосредоточилась вокруг двух городов — Митилены на Лесбосе и Платей в Беотии. Митилена, вероятно, вследствие временного перевеса аристократической или, лучше сказать, сепаратисткой партии, отпала от Афин. Однако спартанская помощь, на которую эта партия рассчитывала, не являлась, и вот город, осажденный афинским отрядом сухопутного войска и афинской эскадрой, угрожаемый внутри местным демосом, которому само правительство в крайности выдало вооружение гоплитов, должен был сдаться на полную волю осаждающих, и люди, правившие городом, должны были предоставить и судьбу города, и свою собственную на произвол афинского народного собрания. Собрание, побуждаемое одним из самых задорных вожаков народа, Клеоном, сыном Клеенета,[22] решило всех пленных мужского пола казнить: пусть, мол, союзники всюду узнают, что значит отпасть от союза с Афинами. Корабль отплыл с этим кровавым повелением к начальнику эллинского войска, и едва только он успел прочесть присланный ему приказ, как прибыл другой корабль с другим приказом, который был результатом более спокойных рассуждений в народном собрании. В этом последнем приказе смертная казнь применялась лишь к более виновным, но и тех все же набралось более тысячи человек, как свидетельствует донесение. Приказ этот был беспощадно приведен в исполнение. Спартанцам вскоре предоставился случай отомстить за эту суровую кару, т. к. после долгой осады остатки гарнизона, засевшего в Платеях (только 220 воинов из него успели пробраться через неприятельские линии, воспользовавшись бурной декабрьской ночью 428 г. до н. э.), были вынуждены сдаться. Ненависть фиванцев к платейцам на суде взяла верх; были забыты клятвы времен Саламина и славной Платейской битвы! Времена изменились. Был учрежден особый военный суд из пяти спартиатов и несчастным был предложен насмешливый вопрос: «Удалось ли платейцам с самого начала войны хоть раз оказать спартанцам или их союзникам какое-нибудь добро?» В самом этом вопросе уже заключался смертный приговор, и вот 200 платейцев и 25 афинян были казнены, а город разрушен.

В то же самое время на острове Керкире яростно боролись партии, олигархическая и демократическая, и из них одна рассчитывала на помощь Спарты, а другая — на помощь Афин. «Происходило все возможное и даже более того», — говорит Фукидид, историк этой войны, описывая отвратительную сцену в храме Геры, где были умерщвлены демократами 400 пленных олигархов, которые не успели еще наложить на себя руки.

Фукидид. Античный мраморный бюст

Занятие Пилоса

В 425 г. до н. э. война приняла решительный оборот, благоприятный для Афин, между тем как до той поры успехи и неудачи с обеих сторон распределялись равномерно. Афинский флот отплыл в Керкиру, чтобы установить там, где усобица между партиями продолжалась, твердый порядок в демократическом смысле, и затем пуститься далее на остров Сицилию, который уже в значительной степени был вовлечен в борьбу дорийского и ионийского племени. По пути вид покинутого жителями юго-западного берега Мессении — превосходной военной позиции — навел одного из низших начальников, гениального Демосфена,[23] на мысль занять и укрепить господствующие высоты на Пилосе, так называемый Корифасий. Эта мысль приводится в исполнение почти как шутка. Демосфен с сотней-другой бойцов остается на этой позиции, флот идет дальше. Этот маневр оказался удивительно ловким и удачным: спартанское войско, уже в пятый раз вторгнувшееся в Аттику, при известии о занятии Корифасия тотчас возвратилось на полуостров. Пелопоннесский флот получил приказание во что бы то ни стало взять позицию. Флот заградил на севере и на юге входы в узкий пролив, отделяющий этот мессенский берег от длинного и узкого острова Сфактерия, который тянется вдоль него, и на сам остров высадил около 200 спартиатов. Вся война вдруг перенеслась на этот пустынный берег, а почва, на которой здесь утвердились афиняне, была вулканическая — почва древнемессенской страны… В то время как пелопоннесский флот делал ряд отчаянных и тщетных попыток высадки войск на берег, в рядах войска уже обнаруживаются побеги илотов к афинянам.

Метание дротика с помощью петли. Применение такой техники увеличивало дальность броска дротика до 60–70 метров и его пробивную силу.

В то же время является афинский флот под предводительством Евримедонта (около 50 кораблей); он форсирует оба входа в пролив, вынуждает часть пелопоннесских кораблей броситься к берегу, а другую — искать спасения в поспешном бегстве; и эта превосходная позиция в месте, столь опасном для Спарты, остается в руках афинян. Они владеют неприступным фортом Корифасием, господствующим над всей страной, и обоими входами в Наваринский залив, а на острове Сфактерия, без малейшей возможности бежать, сидят, как бы у них в плену, словно замкнутые, 420 человек спартанского войска, в том числе 120 спартиатов.

Неудавшаяся попытка примирения. Клеон

Это последнее условие, а именно — большое количество спартиатов на Сфактерии, произвело сильное впечатление на правящие круги в Спарте, и там было принято быстрое решение. Они добились 20-дневного перемирия и отправили в Афины посольство с предложением мира. Здесь в это время боролись две партии. Во главе одной стоял Клеон, во главе другой Никий, сын Никерата — богатый, знатный, умеренный, проводивший политику кимоновских времен и вполне готовый вступить в переговоры со Спартой. К тому же и послы Спарты говорили, что если бы Афины теперь решились примириться со Спартой и идти с ней рука об руку, в их руках оказалась бы судьба всей Греции. А между тем никаких определенных условий это посольство не предлагало. По-видимому, в основе переговоров лежало то, что можно было бы просто вернуться к status quo 445 г. до н. э. Но это значило бы пожертвовать весьма блестящим положением, достигнутым после 6-летней, не Афинами начатой войны, и притом пожертвовать, не получив за это никакого осязательного вознаграждения. Вот почему никак нельзя Клеону ставить в вину то, что он условием мира поставил возвращение Афинскому союзу уступленных им в 445 г. городов Нисеи при Сароническом, Паг при Коринфском заливе, Трезены и других ахейских городов, а в виде ручательства за установление прочных мирных переговоров потребовал немедленной сдачи блокированного на острове Сфактерия спартанского отряда. Спартанцам, напротив, было поручено потребовать немедленного освобождения спартиатов. Переговоры, таким образом, ни к чему не привели. Клеону, конечно, нужно поставить в заслугу то, что по прекращении переговоров он настоял на немедленном взятии в плен блокированного на Сфактерии отряда и на препровождении пленных в Афины как в совершенно безопасное место. Он брался в течение 20 дней привести это в исполнение. Так оно и случилось: его самого туда отправили, и даже ранее истечения этого срока афиняне удостоились блестящего триумфа — 292 человека лакедемонских пленников, в том числе 120 спартиатов, были привезены в Афины. После совершенно безнадежной борьбы, теснимые от позиции к позиции на протяжении острова, простирающегося не более чем на полчаса пути, они 12 дней подряд выдерживали натиск и наконец сдались. Положение спартанцев все больше и больше ухудшалось. В 424 г. до н. э. Демосфен овладел Нисеей, Никий занял важный по положению остров Киферу на юге от Лаконии, позиция на Пилосе была передана мессенцам из Навпакта, заклятым врагам Спарты; с трех сторон афиняне угрожали Пелопоннесу, и до какой степени положение Спарты было отчаянным, доказывает отвратительная правительственная мера, на которую в Спарте решились:

Вид залива у острова Кифера

2 тысячи илотов, по вызову правительства добровольно записавшихся на военную службу, бесследно исчезли в это время каким-то таинственным образом.

Брасид. Амфиполь в руках Спарты

По счастью, в ту пору появился в спартанском государстве человек, далеко превосходивший собой всю обыденную тяжеловесную массу благородных представителей дорийского племени. То был Брасид. Он воспользовался удивительной военной организацией Спарты, чтобы с самой ничтожной затратой сил нанести афинянам удар вдали от их центра, в таком чувствительном месте, которое имело для них не менее важное значение, чем Пилос для спартанцев. Задуманный гениальным Брасидом поход был чрезвычайно смелой попыткой, на успешный исход которой он рассчитывал именно потому, что был хорошо знаком с этим диковинным миром маленьких греческих государств. С отрядом в 2 тысячи гоплитов Брасид быстро перешел Пелопоннес, Беотию и Фессалию, направляясь к Халкидике, следовательно, в ближайшее соседство с афинскими владениями в этих местностях Фракии. Быстрота и неожиданность, с которой являлся Брасид, всюду приготовляли почву для выполнения спартанской программы освобождения, восстановления безусловных городских автономий в Элладе, а чрезвычайно привлекательная личность превосходного вождя спартанцев всюду настраивала умы к этому неожиданному повороту, к которому города едва ли обратились бы по собственному побуждению, т. к. у них, насколько известно, не было особых причин к недовольству теми отношениями, которым спартанцы придавали название «афинского ига». Продвигаясь вдоль берега к северу, Брасид таким образом привлек на сторону Спарты Аканф, Стагир и даже драгоценнейшее из афинских владений в этой местности Амфиполь на Стримоне, несмотря на то, что афинская эскадра стояла почти в виду города, у о. Фасос, на расстоянии полусуточного перехода.

Серебряная монета Амфиполя.

АВЕРС. Голова Аполлона в лавровом венке.

РЕВЕРС. Факел и ветвь внутри квадрата, в который вписано название города.

Статуэтка, найденная при раскопках Амфиполя.

Амфиполь был основан афинянами в 437 г. до н. э., но афинский элемент все же составлял здесь меньшинство, чем и объясняется возможность захвата города спартанцами, за что пришлось отвечать и Фукидиду, сыну Олора, командовавшему афинской эскадрой у Фасоса. Он успел удержать во власти афинян только небольшое местечко Эйон близ устья Стримона, и за спою нераспорядительность подвергся изгнанию, в котором и был им написан важнейший из исторических трудов древности после Геродота.

Никиев мир. 421 г.

Эти утраты, за которыми можно было ожидать и дальнейших в той же местности, а равно и поражение, нанесенное афинским войскам при Делии в Беотии, на первый план выдвинули в Афинах умеренную партию и ее вождя Никия. В какой степени возросло ее значение, доказывается теми жестокими нападками, которыми Аристофан в современных комедиях осыпает предводителя сторонников войны, «живодера Клеона».[24] Оказалось, что и в Спарте в то же время стало преобладать миролюбивое настроение, в котором немаловажную роль играла зависть к Брасиду, гениальному воину и политику, широкие задачи которого не укладывались в тесные рамки спартанского государственного устройства. И вот было установлено перемирие между Спартой и ее пелопоннесскими союзниками (Коринфом, Эпидавром, Сикионом, Мегарой и т. д.), с одной стороны, и Афинами и Афинским союзом — с другой. Перемирие, однако, не распространялось на фракийский театр войны. Чтобы прийти там к какому-нибудь результату, Афины решились отправить туда Клеона, который неоднократно выказывал уже свою энергию, хотя, по-видимому, и не обладал полководческим дарованием. Во время одной из рекогносцировок вблизи Амфиполя Клеон потерпел поражение от своего несравненно более талантливого противника. Он сам пал в битве, что послужило ему не на пользу в потомстве, которое этого страстного, способного и патриотически настроенного человека стало изображать бесчестным и наглым демагогом, на что беспристрастно оцениваемые известия не дают ни малейшего права. По какому-то особенному счастью, благоприятствовавшему афинянам в данном случае, в той же стычке в числе семи павших спартанцев находился и опаснейший их противник в этой войне, Брасид (422 г. до н. э.).

Смертью этих двоих людей устранялось и важнейшее препятствие к миру. В одной из современных комедий Аристофана они были представлены в виде двух пестов, которыми демоны войны и междоусобия расплющивали большие и малые города Эллады. Наибольшее значение приобрел теперь Никий; истый афинянин древнего пошиба — богач, патриот, человек верующий — он способствовал главным образом установлению мира (421 г. до н. э.). Мирный договор был заключен на 50 лет. Обоюдные завоевания по этому договору должно было возвратить: крепость Панакт на беотийской границе и Амфиполь — афинянам, занятые же афинянами пункты в Пелопоннесе, а именно Пилос и Киферу — спартанцам. Все остальные владения оставить в прежнем составе, доступ во все храмы и на все празднества по-прежнему должен быть открыт всем эллинам.

421–413 гг. Интриги и борьба на Пелопоннесе

Вторая часть Пелопоннесской войны охватывает 421–413 гг. до н. э. Никиев мир, в сущности, никого не примирил и не был продолжителен. Неизвестно, действительно ли были воздвигнуты те медные колонны в память мира, которые решено было поставить в Афинах, Спарте, Дельфах, Олимпии и на Истме. Известно, однако, что договор никогда не соблюдался вполне и что затруднения возникли тотчас же по заключении мира. Могущественнейшие из союзников Спарты, а именно фиванцы, совсем этого мира не приняли, и их примеру последовали многие; проявилось нечто чрезвычайно оригинальное — сильнейшее недоверие малых и средних государств по отношению к Афинам и Спарте. Это временно придало некоторое значение пелопоннесскому городу Аргосу, который давно уже отодвинулся на задний план.

Медная аргосская монета (драхма).

АВЕРС. Бегущий волк.

РЕВЕРС. Большая греческая буква «А», маленькие «ар» (Аргос) и «трикветра», вписанные в квадрат.

Стали поговаривать о том, что эпизод со Сфактерией по отношению к спартанцам, а поражение при Делии по отношению к афинянам положительно лишали обе державы всякого обаяния в смысле их военного превосходства, и был даже такой момент, когда это настроение стало выказываться настолько грозно, что Афины и Спарта были вынуждены заключить между собой частный союз. Но в то же время, как со стороны Спарты и Афин, так и со всех сторон, все было переполнено кознями и запутаннейшей игрой интриг, направленной против всех и каждого. Уже на третий год после заключения мира война разгорелась вновь, и союз пелопоннесских государств, состоявший из Аргоса, Мантинеи, Элиды и поддерживаемый Афинами, уже угрожал спартанскому могуществу. Только победой, одержанной над этим союзом в мантинейской области, спартанцам вновь удалось восстановить свое значение в Пелопоннесе (июнь 418 г. до н. э.).

Афины. Аристофан

В Афинах тоже ясно сказались моральные последствия последних лет войны. К этому периоду времени относятся важнейшие из комедий Аристофана — 425 г. до н. э. «Ахарняне «, 424 г. до н. э. «Всадники «, 423 г. до н. э. «Облака «, 421 г. до н. э. «Мир «, и надо сказать, что он служит одним из наиболее ясных симптомов наступающей эпохи. Насколько изумляешься неописуемой гениальности автора, насколько нужно признать в их основе патриотическое настроение и положительно утверждать, что все благороднейшие побуждения человеческой души были ему вполне открыты и доступны, настолько же, с другой стороны, подобные произведения и их успех на сцене заставляют предполагать и отчасти даже выказывают в обществе чрезвычайно опасное расположение умов. Всякие авторитеты, государственные деятели всех возможных оттенков — Перикл, Клеон, Никий, Ламах и Демосфен, даже столь всесильный в то время демос, пред лицом того же демоса, народ перед народом, — подвергаются в этих комедиях самому необузданному осмеянию. Боги народа низвергаются автором в прах, все божественное и человеческое предается в жертву всесильной насмешки, которая должна действовать тем более разлагающим образом, что автор умеет находить высокий и торжественный строй речи для возвышенных предметов. И рядом с этой бичующей, все разлагающей сатирой превозносится чувство собственного достоинства этого народа, и без того уже возведенное на страшную высоту всем, что может обольстить человека — могуществом, славой, богатством, неисчерпаемыми сокровищами духа во всех его проявлениях — в искусстве, в науке, в поэзии… Только при том состоянии тогдашнего общества, которое Аристофан вскрывает своей личностью и своими произведениями, можно уяснить себе все сумасбродство предприятия, которое вскоре должно было привести афинян к беспримерной катастрофе.

Алкивиад

В это время в Афинах стало преобладать влияние личности, которая представляла собой смешение самых блестящих и самых опасных особенностей афинского характера. Личность эта — Алкивиад, сын Клиния. Природа и счастье щедро наградили этого человека (в 421 г. до н. э. ему минуло 30 лет) всеми преимуществами. Он был знатного рода, прекрасен собой, богат, умен. Лишившись отца в ранней юности, он поступил под опеку и руководство первого из афинских граждан, Перикла (тот приходился Алкивиаду дядей); сам по себе как личность Алкивиад был в такой степени привлекателен и разносторонен, что умнейший, оригинальнейший и благороднейший из мыслителей древности Сократ, сын Софрониска, вступил с Алкивиадом в теснейшую связь; у Потидеи и при Делии они стояли рядом в афинском войске. Однако Сократ был не способен лучшим своим достоянием поделиться с этим баловнем счастья, мелочно самолюбивым и с ранней юности уже находившим удовольствие в том, чтобы быть предметом городских толков. Алкивиаду были чужды и чувство справедливости, и сознание нравственной ответственности за свои поступки; его тщеславие удовлетворялось тем, что все говорят о его необузданных проделках, и вскоре он стал этими проделками обращать внимание народа, навязывать свою личность. При этом он был человеком с большой силой воли, умевшим при всякой обстановке выдвинуться и выказать свои преимущества, вызывавшим среди своих соотечественников самые горячие ожидания своими блестящими способностями, а также необычайным умением подлаживаться к обстоятельствам и пользоваться слабостями людей, угождая им и с величайшей легкостью переходя от персидской распущенности к спартанской строгости нравов. Особенно он умел поддерживать в народе то монархическое стремление, которое и в республиках побуждает простолюдина увлекаться той или другой выдающейся личностью.

Алкивиад. Античный мраморный бюст.

Когда после заключения Никиева мира, в 420 г. до н. э., афиняне впервые вновь появились на Олимпийских празднествах, он добился того, что был выбран в составе торжественного посольства и въехал на арену на семи колесницах, запряженных четверками. Этим великолепием он хотел доказать, что его родной город не обеднел от войны.

Сицилийская экспедиция

Он-то и увлек афинский народ к невероятно смелому предприятию, известному под названием Сицилийского похода. Повод к этому предприятию был подан усобицей между двумя весьма незначительными городами острова Сицилии. Один из них, Эгест, обратился за помощью в Афины потому, что другой, Селинунт, опирался на Сиракузы, дорийскую колонию.

Тетрадрахма Селинунта.

АВЕРС. Аполлон, стреляющий из лука, едет на колеснице, управляемой Дианой.

РЕВЕРС. Аполлон с блюдом и лавровой ветвью.

Та часть афинского общества, которую можно было бы назвать на новейшем историческом языке «молодыми Афинами», и во главе ее Алкивиад, жаждали политики в величавом стиле, и под стать их идеям в массе приверженцев подобной политики давно уже сделалось общим желание утвердиться на таком удобно расположенном и плодородном острове, как Сицилия, и даже обладать им. Эти юные государственные мужи, не затрудняясь и не останавливаясь ни перед чем, уже простирали виды на Италию и Африку, Этрурию и Карфаген, пренебрегая и осмеивая старые традиции и осторожную политику Перикла… Экспедиция на Сицилию — на помощь Эгесту — была решена. Брожение в Афинах было чрезвычайное: юношество и толпа страстно ухватились за мысль о подобном походе, на который все смотрели как на предпринимаемый с целью завоеваний; прилив добровольцев, желавших поступить в ряды войска, был громадный, можно было подумать, что наступает новая эра в жизни государства. И напрасно противился Никий, представитель традиций времен Кимона и Аристида, осуществлению этой экспедиции, которая должна была отвлечь военные силы Афин вдаль, в такое время, когда в самой Греции нельзя было ручаться ни за один день. Порицания Никия и его указания на то, что это предприятие будет стоить огромных затрат, только еще более повредили делу; народ удвоил затраты, предположенные Никием, и избрал его самого, Алкивиада и Ламаха, довольно известного полководца, предводителями экспедиции, вручив им весьма обширные полномочия.

Кощунство над статуями Гермеса

Как велико было возбуждение в среде консервативных кружков, доказывается загадочной проделкой — известным кощунством над статуями Гермеса. Незадолго до отплытия экспедиции одним утром обнаружилось, что все гермы, т. е. священные камни с головой Гермеса, бога торговли и мореплавания, всюду в городе воздвигнутые в качестве символов мирных торговых отношений, были изуродованы. Это кощунство привело в ужас всю еще весьма наивно веровавшую массу афинского народа, причина этого преступления до сих пор остается загадкой для исследователей, но есть основание думать, что этим чрезвычайным злодеянием желали возбудить в народе опасение против экспедиции и навлечь подозрение на ее инициатора, Алкивиада, легкомыслие которого уже не раз проявлялось в осмеянии священных обрядов. Довольно ясным представляется то, что злодеяние было совершено немногими участниками и притом приведено в исполнение быстро, умно и тайно. Показательно также, что никакого беспристрастного расследования не было произведено. Но цель, к которой стремились лица, участвовавшие в этом заговоре, не была достигнута (415 г. до н. э.).

Изготовление гермы.

Резник работает характерным для того времени тонким долотом на длинной ручке. Изображение с красно-фигурной аттической вазы. 480 г. до н. э.

Осада Сиракуз. 415 г.

С удивительным мастерством рисует Фукидид ряд картин этой трагической экспедиции, целью которой был первый из сицилийских городов — дорийская колония Сиракузы. При этом своим примером древний писатель доказал, что историк, проникнутый сознанием своих высоких обязанностей, может найти в себе силы для точного, правдивого и беспристрастного изложения даже того, что ему особенно горько и тягостно излагать как патриоту. Едва ли из древности дошла другая подобная картина, настолько же сохранившая всю свежесть своих красок. По Фукидиду можно проследить это предприятие начиная с раннего утра того июльского дня (415 г. до н. э.), когда войска из города направились к гавани и после жертвоприношений, вознесенных необозримой толпой народа, направились на ожидавшие их корабли, которые пустились в свой гибельный путь, весело обгоняя друг друга. Затем, по прибытии флота в италийские воды, видна нерешительность и несогласие в среде вождей, виден перст судьбы в прибытии того государственного корабля, который должен был увезти в отечество Алкивиада — единственного человека, способного провести это предприятие до конца или вовремя от него отказаться.[25] И вот честный, преданный своему отечеству, но ограниченный Никий вынужден руководить предприятием, которое он положительно не одобрял, которое по своему существу вполне противоречило и его природным свойствам, и его политическим воззрениям. Он подступил к городу после долгого промедления, в течение которого сиракузяне имели возможность приготовиться к обороне. Весной 414 г. до н. э. начинается осада, ведется усиленно, победа уже близка, но вскоре все изменяется.

Осада Сиракуз в 416 г. до н. э.

Афиняне подошли с севера (1) после короткого боя, заложили два укрепления: одно на плато Эпиполы, другое — круглый форт и начали строить стены для блокады города. Чтобы воспрепятствовать этому, сиракузяне попытались построить вал (2), который был взят и разрушен. Затем осажденные попытались провести через болота ров с палисадом (3), но и эти укрепления были взяты афинянами. После этого осаждающие стали строить прибрежные укрепления (4), чтобы прикрыть свой флот, вместо того чтобы закончить укрепление на севере. Сиракузяне получили подкрепления из Спарты и возвели стену (5) между морем и афинским укреплением, кольцо оказалось разомкнутым. Афиняне построили три форта (6) и расположили под ними флот. Сиракузяне перешли в наступление, взяли форты и заперли в гавани афинский флот торговыми судами, соединенными цепью (7). После судьбу экспедиции решило морское сражение, в котором афинский флот был разбит.

Злой дух Афин, Алкивиад, с беспримерной наглостью перешедший на сторону врагов и бежавший в Спарту, вступает в дело. По его наущению спартанский военачальник Гилипп прибыл на Сицилию с небольшим отрядом, проник через афинские линии в осажденный город, принял начальство над сиракузянами, сумел ободрить их, и осенью того же года положение осаждающих ухудшилось настолько, что осаду уже можно было продолжать с надеждой на успех только в случае присылки сильных подкреплений из Афин. Подкрепления были посланы, но Никий не был отозван обратно: народ, жаждавший успеха экспедиции и уверенный в том, что в ней затронута честь имени Афин, к сожалению, слишком доверял своему малоспособному вождю. Демосфен, приведший подкрепление из Афин, после первой же неудачи признал, что следует отказаться от несчастного предприятия; но Никий никак не мог решиться на этот шаг. Наконец он решился на это, но тут лунное затмение (27 августа 413 г. до н. э.) довершило дело: жрецы объявили, что отплытие может совершиться только через трижды девять дней. Тогда сиракузяне, пользуясь этим невозвратно утраченным временем, загородили вход в гавань, где стояли афинские корабли, и только победой могли проложить себе путь в открытое море — единственный путь к спасению. Последовала битва в большой сиракузской гавани; описание ее у Фукидида переносит в то отдаленное время и заставляет переживать те ощущения, которые, во время этой страшной битвы, переживали сиракузяне, следившие за ее ходом со стен города и с окружающих его высот. Приближался ли к берегу, в общей сутолоке, афинский корабль и экипаж его собирался искать спасения на берегу, стоявшие там спрашивали его: не думает ли он посуху вернуться в Афины? Когда в таком же положении находился сиракузский корабль, сиракузяне кричали своим землякам с берега, что смерть есть жребий всех людей и что нет смерти прекраснее, чем на водах родного города. В конце концов афинянам не удалось прорваться в море — единственный путь к спасению был утрачен.

Катастрофа 413 г.

Последние движения афинского войска, попытка отступления внутрь острова для соединения с дружественными племенами — все это было не более чем содрогания умирающего. Победители преследовали афинян по пятам. Сначала была обезоружена окруженная в оливковом саду сиракузянами часть афинского войска под предводительством Демосфена; в пяти часах пути от Сиракуз, на берегах маленькой речки Асинар, войско Никия остановилось. Порядок был нарушен окончательно, это уже не войско, а толпа несчастных людей, измученных лишениями и жаром, отчаянных беглецов, которым Никий, проявивший в крайности большое самообладание, еще раз предложил сразиться, и когда они ему в том отказали, предоставил их и себя великодушию того спартиата, который руководил сиракузянами в победе. Сиракузяне не послушали Гилиппа, который хотел, по крайней мере, спасти вождей афинского войска: Никий и Демосфен пали жертвами народной мести. Те из пленных, которые не погибли в сиракузских каменоломнях, были проданы в рабство; «скачущий конь», герб города Сиракузы, был выжжен у них на лбу и указывал на то, что свободные афинские граждане отныне стали собственностью города Сиракузы. Немногие из жертв этой катастрофы, которых местами можно было встретить на острове, старались снискать себе смягчение своей горькой доли тем, что вслух читали трогательные стихи из трагедий Еврипида, любимейшего в то время трагика афинян.

Нетрудно вычислить, что долгая осада и заключительная катастрофа стоила афинянам не менее 8 тысяч афинских граждан и около 200 триер; можно сказать, что едва ли когда-либо высокомерие демократии, избалованной долгим периодом счастья, наказывалось более страшным ударом! И едва ли когда-либо более ясным всем и каждому представлялось неудобство такого государственного устройства, при котором в решении трудных вопросов и положений внешней политики последнее, решающее слово принадлежит народному собранию. Каждый видел наступление бедствия, никто — и менее всего сами полководцы — не сознавал в себе мужества или права вовремя это бедствие отклонить или от него отстраниться. И если в данном случае должно обвинить афинян, то, с другой стороны, справедливость побуждает признать, что, напротив, способ действий афинян после пережитой ими ужасной катастрофы был достоин лучших времен афинской республики и лучших деяний прошлого. Вскоре после того, как афинские граждане справились с первым, потрясающим впечатлением катастрофы, они одумались и приготовились к одной из славнейших в истории человечества оборонительных войн, только девять лет спустя закончившейся взятием Афин спартанцами, после всевозможных колебаний счастья то в ту, то в другую сторону.

Отчаянное положение и героизм Афин

Так начался третий период войны (413–404 гг. до н. э.), главный интерес которой вращается преимущественно около этой изумительной обороны. Несчастливый исход сицилийского похода, конечно, тотчас вызвал против Афин целую коалицию хищных врагов, желавших поживиться богатой добычей. Прежние противники афинян в Греции получили новое подкрепление со стороны сиракузян, еще не пресыщенных местью и явившихся доказать свою признательность дорийским союзникам, оказавшим помощь их городу. К коалиции примкнули и города, участвовавшие в Делосском союзе, отпавшие от Афин вследствие понесенного ими поражения или просто пользовавшиеся случаем выбиться из-под их власти, потому что под влиянием Спарты во главе управления этих городов явилась олигархическая партия. Особенно чувствительным для Афин было отпадение от них Хиоса (412 г. до н. э.), который все же занимал в союзе выдающееся положение. К этим противникам Афин присоединились, наконец, и персы. На быстро долетевшее из Суз известие о поражении афинян в Сицилии персидское правительство ответило очень странной мерой: царская казна вновь потребовала от двоих сатрапов Малой Азии внесения тех даней, которые никогда не платили персидскому царю греческие малоазийские города. И уже в 412 г. до н. э. между сатрапом Тиссаферном и Спартой был заключен оборонительный и наступательный союз, по которому Артаксерксу I, персидскому царю (с 465 г. до н. э.), следовало возвратить все его прежние владения на берегах Малой Азии.

Спартанцы в Аттике

К счастью, все эти противники выказали себя медлительными, и афиняне успели далеко обогнать их в приготовлениях к войне: уже к концу 412 г. до н. э. они снова обладали флотом, состоявшим из 104 триер, тогда как в пелопоннесском флоте их было всего 94. Хуже всего было то, что спартанцы, по совету Алкивиада, вместо своих ежегодных вторжений в Аттику заняли в этой области местечко Декелею,[26] укрепили его и поместили в нем сильный гарнизон. Это не повело непосредственно к столкновению, но было все же чрезвычайным стеснением для афинян; недаром Аристофан в своей знаменитой комедии «Облака» влагает в уста Стрепсиада жалобу на то, что «теперь нельзя даже и рабов своих выпороть всласть — того и гляди убегут в спартанский лагерь». Известно, что и в действительности среди рабов в Афинах эти побеги сделались обычным делом.

Вообще говоря, война около этого времени велась очень вяло, и все были гораздо менее заняты войной, нежели интригами, в которых Алкивиаду вскоре опять пришлось играть главную роль.

Алкивиад в Персии

После того как Алкивиад в течение долгого времени пользовался при спартанском правительстве влиятельным положением полезного советника, пришло и такое время, в которое недоверие к нему, никогда вполне не проходившее, вновь стало преобладать. Человек он был в Спарте бесправный, да притом стал признаваться неудобным — с ним и не поцеремонились. Эфоры вынесли ему смертный приговор. Но хитрый иониец не дался им в руки: он бежал к сатрапу Тиссаферну и, вероятно, при его дворе чувствовал себя лучше, чем среди спартанцев, которых от души презирал, как истый афинянин. И вот он задумал примириться со своим родным городом и даже готов был предложить своим согражданам награду за это примирение: он надеялся склонить их в пользу сатрапа, у которого вскоре стал пользоваться большим значением.

Политическая борьба в Афинах

Однако Тиссаферн в виде ручательства потребовал изменения демократического правления в Афинах в смысле преобладания аристократического принципа. И такому изменению в данное время действительно способствовали многие обстоятельства. После того как многие из новых людей, подобных Клеону, Гиперболу и др., вышедшие из низших слоев народа, привели демократию к целому ряду неудач, древнеафинские аристократические элементы сплотились теснее. Появились в обществе гетерии или клубы; припомнили и то, что несчастная сицилийская экспедиция не одобрялась одним из представителей аристократического сословия, честным и верным правительству Никием. Многим демократическая форма правления стала казаться неудобной, и это направление нашло себе горячего сторонника в талантливейшем и остроумнейшем из всех афинских писателей — в Аристофане. Мир был необходим, но как же могло демократическое правление прийти к какому бы то ни было соглашению со Спартой? Алкивиад, по-видимому, надеялся добиться своего возвращения в Афины при помощи олигархической партии, которая временно получила некоторую точку опоры в довольно распространенном настроении массы. Но эти надежды рухнули потому, что Алкивиаду не удалось переманить персов на сторону Афин и ему перестали доверять, даже опасаться его. Олигархическая партия решилась действовать и помимо его, и — отчасти при помощи насилия, отчасти при помощи ловкой интриги — произвела такой государственный переворот, при помощи которого солоновское государственное устройство было устранено и замещено олигархическим способом правления. Эту перемену старались несколько прикрыть тем, что в механизме нового правления оставили место и для экклесии, состоявшей из 5 тысяч зажиточнейших граждан, как бы сохранив народное собрание, и притом на довольно широкой демократической основе. Но эта экклесия никогда не собиралась, потому что право созывать ее было предоставлено особому совету четырехсот (411 г. до н. э.). Весть об этом перевороте в правлении вызвала восстание на афинском флоте, в то время находившемся близ берегов Самоса. Слова, некогда высказанные Фемистоклом накануне Саламинской битвы, не утратили своего значения для этих афинян: они пришли к убеждению, что здесь, за стенами кораблей, сохранилось настоящее афинское государство и весь строй их родного города, что «не они, восставая против новых порядков, отпадают от города, а город от них отпадает». Так выразился один из их вождей, Фрасибул. Затем афинские моряки побратались с гражданами Самоса, державшими сторону демократии; все поклялись держаться демократического способа правления и обязались вести войну с Пелопоннесом, не щадя никаких усилий. А т. к. им нужен был вождь с громким именем, а Алкивиад пользовался славой человека, который может добиться всего, чего захочет, то они его призвали, и он принял над ними начальство.

Возвращение Алкивиада. Победы афинян

Можно сказать, что он был человеком, вполне подходящим для такого запутанного положения. Он выказал и знание людей, и осмотрительность, и патриотизм, и сумел отстранить те крайние меры, к которым, как известно, люди именно тогда выказывают наибольшую склонность, когда они наименее способны привести их в действие. Пока он посредничал, новый переворот произошел в Афинах.

План античных Афин

Олигархия была низвержена и прежнее государственное устройство восстановлено, причем партия, взявшая верх, выказала большую умеренность. Тяжеловесная спартанская политика не сумела воспользоваться этим опасным кризисом. И вот счастье как будто вновь улыбнулось утесненным Афинам: под предводительством Фрасибула и Фрасилла афиняне одержали при Абидосе победу над пелопоннесским флотом, который все это время оставался праздным. В следующем, 410 г. до н. э., уже при содействии Алкивиада, они одержали вторую, более полную, победу при Кизике (в Пропонтиде) над пелопоннесским флотом и войсками персидского сатрапа Фарнабаза. Донесение спартанских начальников, заступивших место убитого в сражении Миндара, дошло в своей первоначальной форме и дает отличное понятие о лаконичном деловом слоге спартанцев: «Кораблей нет, Миндар убит, люди голодают, мы беспомощны, что делать?»

Лисандр. Союз с Персией.

Эти победы способствовали окончательному примирению Алкивиада с его согражданами, и в 408 г. до н. э. он торжественно был возвращен в Афины. Весь город — свободные граждане и рабы — сбежался в гавань в тот день, когда ожидали его прибытия, и толпа отнеслась к нему с тем беззаветным доверием, которое она и в республиках, и в монархиях одинаково питает к великим именам. Однако того доверия, которое бы его одного уполномочило стоять у кормила правления, доверия не к таланту, а к характеру, доверия, которого не мог бы подорвать временный неуспех, такого доверия он не встретил в Афинах; да может быть и не заслуживал. Именно такой неуспех, постигший одного из второстепенных его военачальников (он был тут ни при чем), привел его к падению уже в следующем 407 г. до н. э., под влиянием того страшного деспотизма, который присвоила себе толпа, в это время уже расположенная считать всякое обманутое ожидание, всякую неудачу государственной изменой. Таким образом был устранен единственный человек, способный успешно вести борьбу с коалицией, основанной на тесной связи спартанского наварха Лисандра с одним из младших членов дома Ахеменидов, Киром Младшим, и получившей преимущество в последний год этой войны. Оба деятеля, и спартиат из дома Гераклидов, и младший брат наследника персидского престола (сын Дария II, царствовавшего с 424 г. до н. э.), были ярые честолюбцы; они и тогда уже задумали — каждый у себя дома — забрать власть в свои руки и потому легко сблизились. Они оба, в противоположность традициям их народов, были людьми новейшей формации. В Лисандре высокомерие спартиата и суровая беспощадность дорийца соединялись с модным в то время софистическим неверием, которое давало ему возможность в интересах государства или в интересах собственного преобладания приносить вероломные клятвы всем богам и пускать в ход ложные изречения оракулов. Он был, можно сказать, вторым Алкивиадом на спартанской почве, с той только разницей, что ему не пришлось поднять оружие против своей родины. Кир Младший, с другой стороны, был одним из тех весьма немногих персов, которые были расположены ко всему, что составляло основу эллинства: к «свободе», которой он до известной степени завидовал, не понимая ее сущности, наравне с большинством всех восточных людей, но признавая в то же время все преимущества, которые эта «свобода» давала эллинам при каждой борьбе с азиатами. При этом у него не было недостатка ни в персидской национальной гордости, ни в умении пользоваться восточным деспотизмом: кому случалось проезжать по управляемой им провинции, тому нетрудно было убедиться по множеству встречавшихся на пути людей с обрезанными ушами или изуродованными руками в том, как он был быстр на расправу. Как истый перс, Кир Младший разделял и ту злобную ненависть к афинянам, которую питали все персы со времен поражений, нанесенных им во время великой войны за освобождение Греции. Лисандр сумел воспользоваться денежными средствами молодого сатрапа как подспорьем для общепелопоннесского дела, но затем на некоторое время удалился с театра войны, потому что одним из основных правил спартанского правительства была обязательная замена одного наварха другим после годового командования. Его сменил Калликратид, которого недаром называют справедливейшим из спартанцев. Это был действительно один из немногих избранных людей Спарты, который еще был проникнут духом древнеэллинского, общеэллинского патриотизма и потому не пожелал унижаться перед персидскими вельможами. Он запер весь афинский флот в митиленской гавани. Однако афиняне, доведенные до крайности, еще раз сумели сделать невозможное возможным. Путем величайших усилий они успели быстро создать новый флот, который нанес пелопоннесцам страшное поражение при Аргинусских островах (406 г. до н. э.), и сам Калликратид пал в этой битве.

Истощение Афин

О нем рассказывают, будто он сказал, что по возвращении из похода он почтет своей обязанностью позаботиться о примирении эллинов. Но после его смерти об этом не было и речи; один из двоих противников должен был пасть прежде, чем можно было думать о восстановлении мира. А между тем в Афинах наступили тяжелые дни: полководцы, победившие при Аргинусских островах, были приговорены к смерти возбужденной против них толпой и казнены за то, что они, будто бы, после победы не приняли мер к спасению погибавших в волнах, в чем, однако, им препятствовала буря. А спартанцы между тем поставили вновь Лисандра во главе флота: он был, в сущности, главным начальником, а другое лицо носило только титул наварха.

Битва при Эгоспотамах. 405 г.

В 405 г. до н. э. был нанесен последний, решительный удар. Близ Лампсака, на Геллеспонте, при Эгоспотамах (Козьей реке), Лисандр внезапно напал на афинский флот, обманув афинян целым рядом неловких маневров, которые могли свидетельствовать о весьма плохом состоянии спартанской армады. Афиняне дались в обман, и Лисандр застал их врасплох, в состоянии полной беспечности и беспомощности, так что дело, собственно говоря, даже не дошло до сражения. Из большого афинского флота (180 триер) лишь весьма немногие суда успели уйти под предводительством отличного моряка Конона, и между ними один из трех государственных почтовых кораблей, «Парал». Этот корабль и привез в Афины страшное известие о поражении. Всем стало ясно, что конец близок. Не было более никаких вспомогательных средств и никакой надежды, когда, поздней осенью того же года, Лисандр с 150 триерами стал блокировать Пирей и в то же время царь Павсаний подступил к городу с севера с сухопутным войском. Афины долго выдерживали осаду, но наконец жестокий голод, вымотавший все силы осажденных, вынудил город сдаться (404 г. до н. э.).

Мир. 404 г.

Мир был даром спартанцев. «Афины взяты нами», — так сообщал Лисандр своему правительству об этом событии. «Удовольствуемся этим взятием», — так отвечало ему правительство. Этот ответ касался, главным образом, тех диких планов мщения, которые теперь высказывались с разных сторон. Коринфяне и фиванцы добивались разорения Афин, которые, по их мнению, следовало обратить в «овечье пастбище». Но это вовсе не входило в расчеты спартанцев: они нуждались в Афинах как в противовесе против тех чересч


.

mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.028 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал