Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Монако, 1978 г. notes 12 страница




16. Дневник Всеобщей забастовки

1-й ДВЗ

Неподалеку от фабрики обувной ваксы «Вишневый цвет» в Чизвике впервые наблюдал, во что может вылиться враждебность забастовщиков к исламу. Три «Бентли» шли в Хитроу под мусульманским флагом. Впереди охрана, в среднем – Его высочество шейх, в третьем – мы с Бесси: отцу и дочери дали шанс попрощаться. Кортеж остановился, пропуская два фургона громкоговорителей, движущихся по Девоншир-роуд. Десять с чем-то забастовщиков стали бросать в нас камнями, крича «арабье неумытое», «имел я в задницу вашего Аллаха» и тому подобное. Дальнее от нас с Бесси стекло пошло трещинами, и, судя по звукам, кузов получил вмятины. Бесси сидела, разинув рот от радости, точно ее схватили за шкирку и буквально пинком втолкнули в сцену телевизионного насилия. Я ожидал, что мы от этого отмахнемся и продолжим путь в Хитроу, но ЕВ не отмахнулся. Он выскочил из машины, отдавая приказы на арабском. Двое шоферов, пакистанцев, вероятно, из числа тех, кто стал жертвой пакистанских погромов в Ист-Энде, вытащили из багажника «Бентли» № 2 автоматы, передернули затворы и стали ждать сигнала открыть огонь. Я с криком вывалился из машины, вопя: «Нет, нет, нет, Бога ради не надо», и попал на линию огня. Кидавшие камни разбежались еще до начала пальбы, один пакистанец пробежал пару ярдов следом и выпустил по ним очередь, попал одному в ногу, другому в грудь. Второй, несомненно, скончался. ЕВ пожал плечами: черные очки, сигарета в мундштуке от «данхилл». Убрав автоматы, продолжили путь в Хитроу, оставив один труп и одного раненого. Бесси сказала, это как «Закон Гримма» или еще какая дурацкая телечушь, потом спросила, успеет ли посмотреть «Порномужика» сегодня вечером. Совсем не понимает, куда едет. Хитроу, терминал 3, исламский уголок, где никто не бастует. Машины выскочили прямо на взлетную полосу. Шейха уже ждет джет, сосет через шланг горючее. В аэропорту гигантские авиалайнеры на приколе, в башне диспетчеров никого, нет ни таможни, ни формальностей с паспортами. Целая армия могла бы тут приземлиться, не встретив сопротивления. Испытал дрожь ужаса. У терминала 3 стоят два арабских самолета: во внутренностях копаются механики, люди в зеленом выгружают деревянные ящики. Тут же майор Латимер (я познакомился с ним в Тернхэм-Грин; назначение в Престон отменено) со своими стеком и двумя грузовиками. По его словам, в ящиках оружие: «окотты», «гадибы», «вихайены», а еще английские «марк IV злыдни». Говорит, теперь армия настоящая. Если гады нарываются на неприятности, получат свои долбаные неприятности. Ветер задирает Бесси юбку до самой задницы. Латимер щелкает языком в солдатской вульгарности. Моя дочь, говорю. «Прости, старина, славные титьки, дочка или нет». Я сказал «аллах акбар» ЕВ, моему будущему зятю, поцеловал бедную или везучую (как посмотреть) Бесси. Она сказала: есть хочу, папа. Легкий завтрак на борту подадут, Бесси. «Но я хочу СЕЙЧАС!» – вот такие последние слова сказала мне дочь. Вернулся к «Бентли» № 3 с трещинами на стеклах и вмятинами. Забастовка абсолютно и тотально, мать ее, всеобщая. Прошелся, собирая новости. Дождь, грязь, горы отбросов, замусоренные улицы. Женщины напирают и дерутся, чтобы попасть в супермаркет, «свободные британцы» пытаются контролировать ситуацию. Странно, но кое-кто из бастующих помогает. Тут есть надежда. Чертова идеологическая чушь от профсоюзных боссов должна рано или поздно перестать действовать, рабочие в основе своей порядочные, они должны понять, что к чему. Позднее видел винный магазин с выбитыми окнами: не бастующие, а «свободные британцы» выходили оттуда, нагруженные спиртным. Капралы пытались вразумить рядовых, рявкали приказы, получали в ответ обычное «а пошел ты» и так далее, потом надели кастеты, приступили. Очень скверно, совершенно необходимо. Строительные работы на Грейт-Смит-стрит продолжаются, но рабочие, похоже, не слишком рады, что на смену и назад их провожают вооруженные взводы для защиты от разъяренной толпы. Как долго это может продолжаться? Собрав новости, пишу редакционную: осторожную, ничего про оружие или необходимость насилия. У меня в кармане сейчас увесистый ком банкнот. Буханка хлеба стоит 5 фунтов. Стейк – 9.50. Создают «Свободную Британскую пекарню» – вполне логично – на Хлебной улице. Собственная спальня в «Аль-Дорчестер».



2-й ДВЗ
Ходит скверно напечатанный бюллетень с факсимиле подписей членов кабинета министров, где говорится, что требования строителей удовлетворены: двадцатичасовая рабочая неделя, двадцать фунтов прибавки. Это чтобы избавиться от предлога к забастовке. Сам великий мистер Петтигрю объявился на Грейт-Смит-стрит, чтобы из фургона громкоговорителей разглагольствовать перед строителями мечети. Присоединитесь к своим братьям, оставьте ряды нелегалов, вернитесь в профсоюз, ваши действия парализуют всю страну. Кое-кто на стройке чешет в затылке, сомневается, недоволен, но сержанты-бригадиры кричат и гонят их приниматься за работу. Что хуже: повиноваться сержантам, младшим или старшим офицерам или подскакивать по свистку цеховых старост? В «Свободных британцах» лучше платят? Да, объявление на стройке гласит о повышении денежного содержания солдатам на 25 фунтов. Жиденькие «ура». Начинаются проблемы с поставками продуктов, хотя и не в «Аль-Дорчестере» с его набитыми складами, теперь вокруг него колючая проволока и часовые, вооруженные «шанцирами» сорок пятого калибра. Лоуренс говорит, все патроны холостые, но я не верю. Он хочет, чтобы я принес присягу, должным образом подпал под армейскую юрисдикцию, но я отговариваюсь, мол, нет времени, слишком много надо сделать. Некий Сейед Омар, муфтий Центрального Лондона, является в офис передать заявление, которое следует опубликовать в «Свободных британцах». Пол. Л. мне переводит. Суть заявления: Англии необходимо уяснить, что возведение мечети – священный труд, не подпадающий под светские законы или договоренности, что место строительства может находиться на британской земле с точки зрения географии или топографии, но в более глубоком или духовном смысле – это исламская, священная земля; всему исламскому миру было дано обещание, что Великая Лондонская мечеть, главный мусульманский храм всего Запада, будет открыта с большими церемониями в первый день Шавваля[32]; обещание должно быть исполнено, забастовки и промышленные диспуты – пустая суета; пусть британский народ и его правители уяснят, что исламские лидеры не потерпят никаких гребаных беспорядков или высоких слов в их оправдание. На обратном пути из «Аль-Дорчестера» машину Сейеда Омара забросали камнями и отбросами. Небольшие патрули совершают нерегулярные обходы, все вооружены пистолетами, палками, короткими тяжелыми дубинками, чем угодно, в них – сплошь мусульмане: пакистанцы, даже выходцы из Северного Китая, плюс англосаксонские новообращенные, и женщины тоже. Ничего проарабского, ничего общего со «свободными британцами», они защищают мусульманские лавки, жилые дома и, разумеется, мечети. Отряд пехоты из Локхидских казарм, наперекор распоряжениям армейских цеховых старост, вышел с автоматическим оружием из взломанного арсенала на улицы Ист-Энда, где благожелательно пытался организовать раздачу муки для импровизированных уличных пекарен. Электричества нет, свечи, когда их можно достать, стоят 10 фунтов за штуку. Много порчи частного имущества – мебель, витрины магазинов и т. д., – чтобы развести уличные костры. Сегодня повсюду замерзшая грязь, люди оскальзываются и бранятся. Часовой «свободных британцев» у «Аль-Дорчестера» поскользнулся и упал на задницу, автомат случайно выстрелил, ранив женщину, которая оказалась леди Белчер, женой пэра ОКа. Адский гвалт. Ходят слухи, что по улицам Бирмингема грохочут танки. Все больше оружия, несомненно, доставляется через Хитроу и другие аэропорты. Не могу получить какие-либо новости из провинций, помимо сообщений о беспорядках, убийствах, утечках в газовых трубах, взрывах, замерзшей воде в трубах. Жаркий спор с полк. Л. из-за его лжи, дескать, автомат часового заряжен холостыми. Он говорит: я ненавижу насилие, но сами видите, какова ситуация; вы же понимаете, что компромисс по вопросу мечети немыслим. Я ему: конец забастовки в ваших руках и в руках ваших боссов, кем бы или чем бы они ни были, отзовите штрейкбрехеров из «свободных британцев», позвольте стать на их место профсоюзным рабочим. А он: выходит, такова ваша точка зрения, да? Вы изменились, Аллахом клянусь. Не слишком, отвечаю я, я всегда верил в примитивные объединения с целью самозащиты, я же в конце концов историк, но я против косности. А он: раз и навсегда, никакого шанса на компромисс, исламские лидеры не примут профсоюзную рабочую силу, глав английских профсоюзов надо заставить образумиться. Образумиться под дулом пистолета, говорю я. Происходящее мне совсем не нравится. Любопытное происшествие на Пиккадилли. Сын Девлина, натурщик Билла Символического Рабочего, объявился у статуи Эроса, одетый как на плакате и опознанный как Билли, в стельку пьяным, разделся, невзирая на холод, догола и пустился в гейские пляски, выкрикивая: «Иметь Рабочих! Рабочие придите, чтобы вас поимели!» По всему городу плакаты с Биллом Символическим Рабочим уродуют, дорисовывают из баллончиков гигантские члены и бранные слова. Какая-то женщина, с которой я столкнулся на улице, разрыдалась, мол, вы должны мне помочь, мол, мне надо попасть в Дарлингтон, у меня нет денег, говорят, в Дарлингтоне творятся ужасные вещи, а у меня там замужняя дочь, я очень волнуюсь. Я отдал ей выданный в Кроуфорд-Мэнор путевой лист, чистый, но подписанный, она едва ли не на коленях меня благодарила. Какая, в сущности, нелепость: никакие поезда на север дальше Лимингтона не ходят, и даже на тех работают машинисты из «свободных британцев». Лист так и так скорее всего бесполезен. Но все, на чем (как на этом путевом листе) стоит королевский герб, все, выпущенное Управлением королевской железной дороги, – талисман здравомыслия и стабильности. Однажды бедняжка, возможно, сумеет им воспользоваться. Вспомнил, как кумины – кажется, это было так давно! – рассказывали про Подпольный университет. Сегодня стал свидетелем одной такой лекции в разгромленном и совершенно разоренном супермаркете: банде внимательных громил преподают латинскую литературу. Тут явились забастовавшие учителя средних школ, чтобы протестовать против штрейкбрехерского образования, схоластических предателей и так далее, а студенты ПУ показали им, почему насилие, пусть и незаинтересованное, необходимо, дабы защитить исконное право человека слушать курс Вергилия и Горация. Gesta sanguinaria[33] (?)



Й ДВЗ Совершенно очевидно, что даже немощного правительства более не существует. Вчера слышали, как премьер-министр мистер Шин призывал по радио «свободных британцев» и бастующих образумиться, исламских лидеров – умерить фанатизм, да и ОКу тоже его умерить стоило бы. Уже сегодня стало известно, что он подал в отставку и что король не предпринял ничего, чтобы просить кого-то другого сформировать новое правительство. Погоды это не делает, только доказывает раз и навсегда, что у нас в ОКнии никогда не было эффективного правительства, только чиновники, которые машинально проводили в жизнь любые постановления, каких требовал ОК. Однако с точки зрения конституции ситуация интересная. Вправе ли монарх оставлять страну без правительства? Согласно традиции, он должен просить кого-то из партии большинства, обычно по рекомендации уходящего премьер-министра, взять на себя руководство кабинетом, перетасовав уже существующий. Станет ли следующей стадией свержение монарха и выдвижение мистера Петтигрю в качестве (исполняющего обязанности или временного) главы государства? Это конец конституции? На улицах все больше требуют, особенно у стройки на Грейт-Смит-стрит и у посольства Объединенных арабских наций, чтобы арабы покинули Великобританию. Долой треклятое арабье и тому подобное. Расовые волнения в малом масштабе, но, возможно, еще разрастутся. «Свободные британцы» открыто применяют оружие. Истории о танках в Бирмингеме обернулись фальшивкой. Это были небольшие бронетранспортеры времен Второй мировой. В «Аль-Дорчестере» заканчивается провизия. Настойчивые слухи с Восточного побережья об арабских самолетах или, во всяком случае, самолетах, на которых под зимним солнышком поблескивают звезда и полумесяц и которые пытались приземлиться, но силы НАТО их отогнали. Слишком фантастично? Бомбардировщики? Транспорт военно-воздушного десанта? Не верю я в такую ерунду.

Й ДВЗ Голод, хаос, повсюду оттаявшая, раскисшая грязь, неубранные битые стекла и мусор, разрывы труб водоснабжения, неофициальные предостережения о заражении резервуаров воды, взрывы газа. Среди «свободных британцев» брожение. Сегодня день выплат, на плацах у СБ-центров построения пунктуально в 9.00. Объявлен мораторий на выплаты. Не хватает наличных денег. Арабский лидер на оксфордском английском выступал на конференции в бальном зале «Аль-Дорчестера» (Шейх Иса Та’ала? Имя вызывает сомнения, неясно, кто же выступал) о понимании непопулярности арабов и мусульман вообще в разгневанной, парализованной забастовкой Великобритании, но на протяжении своей долгой истории ислам не раз сталкивался с враждебностью, и уход арабов не предполагается. Значительная часть арабских денег вложена в английскую собственность. Шейху (обязательные черные очки, к сигарете в данхилловском мундштуке подносит спичку адъютант в буром костюме) как будто не по себе. Из разговоров с шишками «свободных британцев», арабами, анонимными господами, возможно из ОК, а возможно, это были члены парламента или государственные чиновники высокого уровня, я вынес впечатление, что велась серьезная дискуссия о панисламском перевороте и установлении власти султана, халифа или президента, – согласно распоряжению Пророка воздвигнуть флаг истинно верующих в земле неверных. Опасались оппозиции со стороны американских картелей со значительными, пусть и сокращающимися, финансовыми интересами в Великобритании. Много говорили об ЭОЛМ, чего я не понял. Позднее выяснил, что аббревиатура обозначает Эксперимент Островов в Ла-Манше. Не могу поверить. Вообще не могу поверить тому, что слышал. По всей очевидности, франкоговорящая алжирская армия, собранная в Авиньоне и Оранже на деньги из Саудовской Аравии, несколько месяцев назад захватила острова Олдерни и Сарк. Из-за цензуры прессы и радио никаких известий ни во Францию, ни в Англию не просочилось. Последовало насаждение законов шариата, закрытие баров, разбивание на улицах бочек с пивом и крепким алкоголем (золотистая жидкость, пенясь, сбегает в канализацию), запрет на свинину и прочие продукты свиного животноводства, превращение крупных церквей в мечети, а Иисуса Христа – в Наби Иса, предпоследнего великого пророка, но не более того. Значительная враждебность со стороны населения Норманнских островов. Кровь бежит в водостоки следом за золотистой жидкостью. Так что… мой сон! Всеобщий вывод: эксперимент провалился, насильственное обращение непрактично. Французское правительство уговорило местные муниципалитеты Сарка и Олдерни замять инцидент, ставящий французов в неловкое положение. Боже ты мой, как мало мы знаем, как мало нам говорят! И тем не менее кажется маловероятным, что насаждение ислама случится у нас. Festina lente.

Й ДВЗ Гадкое происшествие и очень неприятная ссора с полк. Л. Пять или шесть человек, работавших на строительстве мечети, решили уйти. Им надоело, что их маршем водят из барака и обратно, что на них орут, что их проклинают, что им угрожают. Они хотели выйти из «Свободных британцев» и вернуться в ряды профсоюза строителей. Их увели под усиленным конвоем. Больше их не видели. Я спросил, что с ними сталось. Полк. Л. знал, но отказался мне говорить. Дисциплинарные взыскания в отношении нарушителей дисциплины необходимы в любой армии, сказал он. Какое дисциплинарное взыскание было применено? Я хотел знать и все еще хочу. Не важно, ответил Л. Они были наказаны. Мятеж непозволителен. Расстрел? Их расстреляли? Нет, конечно, нет, мы не расстреливаем своих же. Но, как я сказал, это не наши люди, это всего лишь те, кто пришел к нам ради денег. Скажите, я хочу знать. У вас нет права знать. Пора вам принести присягу. Скажите, не унимался я, и к черту вашу долбаную присягу. Не ругайтесь при мне, лейтенант Джонс. И так далее, и так далее. Я решил потихоньку улизнуть. Можно примкнуть к мародерам. Можно преподавать историю в каком-нибудь ПУ. Царит большая неразбериха, конфликт размыт, границы не определены. «Свободные британцы» свободно общаются с бастующими (сперва сняв форму и облачившись в стыренное гражданское), чтобы восстановить толику человеческой порядочности. Многие забастовщики хотят вернуться к работе. Сильна коллективная тоска по отменному куску мяса, бутылке пива и тихому вечеру у телевизора. Громкоговорители профсоюзов на грузовиках (теперь их меньше, поскольку нет бензина) глушат воплями. Но, разумеется, и кричат им «Ура!». Строители мечети работают как из-под палки. Бригадирами у них теперь исключительно сержанты, вооруженные пистолетами, но пускающие в ход дубинки. Это опухоль, которая должна рассосаться или быть излечена. Но как?

17. Его Величество

Тринадцатая ночь Всеобщей забастовки стала ночью больших пожаров. Тех, кто верил, что они были делом рук сынов пророка, вскоре разубедил вид зрелищного разрушения высокого и узкого здания на Стрэнде (здания настолько тонкого и островерхого, что сами арабы называли его Мибрад Азайр – «Пилка для ногтей»), отданного под исламскую поп-культуру. Многие действительно ясно понимали, почему за «свободными британцами» стоят арабские деньги, что создали их для того, чтобы в отчаянные времена иметь наготове организацию, которая, существуя вне рамок синдикалистского завета, могла бы защитить или консолидировать остатки арабской собственности. Разумеется, службы пожаротушения не прервали забастовку, но предоставили свое оборудование тем, кто хотел бороться с пожарами, хотя и ворчали, дескать, слишком уж большие вольности они себе позволяют. «Свободных британцев» чуть ли не штыками гнали тушить пожары. Но среди ночи, когда пожары полыхали ярче всего, внезапно из неизвестных источников вновь появилась наличность, и построения для выплат денежного содержания стали проводить прямо на улицах. К несчастью, часть этих денег тоже исчезала в огне, но от того у импровизированных пожарных прибавлялось рвения, пусть и не умений. Разумеется, пожары были делом рук Ирландской республиканской армии. Но эта ли свора вечно и наперекор логике недовольных послала бомбардировщики? Пожары тринадцатой ночи Всеобщей забастовки, очевидно, начались с поджогов на земле, но к 2.35 утра следующей ночи пожары, опустошавшие доки и даже охватившие несколько порожних сухогрузов на Темзе, были воздушного происхождения. По утверждению экспертов, история знала только одного летчика-ирландца (прославленного в знаменитой поэме Уильяма Батлера Йейтса). По большей части ИРА была сухопутной армией, да и где бы она нашла деньги, чтобы купить или арендовать бомбардировщики? Наутро пятнадцатого дня ВЗБ сбитые с толку лондонцы потянулись за невидимым и неслышимым бараном-вожаком к Трафальгарской площади. Здесь традиционно кричали о своем недовольстве, разглагольствовали об обидах. Здесь из уст того или иного лидера слова утешения и ободрения. Четыре лежачих льва думали свои мысли, а в вышине одноглазый, однорукий (и, как говорили вульгарные, одножопый) герой великого морского сражения как будто упивался воздухом, который сегодня напоминал охлажденное «Пуйи-Фюме». Бев стоял на самом краю огромной, бормочущей, обтрепанной, побитой, выздоравливающей (а уместно ли тут слово «выздоравливающей»?) толпы. Толпы, напирающей и ворчливо терпеливой. Но на что-то надеявшейся. На основание колонны пока никто не вскарабкался. Впрочем, разумеется, официально никто ничего не знал. Несколько дней ходили упорные слухи о готовящемся на Трафальгарской площади митинге, но слухи – всего лишь шум. По углам площади тупо лопотали громкоговорители. Ну и отличная же мишень для фаланги бомбардировщиков, подумал Бев. Но небо было чистым, ясным и пустым. В толпе Бев увидел мистера Петтигрю, а рядом с ним – дородных профсоюзных лидеров. Что им мешает залезть на постамент и начать красноречивую диатрибу о чем-нибудь? Но все ждали. В небе кружили голуби, комично бомбардируя лондонцев погадками или тщетно выискивая, где бы приземлиться пониже. Послышались ироничные крики «ура», когда какой-то меткий стрелок снял одного из духового ружья. Но были и такие, кто ворчал, дескать, надо оставить бедных птичек в покое. Потом возникло шевеление, нарастал гул. Гул, выжидательный и удивленный. С Пэлл-Мэлл приближался кортеж автомобилей. Наиболее ловкие из ожидающих лондонцев запрыгнули на постамент, чтобы лучше видеть. Раздался крик: – Король! Все рассмеялись, никто не поверил. А потом кто-то поверил, и вскоре поверили все, и послышались крики «ура». Какие-то невоспитанные дети рядом с Бевом затянули: Боже, храни короля от селедки,
Черствого сыра, электрообводки.
Боже, храни…

Королевский лимузин с королевским штандартом осторожно выбрался на площадь, за ним последовал ничем не примечательный фургон. Сначала открылись двери фургона, и оттуда выпрыгнули техники в комбинезонах с монограммой «КК III». Почему эти чертяки не бастовали, как все остальные? Да потому что они королевские слуги, им не положено. Им головы с плеч, если забастуют. Зазмеились провода и кабели. Открылась дверца королевского лимузина, и из него вышел Его Величество король Карл III. Худощавые усатые люди в хороших парадных костюмах проводили его к постаменту. В руку в шерстяной перчатке вложили микрофон. На Его Величестве было приталенное двубортное пальто, покроем смутно напоминающее бушлат. Послышались крики «ура» и крики «долой». Король улыбнулся. Уши у него порозовели от холода. Он заговорил, и все стали слушать: – То, что я сейчас делаю, пожалуй, поперек закона, но мне кажется, все мы в последнее время чуток закон нарушали. То есть у меня нет конституционного права стоять тут и говорить. Я хочу сказать, монарху полагается быть номинальным главой и говорить только то, что правительство велит ему сказать. Проблема в том, что в настоящий момент у нас нет правительства. Кто-то из вас в последнее время какое-нибудь правительство видел? Я сегодня утром заглянул под кровать, но то, что я там нашел, никак правительством не было. Не следовало бы ему это делать, подумал Бев. Не надо ему смешить публику. И когда мы, долбаные англичане, научимся воспринимать вещи всерьез? – А поскольку нет правительства, – продолжал король, – и поскольку по конституции я вроде как глава государства, то решил: мне, пожалуй, лучше приехать и сказать пару слов. Все равно никто сейчас не работает, и у вас найдется для меня минутка. Нет, много я говорить не буду. Но одно должен сказать, а именно, что сэр Малькольм Мактаггарт, придворный врач, треклятый штрейкбрехер. Сегодня утром он наперекор приказам цеховых старост Британской медицинской ассоциации прервал забастовку. Я его попросил. Мне пришлось. Понимаете, моя жена, то есть королева, как раз начала рожать. В любой момент у нас может случиться прибавление в семействе. Вероятно, мы назовем его Биллом. Последовал одобрительный гул. Стоявший прямо перед Бевом человечек в огромных очках и с огромным же подбородком заорал: – Еще один чертов рот нам на шею! – А хочу я сказать вот что, и спасибо большое за э-э… лояльные проявления… э-э… ну сами понимаете, о чем я. Нынешняя чертова хрень, прошу прощения за мой французский, слишком уж затянулась. Думаю, нам всем пора вернуться к работе. Крики «ура» и издевки. – Я не просто прошу флот, армию и военно-воздушные силы вернуться к несению службы, я им приказываю. Если они не хотят, чтобы король был их главнокомандующим, то пусть прекратят называть себя королевским то-то или королевским се-то. Посмотрим-ка, что они на это скажут. Потому что, если они не возьмутся за ум, поздновато будет делать работу, за которую им платят, а именно защищать страну. Я хочу сказать, только посмотрите, что случилось прошлой ночью и третьего дня. Вся долбаная страна открыта для любого, бери не хочу. Мы в Букингемском дворце не круглые идиоты, знаете ли, во всяком случае, не все. Кое-кто понимает, что происходит. Например, история с теми гигантскими боевыми штуковинами, которые бороздят океан у наших берегов, и принадлежат они не сынам пророка, уж вы мне поверьте. Неподалеку от Кромарти видели транспортный самолет, причем из тех, на каких арабы не летают. Вы все знаете, чьи это суда и самолеты. Нет, они не ИРА принадлежат, совсем не им. И не думайте, что наши друзья-американцы придут нас спасать и вышибут из них дух согласно обязательствам по договору НАТО. Большой бизнес Америки ой как много в нашу страну вложил, а это значит уйма твердой наличности янки. Но есть страна, с которой американцы не захотят связываться, слишком уж она им полезна. Слишком полезна. Речь идет об одной из немногих стран в мире, где рабочие не бастуют. Улюлюканье, крики «ура», смех. – И вообще я хочу, чтобы ребята в синем и хаки повскакали с мест, закричали «Ату их!!!» и выполнили свою работу. Мы все знаем, что в городе некая армия мелькает, но с нашей собственной нам частные армии не нужны, спасибо большое. А потому с сего момента эта организация распущена, и любому, кто к ней принадлежит, советуем сдать оружие и патроны в ближайший полицейский участок. А это значит, что мы желаем видеть, чтобы наши бравые бобби вернулись на свое место, как только я слезу с этого пьедестала. Что до строительства на Грейт-Смит-стрит, где когда-то располагалось старое Министерство по делам колоний, а теперь строится новая мечеть, с сего момента конфликт вокруг стройки сугубо профсоюзный. Я вчера обедал с парой наших арабских друзей. К обеду подали барана целиком, и мне отдали глаз, что у них считается большим деликатесом. Вкусно… ну, честно говоря, не слишком. Я убрал его в карман, когда они отвлеклись, он все еще где-то у меня тут… Ну, да не важно. Суть в том, что мечеть, возможно, святое место и все такое, но пока она только кирпичи и известка, она ничем не отличается от супермаркета или публичной уборной, только, разумеется, размером побольше. Когда ее достроят, пусть считают ее святой, сколько душе угодно. А пока, простите, ребята, сказал я, но сами видите, что бывает, когда начинаем делать исключения из правил. Они суть уловили, – право слово, вполне порядочные ребята, – и собираются позволить нам делать все по-своему. Знаю, в последнее время и злые слова выкрикивали, и сколько-то голов пробили, но извинения были принесены и приняты с обеих сторон. Если не верите мне, что все будем делать по-нашему, просто загляните на Грейт-Смит-стрит и сами увидите, что там все путем, никто не задирается. Надо нам покончить с этими гадостями между разными народами, знаете ли. Честное слово, даже стыдно вам это говорить. Я хочу сказать, будущий мир во всем мире зависит от того, чтобы каждый уважал цвет кожи, веру и что там еще другого. Да, цвет кожи и раса вообще мало что значат. Стоит мне подумать о винегрете в моей собственной семье, у меня голова кругом идет. Шотландцы, немцы, греки и бог знает кто еще. Наверное, будут еще и израильтяне, и арабы, то есть если нам позволят продолжать и производить на свет номинальных глав государства. Но это уж вам решать. Все в ваших руках. Вот что подразумевает великое слово «демократия». Поэтому, думаю, теперь все будет путем. Сегодня, как мне сказали, заработают телики. Конечно, передачи будут не те, что в «Телегиде», – я никогда его не покупаю, просто включаю и смотрю, что показывают, я все равно на середине засыпаю… И вообще, Би-би-си 1 покажет «Унесенные ветром» без купюр, а это приятный способ заполнить вечер. Конечно, нам нужно чуток электричества, но не сомневаюсь, к ленчу и оно включится. Вот, наверное, и все. Пожалуй, меня ждет выволочка, хотя бог знает от кого, поскольку правительства у нас пока нет. Ну, да не важно… Один из усатых подошел что-то зашептать. Пока король слушал, его лицо наполнялось мальчишеской радостью. А потом он сообщил своим подданным: – Свершилось. Я отец. Прекрасный парнишка. Мать и дитя чувствуют себя хорошо. Благослови всех вас Господь! Он помахал рукой в шерстяной перчатке и слез с постамента. Шофер придержал перед ним дверцу. Лимузин начал пробираться сквозь толпу. Толпа пылко подхватила национальный гимн, который запульсировал из динамиков: Дай славы победной
Под залпы орудий
Боже, храни…

Пели с отменным ПЯРом (ТР) – Произношением Языка Рабочих (Темзская разновидность). А потом задумались, не вернуться ли к работе.

18. Угодно Его Величеству

– Джонс, – сказал старый Эшторн, председательствуя, как и ранее, в зале суда № 3, – вы уже по меньшей мере раз представали передо мной… – Самое большее, один, – поправил Бев. Секретарь суда, громогласный и наглый, рявкнул: – Придержите язык, Джонс! Помощница судьи, некрасивая плоскогрудая женщина в буроватой шляпе, похожая на прошлую, но не она, прошептала что-то на ухо старому Эшторну, который кивнул раз, потом другой. – Сдается, вы так и не поразмыслили достаточно над своими… э-э… заблуждениями. Передо мной докладная записка о непокорности и… э-э… рецидивизме и… э-э… Что это за слово? – Атавизм, наверное, – предположил Бев. – Узнаю почерк великого мистера Петтигрю. Старый Эшторн отхаркался, надул щеки, потом сказал: – Вам дали все шансы. Все! Вы остаетесь, как здесь… э-э… сказано. Что вы на сей раз можете сказать в свое оправдание? – Ну же, Джонс! – рявкнул секретарь суда. – У нас уйма работы! – Да, конечно, из-за той забастовки судейских чиновников у вас огромное отставание. Кстати, мои поздравления по случаю вашей последней прибавки. Извините. Так вот, хочу выразить удовлетворение, что на сей раз я предстал здесь не за попытку незавершенной кражи, а за кражу удавшуюся. «Джин Будла», ваша честь, отменный напиток, и я выпил его с огромным удовольствием. Также хотел бы сказать, что не принимаю юрисдикцию этого суда. Британское судопроизводство и все его ветви превратились в легальный инструмент государственного синдикализма. Позвольте добавить… – Все это уже есть в досье, – сказал старый Эшторн. – И все это не относится… э-э… к делу, если не сказать дерзость. – Хорошо, тогда я протестую против приговора, который вы теперь вынуждены вынести… – Вы, сэр, ничего не знаете о приговоре, пока он не будет оглашен. Думаю, вы достаточно высказались. Помощница судьи что-то ему зашептала. – Да, совершенно согласен, – кивнул старый Эшторн. – Более чем достаточно. Приговор суда таков: вы будете содержаться в государственном учреждении столько, сколько будет угодно Его Величеству. – Я знал, каков будет приговор, еще до того, как вы произнесли слова, – отозвался Бев. – Я протестую! – Уведите! – рявкнул секретарь суда сопровождающему Бева полицейскому. Не так уж и плохо получилось, подумал Бев, пока его везли на север в закрытом фургоне, рядом сидел санитар в белом халате, пристав из службы пробации в сером ехал впереди, рядом с водителем. Уже весна, день рождения Шекспира на носу, он прожил свободным, пусть и грязным, почти всю суровую зиму. Он не сдался на волю сволочей. Да и сейчас, правда ли, его победили? Едва ли, ведь, невзирая на все уговоры и запугивания, он не вернулся в профсоюз. Он может жить свободным в огромной вселенной собственного сознания. Он в точности знал, что его ждет. – Вот и приехали, – сказал санитар. – ГУ-5, в прошлом замок Перфлит-кастл. Услышишь, как птички поют, увидишь изгороди и всякие там одуванчики. Двери фургона открылись. – Считай, тебе чертовски повезло, что ты тут, а не в грязной каталажке. – Кто угодно волен войти, – откликнулся Бев, – если мыслит здраво. – Заткни хлебало, – посоветовал пристав из пробации. – Вылезай и топай внутрь. Санитар в белом халате передал Бева паре в еще более чистых белых халатах. Эти могли похвастаться планшетом с зажимом для бумаг и хмурыми минами. Бева отправили на медосмотр. – Давай, наклонись хорошенько. Нам надо до самого верху заглянуть. Вот так-то лучше. Недоедание, тонус мышц ослаблен, затемнения в правом легком, сердце нуждается в наблюдении, зубы ужасные. Очень грязен. Душевное состояние помытого и облаченного в казенный халат Бева оценивали доктора Шиммель и Килберн, причем Килберн оказалась пергидролизной блондинкой, худой и резкой. Он попытался наделать ошибок в матричном тесте, но его ошибки были настолько логичны, что их сочли правильными. – Да что с вами такое, приятель? – спросил доктор Шиммель. – Вы могли бы вести здоровую, полноценную жизнь, если бы захотели. – Знаю. Но это означало бы одобрить безумную, психопатическую трясину философии государства. – Это недемократично. Безумие определяется неприятием стиля жизни и этоса большинства. Вы провозглашаете безумие на словах и своими действиями. Оба врача нахмурились над толстым досье, сопровождавшим Бева в его странствиях. – Что вы намерены со мной делать? – спросил Бев. Ему не ответили. – Послушайте, не понимаю, где я ошибся. Я рос в государстве, которое считалось триумфом столетий институционного здравомыслия. Я вижу, как меняется мир. Должен ли я меняться вместе с ним? Оба поглядели на него с тихим удовлетворением, точно сам этот вопрос всецело подтверждал его безумие. – Вы часть его, – сказала доктор Килберн. – Ваша ошибка в предположении, что наблюдатель-человек может существовать отдельно от наблюдаемого. Мягко говоря, ваше заблуждение – в сопротивлении переменам. – Я не стану сопротивляться переменам, которые вернут мир назад к здравости. К принятию справедливости и полезности духовных и эстетических идеалов. – Да? – подстегнул доктор Шиммель. – Возьмем британскую конституцию, – сказал Бев. – Я полагаю, что народ должен иметь представительство, как имел его веками. А сейчас у нас верхняя палата, набитая пожизненными пэрами ОК. Палата общин вообще отмерла. Монарх как глава исполнительной власти возглавляет кабинет министров, состоящий из выпускников политического колледжа ОК. Принцип выборности исчез совсем. – Народ выбирает своих профсоюзных представителей, – возразил доктор Шиммель. – Разве это недостаточно справедливо? – Нет, поскольку жизнь не сводится к тому, что сегодня сходит за труд. Жизнь – больше, чем справедливая зарплата и все сокращающийся ассортимент скверно изготовленных, бесполезных товаров потребления, на которые эту зарплату можно тратить. Жизнь – это красота, истина, духовные стремления, идеалы, эксцентричность… – Ага, – хором сказали врачи. На Бева накатила огромная усталость. – Так не пойдет, не пойдет, не пойдет, не пойдет, – пробормотал он и, подумав, добавил: – Забудьте. Все равно что обращаться к паре кирпичных стен. Делайте, что нужно. Я в ваших руках. «Не дай, чтобы им сошло это с рук». Парень с соседней койки, в прошлом профессиональный автор песен, красиво вывел эти слова готическим шрифтом (заглавными и строчными буквами) на картонке, вырезанной из крышки от коробки для рубашек («Рубашки казенные, серые, средний размер, 10 шт.»). С разрешения смотрителя палаты картонку прикрепили скотчем к стене над прикроватной тумбочкой Бева. Никто не осведомился, в чем смысл этих слов, их сочли символом умопомешательства Бева. Кормили просто и сносно. На просторном участке при заведении проводили матчи по футболу и крикету. Имелась даже библиотека, собранная из книг, ускользнувших от ликвидации, когда государство национализировало старые загородные дома аристократии. Тома проповедей семнадцатого века, «Времена года» Томсона, Поуп, Коупер, «Защита английского народа» Джона Мильтона, ничего после приблизительно 1789 года. «Не дай, чтобы им сошло это с рук». Не дай, чтобы что кому сошло с рук? Тут редко интересовались новостями из внешнего мира. Мистер Трешер, некогда диктор на телевидении, склонный в свои последние (буквально) дни на работе к скабрезным ремаркам о зачитываемых новостях, патетично не желал расставаться с профессией и объявлял в дневной комнате о событиях, которые могли быть, а могли и не быть вымышленными: – Уровень инфляции в Англии достиг пятидесяти пяти процентов в год. Это неофициально заявил на конференции Организации Объединенных Наций в Чикаго экономический советник Всемирного Банка доктор Эрлэнджер. Власти ОКнии отказываются комментировать эти цифры. Или: – Национальный профсоюз учащихся общеобразовательных школ достиг полюбовного соглашения с Национальным профсоюзом учителей относительно перевода учителей на роль советников в процессе государственного образования. Помощь учителей в составлении школьной программы более реалистичного содержания, чем преобладало до сих пор, будет охотно принята, сказал на пресс-конференции Тед Соумс, национальный секретарь НПУООШ, но учащиеся ни в коей мере не считают себя обязанными следовать предложенным советам… – Замолчите уже! – кричал тогда бывший производитель паровых котлов мистер Колдуэлл, поднимая глаза от партии в шашки с мистером Туми, разорившимся сапожником. – Среди предполагаемых предметов для средней школы можно упомянуть секс-муштру, порнографию смягченного и экстремального характера, комиксы, излагающие историю профсоюза… – Замолчите, не то я вам, черт побери, вмажу! Но мистер Колдуэлл боялся мистера Рикорди, худого и болезненного человека, который когда-то владел книжным магазинчиком и про которого говорили, что у него дурной глаз. Мистер Рикорди переводил на него взгляд, и мистер Колдуэлл сглатывал и возвращался к своей медленной партии. Или: – Исламизация острова Мэн, или Газира-уль-Рагуль, прошла сравнительно гладко благодаря религиозному пылу Наби Мохамеда Салеха бин Абдулла, в прошлом Джона Бриггса. Протестов против внедрения тотального воздержания от алкогольных напитков следовало ожидать, но научные демонстрации отсутствия алкоголя в пиве «Мэнкс», который давно уже заменили на стимулятор-депрессант «ЛМП», убедили жителей, что никаких тягот им не навязывают. – Заткнитесь, заткнитесь, не то получите долбаным кулаком по вашей долбаной физии! Это потому что мистер Рикорди ненадолго вышел. «Не дай, чтобы им это сошло с рук». Им это с рук не сойдет, во всяком случае, не будет сходить вечно. Просто не может. Нельзя вечно отбирать, ничего не давая взамен. Бев был готов в любой момент выйти и снова бороться, проповедовать, собирать собственную армию. Это признак душевного расстройства? Но единственный путь на волю – чтобы его забрала семья. А это означало Бесси. Он сумел переправить ей письмо через лондонских агентов арабского шейха, который приходился ему зятем, потенциальным или действительным, или просто человеком, который растлил и, возможно, все еще периодически растлевает его дочь. Полгода спустя он получил открытку, на глянцевой стороне которой красовались верблюды и уличные нищие: «Мил папка я хорошо телик класс я путем люблю беси». На второе его письмо последовал такой ответ:
«Дорогой сэр! Я получил распоряжение сообщить вам, что лицо по имени Элизабет (Бесси) Джонс в резиденции Его высочества не проживает. Надо полагать, вы ошиблись относительно имени или адреса или, возможно, того и другого. Искренне ваш… Из Астаны, Голан, 12-го дня месяца Шаабан, в год Хиджры 1364».
Мистер Кумбс, свидетель Иеговы, пытался бежать – и получил недвусмысленное напоминание, что приговорен к «неопределенному сроку» наказательного содержания. Забор был под током высокого напряжения. У заведения имелись собственные генераторы, а потому оставалась надежда, что забастовка забор обезвредит. Мистер Кумбс, крепкий мужчина лет пятидесяти, сильно обгорел. Один санитар сказал, что ему повезло, что у него сильное сердце. Были еще большие собаки, их вой Бев иногда слышал по ночам. Предполагалось, что надзор за заключенным можно доверить этим тварям, если человеческий персонал забастует. У собак пока профсоюза не было. Но у человеческого персонала работенка тут была непыльная, и он не питал желания отказывать в том, что называли эвфемизмом «их труд». Долгие дни, которые перерастали в месяцы и годы, оживлялись смертями старых пациентов и, очень редко, передачей кое-кого на попечение семей, этому событию неизменно сопутствовало прощальное чаепитие с дополнительным куском пирога для каждого. Новые заключенные приносили вести о внешнем мире, но таких ветеранов, как Бев, новички мало волновали. Однажды объявился не кто иной, как полковник Лоуренс. Его приговорили за непредумышленное убийство. Уволенный из своей армии, он нашел работу государственного переводчика под своим настоящим именем – Чарлз Росс. Выйдя по какой-то причине из себя, он нарушил зарок воздержания, которого держался четверть века, и выпил в пабе, где поссорился с одним персом. Он не намеревался перса убивать, сказал он: череп его жертвы, как выяснилось при вскрытии, был необычайно хрупким. И все равно он очутился тут. Персы, сказал он, собираются воевать с арабами. Исламский союз распался. Иранцы – арийцы, а арабы – семиты, и кровь – гуще сур Корана. Шах, которого американцы давно уже считали единственным надежным правителем Ближнего Востока, готов к войне: в его распоряжении то, что Пентагон называет ядерным потенциалом. Арабы, никогда не числившиеся среди любимых клиентов американских производителей оружия, окажутся на милости Ирана. Иран приберет к рукам все нефтяные поля Ближнего Востока. Понимая, откуда ветер дует, арабы начали выводить свои мегадоллары из американских банков. В Соединенных Штатах в разгаре банковская паника, мелкие вкладчики выстраиваются в очереди, чтобы снять наличность, и обнаруживают, что их местные банки объявили мораторий. В попытке умерить панику Федеральный резерв печатает слишком много денег, увеличивая – на самом деле удваивая – денежную массу. В Соединенных Штатах слишком много наличных денег. Вдвое больше того, что покрывает соответствующий объем потребительских товаров. Магазины закрываются, их полки опустели, среди экономически грамотных растет сознание того, что инфляция распространяется со скоростью калифорнийского пожара. Остальные валюты реагируют на инфляцию доллара. Стерлинг серебра пошатнулся. Грядет банкротство. Это конец синдикализма? В ОКнии по меньшей мере три с половиной миллиона безработных. О мистере Петтигрю в последнее время ничего не слыхать. Смещен? Пал жертвой покушения? В стране прислушиваются к грузному Большому Тиму Галлуэю, который разглагольствует о единстве рабочих и грешных капиталистах. Бев взялся преподавать небольшой группке заинтересованных пациентов, давая уроки по истории елизаветинской Англии каждый день после обеда в одной из комнат для отдыха. Потом он начал курс по истории Англии семнадцатого столетия. Казалось разумным двигаться дальше. Учил он по памяти, которая все больше сдавала. Даже ему самому казалось, что он имеет дело с историей другой планеты. Но и он, и его ученики каждый день сбегали в это нереальное прошлое, точно в душную комнату от пронизывающего ветра. Первая мировая война, восстановление экономики, крах Уолл-стрит, рост вооружений, подъем тоталитаризма. Вторая мировая война и последующий период. История начала опасно приближаться к настоящему. Настоящее невозможно было суммировать, настоящему невозможно было подобрать объяснение, настоящее невозможно даже до конца понять. Настоящее походило на большую реку, которая необъяснимо распадалась на огромное число мутных проток и ручьев. Однажды Бев беспомощно сидел перед своим классом: мистер Тайберн, мистер Грешэм, мистер Хукер, мистер Мерлин, мистер Дайли, другие остальные. – Начнем сначала? – предложил он. – Вернемся к подъему капитализма и снова попробуем отыскать переломный момент, с которого все пошло наперекосяк? – Думаю, с нас довольно, – ответил мистер Хукер. Бев кивал и кивал. Тем вечером после ужина он вышел на участок за домом. «Сердце у тебя слабое, береги сердце». Спотыкаясь в неведомой сон-траве, он прошел туда, где над забором под током нависали две узловатые яблони. Долгое время эти деревья давали кислые плоды. Яблони еще какое-то время протянут, и это служило небольшим утешением. Не так давно встала оскверненная политикой луна, чья поэзия потонула в Море Бурь. Бев обратился к ней с какими-то бессмысленными словами. Но, разумеется, им это сошло с рук, всегда будет сходить. История человечества – это история долгого исхода из Эдемского сада в царство Сна, а по дороге – ничего, кроме пустошей несправедливости. Сон. Дрема. Усни. Он покивал на прощание луне. Потом задрал рубашку и подставил голую грудь ужасающей боли забора под током, на мгновение задумавшись, почему обязательно надо выйти из профсоюза живых, чтобы присоединиться к забастовке мертвых. Тут он почувствовал, как сердце выскочило у него изо рта и покатилось среди падалицы.

Эпилог. Интервью

Вы правда думаете, такое может случиться? Подождем пару лет с ответом. Глупо писать литературное пророчество, которое вы, читатели, очень скоро сможете проверить. Скажем, я просто драматизировал определенные тенденции. В Англии профсоюзы явственно становятся все сильнее и нетерпимее. Но под профсоюзами я понимаю лишь наиболее воинственных профсоюзных деятелей. Как и более зрелищно Оруэлл до меня, за рамками я оставляю здравый смысл и человечность среднего рабочего. Я американец, и мне кажется абсурдным, что США могут когда-нибудь превратиться в Апатичный Штатовский Синдикат. Профсоюзы никогда не будут терроризировать общество. Вероятно, нет. Но я экстраполировал то, с чем некогда сам столкнулся в сфере американского шоу-бизнеса. Например, с тиранией профсоюза музыкантов на Бродвее. Трудно предсказывать будущее Соединенных Штатов. Какотопия Синклера Льюиса «Здесь этого не может случиться», пусть и была написана в тридцатых годах, все еще представляется самой убедительной проекцией. По крайней мере она показывает, как диктатура может возникнуть в результате американского демократического процесса, с насквозь проамериканским президентом, как говорится, своего рода квасным Уиллом Роджерсом, привлекательным для филистерского, антиинтеллектуального ядра американского электората. Ядра? Более чем ядра, для всего плода, за вычетом тонкой кожицы либерализма. Мой старый папа говаривал: «Скоро, сынок, не будет хороших книг, кроме Хорошей Книги. Пора длинноволосым интеллигентишкам получить по заслугам», и так далее. Отсюда – сожжение книг, расстрелы учителей-радикалов, цензура прогрессивных газет. На каждый акт репрессий у таких людей находится по цитате из Ветхого Завета и расхожее наплевательское оправдание. Думаю, самое время оставить пророчества романистам: они фантазируют, но не анализируют по-настоящему тенденции. Будущее, которое они рисуют, не может иметь корней в настоящем, каким мы его знаем. Верно. Романисты бросили придумывать будущее. Они оставляют это мыслителям из корпоративных «мозговых центров». Сегодня фантасты предпочитают переписывать прошлое, когда история пошла из какой-то точки по иному пути, и на основании такого прошлого создавать альтернативное настоящее, например «Павана» Кейт Роберт и «Операция» Кингсли Эмиса постулируют, что Реформация так и не добралась до англосаксов, что в обоих романах приводит к удушению духа эмпирических исследований, а это означает смерть науки. А потому мы имеем современный мир без электричества и могущественную теократию, правящую из Рима. Развлекает, стимулирует, но всего лишь игры со временем. Мы с вами говорим о том, что пророчества перестали быть сферой писателей. Вопрос в том: лучше ли справляются с этой задачей футурологи бостонского МИТ или другого университета? Дело не в пророчествах. Профессор Тоффлер говорит, что будущее уже наступило в том смысле, что нам навязываются технологии и образ жизни, которые не принадлежат ни прошлому, ни настоящему. Он говорит, что множество людей переживают шок от соприкосновения с тем, что считают чуждым настоящему. Когда ваше мышление, чувства и, главное, ваша нервная система отвергают те или иные новшества, значит, будущее уже наступило, и вам остается только его догонять. Симптомами этого отрицания выступают истерия или апатия или обе разом. При помощи наркотиков люди стараются заглушить настоящее, которое на самом деле есть будущее, или добровольно изгоняют себя в доиндустриальные культуры. Насилие, безумие, всевозможные неврозы множатся. Мы определяем будущее с точки зрения не временных параметров, а с точки зрения новых стимулов, которые перевозбуждают до маразма. Будущее – сродни невиданному прежде материальному объекту. Оно – как что-то, выброшенное на берег, что туземцы опасливо осматривают и от чего сбегают, но потом возвращаются, ощупывают и этот новый предмет принимают. Так будущее превращается в настоящее. Тогда мы ждем следующего нового материального объекта – с неизбежным синдромом предварительного отрицания. Но боимся мы, что будущее принесет с собой не новые материальные объекты, а войны и тиранию. Которые функционируют посредством материальных объектов. В Соединенных Штатах может установиться диктатура – не тирания синдикатов, как в Англии, а старый, добрый оруэлловский Старший Брат? Если да, то в результате войны. И действительно будет война? Не мелкая локальная война, какие идут сейчас в среднем по две в год, а по-настоящему крупная, масштаба Второй мировой? Ваши соотечественники, доктор Винер и доктор Кан, которые у себя в институте Хадсона разрабатывают концепцию того, что произойдет после 2000 года, приводят таблицу, в которой показывается, что порядок смены различных типов войны укладывается в определенную временную модель: 1000–1550 гг. – локальная война – феодальная, династическая; 1550–1648 гг. – тотальная война – религиозная; 1648–1789 гг. – локальная война – колониальная, династическая; 1789–1815 гг. – тотальная война – революционно-националистическая; 1815–1914 гг. – локальная война – колониальная, коммерческая; 1914–1945 гг. – тотальная война – националистическая, идеологическая. С 1945 года у нас было тридцать с чем-то лет локальных войн, которые велись по различным, зачастую надуманным причинам – территориальным, антиколониальным, идеологическим, каким хотите. Если история действительно следует предложенной модели, период локальных войн не может длиться вечно. Рано или поздно что-то должно снова полыхнуть в мировом масштабе. А ведь стоит вспомнить, что нынешние тридцать лет – самый долгий период, какой современный мир переживал без глобальной войны. Возможно, наши экономические затруднения, например необъяснимая связка рецессии и инфляции, произрастают из того факта, что мы не знаем, как управлять экономикой мирного времени. Военная экономика – иное дело, тут есть опыт и прецеденты. Мне привиделась мальтузианская мировая война, которая ведется неядерным оружием, которая может начаться, когда мировые лидеры осознают, что мощностей по производству продовольствия планеты не хватит, чтобы население планеты прокормить. В такой ситуации вместо голода и беспорядков у нас видимость националистической войны, истинная цель которой уничтожить миллионы или миллиарды людей. Я даже написал книгу, в которой АнГов воюет с КитГовом… Боже ты мой, это еще что? Англоговорящий союз и Китайскоговорящий союз. Третья мировая держава – РусГов, и вы знаете, что это. Такая война сводится к локализованным сеансам уничтожения, называемым битвами, в которых мужчины воюют с женщинами. Истинная война полов. А потом трупы увозят на консервные фабрики. Недавняя история с насильственным каннибализмом в Андах доказывает, что человеческое мясо и съедобно, и питательно, невзирая на новые диетические табу, которые заклеймили его ядовитым. Консервированную человечину продают в супермаркетах под маркой «чел», а лучше с китайскими иероглифами на этикетке, – чтобы непонятнее было. Сегодня люди что угодно съедят. Да будьте же серьезней! А я по-своему серьезен. Такая война была бы справедливой и полезной. Но миру придется подождать до 3000 года, прежде чем она начнется. Что до новой мировой войны, то она как эмбрион благополучно ждет своего часа во чреве времени, и кто может сказать, что послужит для нее искрой или на сколько она будет разрушительной? Мы уже неоднократно разыгрывали ее в кино и в книгах, а это свидетельствует о том, что какая-то часть нас отчаянно ее хочет. Какую чушь несут писатели и режиссеры, когда говорят, что их ужасные вымыслы должны сыграть роль предостережений. Ни о чем они не предостерегают. Это чистейшей воды воплощение желаний. Кто-то сказал, что война – феномен культуры. Это легитимный способ культуртрегерства, хотя передается обычно не та культура, какую мы ожидаем… То есть? Приведу банальный пример. В сороковых годах и позднее Северную Америку и Европу захлестнули популярные латиноамериканские песни и танцы вследствие потребности США превратить Латинскую Америку в «доброго соседа» – мы знаем, как сильны были пронацистские симпатии, скажем, в Аргентине. А это означало, что нам всем пришлось смотреть «Три кабальеро» и фильмы с Кармен Мирандой, танцевать конгу и самбу, петь «Бразилия» и «Доброй ночи». Пример менее тривиальный: американизации Японии и Германии лучше всего можно было добиться за счет военного разгрома этих стран и ограничения их послевоенного промышленного производства мирными товарами. Советская Россия привила разновидность марксистского режима Восточной Европе. Война – самый быстрый способ передать свою культуру, в точности так же как поедание мяса – самый быстрый способ усвоения протеина. Раньше можно было рассматривать войну как экономическую экзогамию, насильственное оплодотворение в большом масштабе – перенесите свое семя и произведите на свет жизнеспособные новые гибриды, избегайте усталого инцеста вечной эндогамии, которая есть скучный плод мира. Величайший военный сюжет всех времен – похищение сабинянок. Война использует международную политику лишь как предлог для удовлетворения глубинной потребности человека, в которой он боится признаться, поскольку ему не нравится увязывать рост качества жизни с убийством. Третья мировая? Может начаться где угодно. Будет позиционировать себя как идеологическая война. Будет вестись неядерным оружием. Окончится перемирием, до заключения которого погибнут миллион мужчин и женщин, но крупные города останутся нетронутыми. Пушечное мясо дешево и с каждым днем становится все дешевле. Крупные города содержат ценные артефакты, чья стоимость велика, а потому их лучше не бомбить. Пример тому компьютеры. Мы читали слишком много сценариев следующей войны, кому нужен еще один? А интересует меня сейчас то, как разновидность тоталитаризма может возникнуть в Соединенных Штатах из-за опасений, что враг у ворот. Например, свершившаяся при помощи китайцев коммунистическая революция в Мексике могла бы пошатнуть Армерику, заставить ее искать шпионов, пустить в ход огромные кибернетические и электронные ресурсы, чтобы держать под наблюдением собственных граждан. Затем – расширение полномочий президента, временный роспуск конгресса, цензура, затыкание рта инакомыслящим – и все это во имя безопасности. Нет необходимости в войне, достаточно угрозы войны, и в старом добром оруэлловском духе идея врага, действительного или потенциального, станет средством для оправдания диктатуры. Тут Оруэлл прав. Война необходимый фон для репрессий со стороны государства. Война как ландшафт, погода или обои. Причина не важна, врагом может быть кто угодно. Когда мы думаем о будущей мировой войне, нам вскоре наскучивает вырабатывать конкретные причины, поскольку они могут быть буквально какими угодно. Индия сбрасывает ядерную бомбу на Пакистан. В результате переворота в Восточной Германии сносят Берлинскую стену. Возмущенная влиянием американского капитала и американскими военными базами Канада просит США убраться. Помните, как Вторая мировая война начинается у Герберта Уэллса? В середине тридцатых годов он написал книгу под называнием «Облик грядущего», историю будущего, при том, так уж получается, по большей части абсурдного. Но война у него начинается в 1940 году в «Польском коридоре», что обернулось поразительно точным. Польский еврей ест орех, кусочек застревает у него в дырявом зубе. Он пытается выковырить его пальцем, и молодой нацист воспринимает его гримасы как издевку над своим мундиром. Он стреляет. Еврей умирает. Начинается война. То, что причина столь мелкая, что отправной инцидент такой тривиальный, – разве это не доказательство, что мы хотим войны ради самой войны? Я родился в 1951-м, но третьего дня я видел яркий сон о Первой мировой. Не о битвах. Я сидел в одном лондонском ресторане, и на настенном календаре был февраль 1918 года. Ресторан был полон, я пил чай, очень слабый чай, за столиком, где болтали две дамы. Одеты они были в стиле времени, который я знал по кинофильмам и фотографиям, – весь декор во сне был удивительно точен. Одна из дам воскликнуда: «Когда же закончится эта ужасная война!» Разумеется, я точно знал когда и едва не сказал: «11 ноября этого года», но успел прикусить язык. Но суть сна не в этом. Суть в том, что я прочувствовал период. Я мог чувствовать запах из подмышек дам, пыль на полу. Светильники как будто принадлежали этому периоду и никакому другому. Когда я думаю о будущем, меня не слишком занимают глобальные явления – тип правительства и так далее. Мне хочется чего-то более бытового, уровня повседневной жизни. Вы понимаете, о чем я? Прекрасно понимаю. Если сны вам этого не дадут, то романисты и поэты должны по меньшей мере попытаться. Мы сидим в комнате небольшой квартиры в Лондоне. Год за окном 1978-й. Я работал в этой комнате начиная с 1960-го, и она не слишком с тех пор переменилась. Стол и стул – те же самые, и ковер – тот же, хотя, надо признать, когда я его положил, он уже был достаточно потертый. Вполне возможно будет сохранить до 2000 года эту мебель, хотя и не пишущую машинку. Если отбросить возможность полномасштабного пожара или того, что городские планировщики решат снести весь квартал, можно предположить, что все в этой комнате останется как есть. Я, вероятно, умру, но неодушевленные предметы меня переживут. Поэтому мы уже в будущем, понимаете? Возьмемся за другие комнаты. Что еще останется прежним? Телевизор, уверен, до 2000 года заменят, и много раз. Я видел фотографию, на которой президент Картер и его первая леди смотрят телевизор. Они смотрели три канала разом. Мне пришло в голову, что так и будут смотреть в будущем. Учитывая, сколько в США телеканалов, глупо ограничиваться только одним. Мы учимся делить наше внимание, делать несколько дел за раз. Это станет определяющей переменой в том, как мы реагируем на внешние раздражители. Но ни в коей мере не изменится уверенность, что домашний телеэкран будет основным источником развлечения и информации. Я бы предсказал смерть широкоэкранных кинотеатров, на смену которым придут широкоэкранные телевизоры. Уже сейчас закрывается все больше и больше газет. Развивается технология подачи трехмерного изображения. Довольно долго она будет дорогой. Такова будет беда значительного числа новшеств – дороговизна. Сомневаюсь, что денег будет хватать на многое. Сомневаюсь, что удастся обуздать инфляцию, даже под конец века. Если только не объявится новый Мейнард Кейнс. Думаю, правительства поднимут акцизы на табак и алкоголь настолько, чтобы они вышли из употребления, и тем самым спасут нас от нас самих, но тогда им придется допустить свободную продажу безобидных стимуляторов и депрессантов. Что-то вроде сомы Олдоса Хаксли… Что еще вы увидели бы в своем широкоэкранном телевизоре? Старое кино. По два или три фильма за раз, как вы и предположили, – почему нет? «Касабланку» и «Эмиля Золя» и что-нибудь немое, например «Метрополис» Фрица Ланга. Новому кино не хватает неприкрытого насилия, но при этом оно безнадежно откровенно в том, что касается секса и полового акта. Добавьте сюда дебаты в прессе и ток-шоу о разнице между эротикой и порнографией. А еще новости. Неурядицы в промышленности, инфляция, экономическая помощь другим странам (что означает, что, возможно, надвигается вышеупомянутая тотальная война). Похищения и угоны самолетов группами диссидентов. Микробомбы с огромным разрушительным потенциалом в общественных зданиях. Более дотошные личные досмотры в аэропортах и на входе в кинотеатры и здания вокзалов – да, по сути, повсюду: посягательства на человеческое достоинство во имя человеческой безопасности. Новые нефтяные забастовки, но большая часть нефти в руках арабов. Рост происламской пропаганды. Преподавание ислама в школах как условие получения нефти. Поиски новых энергоносителей. Бензин очень дорог. Перелеты на сверхзвуковых «конкордах» – быстро, но чертовски дорого. Жизнь по большей части работа и телевизор. А вне дома что? Старые здания сносят, зато множатся небоскребы. Все города выглядят одинаково, хотя им не хватает обаяния беспутности старого Манхэттена. На улицах мало людей по ночам, учитывая неконтролируемую подростковую преступность. Женщины в брюках и мужчины в килтах – не все, конечно. Ив Сен-Лоран сделал килты дешевыми и популярными, утверждая, что мужчины, в отличие от женщин, анатомически не приспособлены к брюкам. А каков будет 2000 год на вкус и запах? Воздух должен стать чище. Счастье, что Америка сознает угрозу загрязнения окружающей среды, в то время как большая часть Европы, особенно Италия, загрязняет воздух, сама о том не зная или не заботясь. В 1951 году Англия пережила ужасный шок, когда смог прикончил не только людей, больных бронхитом, но и экспонаты Смитфилдовской Скотоводческой выставки – племенных коров и быков, которые стоят гораздо больше простых смертных. Такого не должно было повториться, поэтому Лондон превратили в бездымную зону. Теперь лондонским воздухом можно дышать, а такого не было во времена Диккенса, и в Темзу возвращается рыба. Пережив достаточно серьезный шок, мы готовы принять меры. Воздух будущего не будет пахнуть ничем. Увы, и пища не будет иметь какого-либо вкуса, если не считать вкусовых добавок. Постепенный упадок вкуса пищи, который я отмечаю с детства (а я-то помню, какая была еда на вкус в двадцатых), неуклонно продолжается. Человеческое тело станет лучше ухоженным, но будет предаваться удовольствиям меньше, чем сифилитическое тело Ренессанса. Даже удовольствие от секса уменьшилось, поскольку он так доступен. В молодости секс для меня был недостижимой икрой. Теперь он превратился в гамбургер, и есть его позволят десятилетним детям. Эпоха вседозволенности продлится до 2000 года, и кино и журналы станут упорно трудиться, изыскивая новые вариации базовой темы совокупления. Я бы подумал, есть предел. В экономике есть закон убывающей отдачи. Аборты будут дешевы и доступны. Способность бездумно скинуть одноразовый эмбрион хорошо сочетается с доступностью секса – и то и другое свидетельствует о дешевизне человеческой плоти. Религия? Христианское экуменическое движение достигнет своего предела, иными словами, католичество превратится в протестантство, а протестантство – в агностицизм. Молодежь по-прежнему будет искать диковинного и мистического – в новых культах и у невероятных проповедников типа Муна. Но ислам не утратит своей суровости. В начале этого века Г.К. Честертон опубликовал роман «Перелетный кабак», в котором нарисовал фантастическое будущее, где над Англией реют звезда и полумесяц, выпивка под запретом, и двое мужчин и собака скитаются по дорогам, катя бочку рома, спасаясь от мусульманской полиции и стараясь сохранить память о крепком спиртном. Я бы сказал, такое вполне может произойти приблизительно к 2100 году. Сверхъестественное чурается сверхвакуума. Со смертью институализированного христианства наступит распространение ислама. Я бы сказал, более вероятен всеобщий коммунизм. Разве в умах большинства американцев термин «коммунизм» не выступает неопределенным вербальным противопоставлением – сплошь овертона и никакой базовой ноты? Не позднее, возможно, 2000 года история докажет, что марксистская секвенция ошибочна. Маркс считал, что революция разразится в промышленно развитых странах, где рабочие поднимутся против угнетателей-капиталистов. А ответом на капиталистическое угнетение стала не революция, а синдикализм. Революции происходят в малоразвитых странах, и вполне возможно, что историческая последовательность выглядит как нищета-коммунизм-капитализм. Выбирайте диктатуру по своему вкусу. Я предпочитаю мягкую диктатуру философии потребления. У малоразвитых стран нет выбора. Коммунизм может прийти к власти в Нижней Слобозии, но не в Соединенных Штатах. Оруэлл писал, что новояз фундаментально важен для ангсоца, что новояз в некотором смысле и есть ангсоц. Разве невозможно, что с учетом развития или разрушения языка мы готовим наше сознание к неспособности совершать рациональный выбор и тем самым расчищаем место для философии диктатуры? В языке наблюдается мучительная раздвоенность. С одной стороны, научные и технические термины, значение которых точно определено, с другой – мы видим неопределенность и размывание смысла многозначительной болтовни. В американском английском мы видим шизоидную связку сленга и технического жаргона, благодаря которой возникают фразы: «Давай обнулимся до подразумеваемых параметров онтологического… дерьмо… как бишь оно там… ах да… констатации». Я отмечаю тенденции к чистой вербализации, особенно в публичных заявлениях, которые мы обычно считаем лживыми или уклончивыми. Я хочу сказать, утверждение может звучать так, словно имеет смысл, пока сохраняет связную синтаксическую структуру. Слова организованы в какую-то схему, но что значат сами эти слова, не важно. Например? Репортер спрашивает президента или члена кабинета министров, будет ли война, а в ответ получает: «Существуют различные параметры осуществимости потенциала, каждый из которых достоин серьезного рассмотрения в контексте следствий из вашего вопроса, Джо. Общая тенденция склонности к забастовке по обеим сторонам гипотетической глобальной дихотомии находится в процес


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.017 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал