Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Монако, 1978 г. notes 9 страница




7. Сцапали

Бев зарвался. Поскольку в цапанье или тыринье он был совсем зелен, ему вскружили голову мелкие успехи в супермаркетах. Ему не следовало пытаться стибрить бутылку «Серебряного атласа Бернетта» за пятнадцать фунтов. Глаз камеры поймал его за тем, как он прятал ее в карман. Когда он пристроился в очередь с пятидесятипенсовой полукилограммовой буханкой черного хлеба, к нему самому пристроилась девушка с жестким лицом и симпатичными светлыми прядями в темных волосах, чем-то похожими на «перышки» у бедной Бесси. – У вас карман оттопыривается, – сказала она. – Можно посмотреть? Пожалуйста. – Что оттопыривается? Где? Мое! Частная собственность. Я считаю это непозволительным нарушением… – Видели, как вы снимали вон с той полки бутылку джина. Вы собираетесь за нее заплатить? – Я собираюсь вернуть ее на место. Достав бутылку, Бев попытался пробраться туда, откуда ее стырил. На него смотрела уйма народа. Одна старушка неодобрительно поцокала языком. – Пересчитав деньги, я вижу, что мне все-таки не хватает. Ужасно дорого. Девушка заступила ему дорогу. Появился управляющий супермаркета, мрачный, как хирург, и в белом халате. – Возвращаю на место, – сказал Бев и попытался пройти: – Позвольте… Но ему не позволили. – Вот так-так, – сказал управляющий. – Пойман за руку. Зовите полицию, мисс Порлок. – Хорошо, мистер Оллсоп. И она ушла – девушка с хорошенькими ножками. – Послушайте, – начал Бев, – вы выставляете себя круглым идиотом. Я ничего не крал. Кражей было бы, если бы я пронес бутылку мимо кассы, так? Но я не проносил. Вам чертовски трудно будет что-то доказать. И он снова попытался поставить бутылку туда, откуда ее стянул. Управляющий его оттолкнул. – Олвин! Джеффри! – позвал управляющий. Оторвавшись от выставления товара на полки, подошли еще двое в белых халатах. Бева словно бы хотели подвергнуть опасной хирургической операции. Запаниковав, он попробовал сбежать – все еще с бутылкой джина в руке. Потом взял свое рефлекс честности, и Бев попытался отдать ее Олвину, который смотрел сочувственно – скорее всего ловкий тырильщик вроде него самого. – Хватай его, Джеффри! – велел мистер Оллсоп. Олвин, который на самом деле оказался Джеффри, потянулся за Бевом. Но Бев не намеревался такое терпеть. От чужих рук он отбился бутылкой. Появилась мисс Порлок в компании двух полицейских, молодых людей с усами как у гангстеров. Они надвинулись на Бева, дыша на него запахом горячего сладкого чая. Они его схватили. Бев не намеревался это терпеть. Он снова занес бутылку. Но бутылку выхватил констебль и отдал мисс Порлок. Бев отбивался. Покупатели смотрели. Это было почти как на погасшем телике, почти. Бев попытался протолкаться через очередь у кассы, кто-то оттолкнул его назад. Полицейские снова его схватили. Бев царапался. Ногти у него были не стрижены с Рождества. Он сумел провести тоненькую кровавую линию на чьей-то левой щеке. – Ну уж нет, – сказал констебль, – только не это, приятель. Они его завалили коленом в пах. Они его скрутили и повели, заломив руки. Сержант в участке через две улицы пил чай и жевал трубочку с кремом, крупным почерком записывая различные преступления Бева: попытка грабежа, сопротивление аресту, нападение на полицейского, ношение оружия (они нашли выкидной нож), отсутствие места жительства. – Герти, – окликнул сержант женщину-полицейскую, – добудь все на этого придурка из ЦК. «ЦК» означало Центральную канцелярию, где вся биография Бева только и ждала, когда ее выплюнет компьютер. – Имя Джонс, Б. – Номер? – спросила полицейская. – Какой у тебя номер, придурок? – Профсоюзный номер? Номер свидетельства о рождении? – Все номера, приятель. – К черту номера, – ответил Бев. – Я человек, а не треклятый номер. – Образумься, – посоветовал сержант, – мир кишит Джонсами. Очень трудно будет найти, даже с Б. Давай же парень, помоги нам. – С чего это мне помогать чертовой системе? – спросил Бев. Один из полицейских дал ему затрещину. – Ладно, – сказал сержант, записывая. – Отказ сотрудничать. Давай-ка возьмем у тебя отпечатки. Они заставили его выдавить чернильные завитки на карточке, и карточку унесли, чтобы отправить фототелекс в ЦК. – Что-то забыл? – спросил сержант одного из констеблей. – Уверен, что все правильно изложил? Ты забыл сказать, что он ножом у тебя перед носом размахивал. – Это ложь! – вмешался Бев. – Нужно сотрудничать, – ласково сказал сержант. – Сотрудничество – суть жизни, сынок. Уводите его обычным макаром, ребята. Пинками (надо понимать, «обычным макаром») Бева погнали в камеру. Он пинался в ответ. Со вздохом точно над неисправимой глупостью человечества в лице Бева, сержант сделал новую пометку. Перечень обвинений разросся до весьма внушительного документа. – Вот так, – сказал констебль, которого Бев поцарапал в супермаркете, – жди здесь, петушок. Суд утром. Он толкнул Бева в крошечный рай тепла и чистоты, с двумя заправленными койками и ночным горшком. Тут даже был тазик с водой, грубое полотенце и кусок зеленого мыла. Что до решетки, то за ней был заперт не он, а остальной безумный и грешный мир. Сняв одежду, он целиком вымылся. Угрюмый мужик в переднике выдал ему тарелку сероватого рагу и кружку теплого чая. Устроившись на верхней полке, Бев медитировал. Наступили ранние зимние сумерки, и на потолке слабо затлела флуоресцентная лампочка. Бев заснул. Проснулся он от веселых энергичных звуков. Двое незнакомых констеблей и новый сержант не без труда заталкивали в камеру грязного и в стельку пьяного мужчину. Они его хорошо знали. – Ну же, Гарри, – уговаривал сержант. – Будь паинькой. Койка тебе уже готова. Клади уже лохматую башку на подушку. На самом деле голова у мужчины была не лохматой, а лысой и в шрамах и с участками сморщенной кожи, точно в какой-то момент была обожжена. Мужчина запел: Нагибали и вверх его перли,
От натуги едва не померли.
Крутили его, ломали.
Петухи! Лишь мошну надорвали.





Эти невнятные и немелодичные строки он перемежал «Имел тебя, братишка» и «Надо же, это старый Берт, Берт, дружище, дружбан мой», «Еще по одной, и пусть нутро горит» и «А что я сегодня ел на ужин, вы бы видели». Его швырнули на нижнюю койку. Бев вздохнул, предвидя бессонную ночь. Худой сержант с внешностью методистского священника сказал вдруг: – Мы все про тебя знаем, ублюдок ты непрофсоюзный. Я твое дело читал, ну и грязь же там. Тебя утром старый Эшторн ждет, и богом клянусь, надеюсь, он тебя по столу размажет. – Потом он запер дверь и сказал пьяному: – Будь паинькой, Гарри, и тыкву свою не подымай. Гарри захрапел. Бев попытался заснуть снова. Храп превратился в приятные звуки лесопилки где-то за городом: жарило солнце, даже для августа чересчур, и они с Эллен сидели на берегу ручья, их ноги омывал неподатливый холодный ил. Маленькая Бесси – ей всего четыре – чистая кожа, огромные зеленые глаза и курносый носик, смеющийся широкий рот; худенькое тельце в летнем платьице цвета яблок пиппин-рассет. Хлопал крыльями выводок куропаток. Лесопилка умолкла. Бева очень грубо растолкали. Гарри был на ногах, его колотило. – Нет капельки для старого дружбана? – скулил он. – У меня в горле точно теркой дерет. Я прямо слышу, как скрежещет. – Вода вон там, – сказал Бев, стараясь повернуться на другой бок. – Вода? Мне воду пить? Да я в свое время мильоны галлонов этой дряни перегнал, но ни капельки в глотку не пропустил, разве только случайно. Ладно, не хочешь помогать, не надо, и отвали, дружбан. Теперь Бев совершенно проснулся: – Что это вы там говорили про воду? – Я-то ни разу к ней не прикасался, только по работе. – И что это была за работа? – спросил Бев, сползая с койки. – Вы, случаем, не пожарный? – В точку с первого раза, дружок. Станция Б15. Такой сушняк… – Подойдя к решетке, он заорал через прутья: – Я помираю от гребаной жажды, гады! Пиво сойдет. Я знаю, у вас тут дюжина «чаррингтонов» есть, сволочи! Я сам видел! Ответа не последовало. Повсюду было темно. Бев, который уже спустился с койки и теперь стоял, опустив руки, сказал: – Убийца. Ты убил мою жену, проклятый ты убийца! – А? – Гарри даже пошатнулся от удивления. – Не знаю я твою жену, приятель. В жизни ни одной женщины не убил. Убил одну-двух добротой, но это другое дело. Боже ты мой, наверное, придется. – Подойдя к кувшину, он залил в себя добрую половину его содержимого. – Жуткая дрянь, – выдохнул он. – Ты бастовал, – сказал Бев. – Ты дал сгореть Брентфордской больнице. Моя жена там лежала. Я ее видел. Я ее видел перед самой смертью. Он бросился на Гарри, намереваясь выдавить ему глаза. Гарри был пьян, а еще дороден и с огромным животом, поэтому без труда отбросил руки Бева. – Да ты из ума выжил. Мы пожаров не начинаем, мы их тушим, сечешь? – Этот ты не потушил. Сволочь, убийца! Он ударил, но промахнулся по лицу Гарри. Такое лицо, как у него, наверное, гораздо лучше смотрелось бы вверх ногами. – Ты забастовал и оставил людей умирать в муках. – Послушай, – ответил Гарри, – вини тех гадов, которые поджог устроили, ладно? Это были убийцы-ирлашки. ИРА, сечешь? Один мой приятель слышал, как они про это горланили в пивной на Шепрхердз-буш. Он им вмазал, и его за это шлепнули. Мы пожаров не любим, приятель. Чем меньше пожаров, тем нам лучше. Так что не начинай про это дело, ладно? – Ты забастовал, – сказал Бев, – большего мне и знать не надо. Она просто сгорела до костей и обугленной кожи. Моя жена. Вот что ты сделал своей чертовой забастовкой. – Послушай, – Гарри практически протрезвел. – Они говорят, мы подскакиваем, так? Мы слышим, как звонят колокола, скатываемся по столбу и вопросов не задаем. То же самое, когда в свисток свистят. Нам говорят, у вас забастовка. Ладно, тогда бастуем. А не будешь бастовать, с работы погонят, так? А у меня пятеро детей. А у меня старушка, которая мне сущий ад устроит, когда я утром домой попаду. У меня есть работа, и это то, что я могу делать. Должен делать. Мне нужны деньги, а учитывая, как цены вверх ползут, мне нужно все больше и больше. Поэтому приходится нагонять страху на всех и вся, бастуя, и тогда получаешь, что хочешь. Что тут плохого? А кроме того, это не мы с ребятами решаем, мол, вот сейчас будем бастовать. Сверху приказывают, и нам приходится. – Гребаный ты убийца, – слабо, с сомнением сказал Бев. – Знаю, каково тебе. Верно, пожар надо было потушить. Мы думали, армия этим займется. Господи, да ведь для этого армия и существует! А что эти сволочи забастуют, мы никак не ждали. До родимчика нашей работы боятся, вот что я тебе скажу, поэтому они решили отвертеться и начали талдычить, мол, они заодно с гражданскими братьями. Считается, что в армии солдаты делают, что говорят, а не то под расстрел. Мой папаша всегда так говорил, а он ведь в «Пустынных Крысах», в Седьмой танковой дивизии, и, богом клянусь, он был прав. – Гарри отошел к решетке. – Эй, вы! Я проспался, я выйти хочу! – Он начал громко трясти решетку и орать: – Берт, Фил, сержант Макалистер! Бев сел на шаткий деревянный стул и сухо зарыдал.

8. Приговор суда

Как Беву и предсказывали, председательствовал в суде № 3 старый Эшторн. Это был свирепый придира о двух подбородках, далеко за семьдесят, лысый, но с кудельками волос, похожими на шерстяные шарики, над ушами. Рядом сидела его помощница – невзрачная плоскогрудая женщина в буроватой шляпе. Секретарь суда был громогласным и наглым. К Беву обращались просто Джонс. Констебль с кровавой ниточкой на щеке, которую – Бев мог бы поклясться – умело расширили губной помадой, зачитал обвинения в преувеличенной форме, в которую облек их сержант. Звучало довольно скверно. Мисс Порлок из супермаркета подтвердила все, кроме того, что якобы случилось в участке. Секретарь суда подал нож старому Эшторну, и старик с пугающим умением то и дело выбрасывал и убирал клинок, на который нанесли кровавые подтеки – предположительно сами полицейские. Временами старый Эшторн, подначивая, обращался к Беву с вопросом, имеет ли тот что-то сказать в ответ на обвинения. – Признаю попытку кражи, – сказал Бев. – Но у меня нет работы. Государство рабочих отказывает мне в пособии по безработице. Я должен жить. Мне приходится красть. – И украсть вам пришлось именно джин. – Старый Эшторн сверкнул бутылкой (Вещественное доказательство А) в искусственном свете. – Не хлеб, а джин. И к тому же очень хороший джин. Сложив длинные скелетные пальцы домиком, он строго навис над столом. Помощница слово в слово зачитала содержимое этикетки – даже покивала, точно изумлялась пространным претензиями на великолепие. – Вы пытались избежать законного ареста, – сказал старый Эшторн. – При вас было окровавленное оружие. – Не окровавленное. Этим ножом никогда не пользовались. – Говорите, когда вас спрашивают, Джонс! – крикнул секретарь суда. – Но именно это я и сделал, – возразил Бев. – Он произнес ложь, и я ее исправил. Что тут неверного? Помощница зашептала что-то очень длинное на ухо старому Эшторну, а тот все кивал и кивал. – Вы нарушили закон, – сказал старый Эшторн. – Общество необходимо защищать от таких типов, как вы. Бев разом вскипел, как сковорода с алкоголем: – Таких типов, как я? Что вы под этим подразумеваете? Я учитель, которому запрещено передавать свои знания. Я вдовец, чью жену сожгли до смерти, пока лондонские пожарные сидели на своих задницах и ковыряли в зубах. – Извинитесь перед миссис Фезерстоун за употребление такого слова! – рявкнул секретарь суда. – Прошу прощения, миссис Фезерстоун, – сказал Бев помощнице судьи, – что употребил в речи такое слово. Слова – это так ужасно, верно? Гораздо ужаснее пожаров, которым позволяют полыхать, пока пожарные сидят на своих пятых точках. Я не «тип», ваша честь, или как там вам угодно себя называть. Я человек, которого лишили работы за то, что у меня есть принципы. Я возражаю против того, чтобы быть опрофсоюзенной овцой. – Вы понимаете, что говорите? – спросил старый Эшторн. – Прекрасно понимаю. Право и правосудие развращены синдикализмом. Не только право в широком смысле, но и правосудие, которое выносит приговор в судах. Отправьте члена профсоюза в тюрьму, и у вас на руках забастовка. – Это неуважение к суду, – громко и надменно заявил секретарь суда. – Давайте скажем, – предложил старый Эштон, – что это всего лишь неправда? Давайте также, – обратился он напрямую к Беву, – будем разумны? Закон основан на разуме. Неразумно было бы налагать на вас штраф, поскольку у вас нет средств его уплатить. Это ваше первое правонарушение. – Он сверился с распечатанной биографией Бева. – По вашему поведению мне представляется вполне очевидным, что прежде вы не бывали в зале суда. Не в моей власти отправить вас в тюрьму. Даже будь это в моей власти, тюремный срок ни в коей мере не изменит вашего положения. Как вы говорите, вы вынуждены красть. Справедливость в более широком смысле требует, чтобы условия вашей жизни были изменены так, чтобы была пресечена и устранена потребность совершить преступление. Вы будете условно освобождены. Мистер Хоукс, – сказал старый Эшторн, – будьте добры разъяснить процесс условного освобождения нашему… э… э… Во втором ряду встал лощеный человечек. Бев было счел его праздным завсегдатаем судебных слушаний, а теперь оказалось, что он какого-то рода судейский. Он был круглощеким, элегантно одетым и самодовольным на манер валлийского тенора, поющего «Утешенье тебе, мой народ». И акцент у него был валлийский. – Да, ваша честь, – начал он, а потом улыбнулся Беву: – Давайте заменим термин «условное освобождение» более осмысленным – «реабилитация». Вы слышали про Кроуфорд-Мэнор? – Нет, – ответил Бев, – не слышал. – Сэр, – сказал мистер Хоукс, заканчивая за Бева ответ с нажимом, но и со своего рода извиняющимся юморком. – Кроуфорд-Мэнор – центр реабилитации, созданный ОК и частично финансируемый казначейством. Вам дадут возможность переосмыслить свою позицию. Вас ни в коей мере не станут принуждать к возобновлению былого статуса члена профсоюза. Предполагается и даже заранее известно, что курс реабилитации разъяснит природу прав, которые вы как будто рассматриваете как тираническое принуждение, настолько полно и ясно, что вы, как я ни в коей мере не сомневаюсь, будете только рады быть вновь приняты в сообщество рабочих. Вам есть что сказать? – Не поеду, – сказал Бев. – Боюсь, у вас нет выбора, – сказала помощница судьи. – Вон тот ваш друг сказал, что принуждения не будет. – Никакого принуждения в процессе реабилитации, – улыбнулся мистер Хоукс. – Но боюсь, запись на курс принудительная. Вы же не можете отрицать, что нарушили закон? Над этим Бев задумался. Он понимал, что то или другое у него непременно отберут: либо деньгами штраф изымут из кармана, либо свободу перемещения в тюрьме. Совершил преступление – и, если поймают, принимаешь последствия. – Следующее дело, – изрек старый Эшторн. Констебли бросали на Бева убийственные взгляды, пока он покидал скамью подсудимых. Мистер Хоукс улыбался. – Мне прямо сейчас ехать? – кисло спросил Бев. – Через три часа. Поедете на поезде в половине второго от Чаринг-Кросс. Кроуфорд-Мэнор – сразу за деревней Беруош, в Восточном Сассексе. Вас будет ждать транспорт и остальные со станции Этчингем. Мистер Б… – Ну, это уже форменное безобразие! – возмутился Бев. – А ведь ветви власти были когда-то разделены. Теперь вы, сволочи, контролируете судопроизводство, равно как и… – Как я и собирался сказать, за дверьми зала суда вас ждет мистер Бузи. Он – сопровождающий пристав из службы пробации. – Внезапно мистер Хоукс изменил и тон, и манеру и сказал тихо и хрипло: – Да образумься же, размазня! Тебе не победить, дружок. Не забывай, мы тебя зацапали. – А пошел ты, мешок дерьма, – посоветовал Бев. – Так-то лучше, малыш. Теперь ты как работяга заговорил. Давай тащи отсюда свою непрофсоюзную задницу.

9. Демонстрация силы

Всего набрались двадцать один человек, включая мистера Бузи, который походил на частного детектива-неудачника и сейчас сидел, прижимая к груди и укачивая огромный крапчатый кулак, точно оружие, которое ему не терпелось пустить в ход. Но, зевая и потягиваясь на вокзале Чаринг-Кросс, он дал всем увидеть – возможно, преднамеренно – кожаную кобуру под пиджаком. Большинство в группе сомневались, что в ней есть пушка. Это ведь Англия, где при оружии ходят только преступники. Большинство в группе были люди с образованием, несколько очень молодых, лишенных надежды, цепляющихся за принцип, как за кредитную карточку с истекшим сроком действия. Но были и религиозные фанатики, включая одного шотландца с кустистыми бровями, который от самого Танбриджа взялся провоцировать мистера Бузи: – Слухай, ты, тупо’ылая конская мо’да, ты знаешь, что слово Божие ходит в шотландку ж одето. Чьи закрома-то? – он указал потрепанной Библией на творение Господне за окном, большей частью скрытое за заброшенными фабриками и грязным дымом. – В толк не возьму, о чем ты лопочешь, придурок, – откликнулся мистер Бузи. – Если хочешь по-маленькому, подожди, когда прибудем на место. – Фи, – скривился шотландец и, перейдя на отличный английский, возвестил: – Донести я хочу, брат, что вы и ваши присные решили, будто слово Божие выдохлось и, будь Господь наш Иисус жив сегодня, он вывел бы плотников на забастовку. – Если хочешь кричать попусту, о чем в Библии говорится, подожди, пока прибудем на место. Я просто вас туда везу, идет? Молодой, изможденного вида паренек из Мидлендса с красивыми светло-серыми глазами запел «Вперед, воины Христовы». Никто не подхватил. – Бросают нас львам, – заскулил он с акцентом своей родины. – Мучеников двадцатого столетия. Все промолчали. Мистер Бузи достал леденцы для горла, но никому не предложил, а начал сосать сам. – Ах вы, бездушные ко’овопийцы! – поддакнул пареньку шотландец. – Придержи язык, придурок, – прошамкал через леденец мистер Бузи. Поезд остановился в Танбридж-Уэллсе. Высоченный мужчина в черном дождевике встал со словами: – Нам ведь тут пересаживаться? – Садись, – велел мистер Бузи. – Я проверял. Мы не пересаживаемся. – Вы приказываете мне сесть? – Я вам говорю. – Думаю, – сказал высокий, глядя на мистера Бузи очень холодно, – я все равно сойду. – Попробуй, – предложил мистер Бузи. – Давай попробуй. И тут подтвердилось, что кожаная кобура у него под пиджаком не просто для вида. Мистер Бузи наставил на высокого в черном плаще намасленный «сугу» сорок пятого калибра. Высокий сел. Все восхищенно закивали, а мистер Бузи сказал: – Вам, ребята, лучше помнить, что вы преступники. – Никогда бы не подумал, что такое возможно, – восхищенно сказал Бев. – Закон о ношении оружия. Скажите, Бузи, каких войск вы гермафродит? – Поосторожней! – предостерег мистер Бузи. – Не кулака отведаешь. – Вот те на! – подал голос шотландец. – А оно еще и разговаривает! – Нет-нет, я никакого сексуального оскорбления не подразумевал, – объяснил Бев. – Киплинг так называл моряков Королевского флота, морских пехотинцев Его Величества, солдат и матросов. Вы – представитель закона и чиновник ОК. Живое подтверждение победившей тирании в поезде на Этчингем. – Бейтменс[21] у них в руках, – сказал чернокожий мужчина в очках. – Сами увидите, когда приедем в Беруош. В доме поэта, воспевавшего империю, теперь региональный компьютерный центр. Да поразит его Пак с Холмов[22] электронным ящуром. – Слушайте все сюда, – с тихой свирепостью сказал мистер Бузи. – Я выполняю работу, поняли? – Он посмотрел через проход, пригвождая взглядом и остальных из своей партии, даже тех, кто сидел смирненько, читая «Свободных британцев». – Работу – вот что я делаю. Работу. – Больше ему как будто добавить было нечего. По проходу медленно двигался охранник в форме, выкрикивая: – Всем выйти! Поезд дальше не идет! У нас забастовка! Условно осужденные заинтересовались, как отреагирует на это мистер Бузи. По праву он должен был сказать: «Отлично, брат». Но, очевидно, дни холистического синдикализма еще не наступили, и никто не предполагал, что он сам выйдет на забастовку вместе с остальным профсоюзом или гильдией пробационных приставов. И уж, конечно, от него не ожидалось раздраженно хмуриться. – Ведите нас, – сказал высокий в черном дождевике, снова вставая. – Ведите нас, брат, туда, куда желаете нас вести. – Послушайте, – обратился к охраннику мистер Бузи, – телефоны-то работают? – Работали только что, когда из союза транспортников пришли новости, но если хотите позвонить, вам лучше поторопиться. – Киплинг жив, – сказал чернокожий в очках. – Но если вам нужен автобус или еще что, – продолжал охранник, – вы не хуже меня знаете, каково положение. – Господи Иисусе, – выдохнул мистер Бузи. – Истинно верующие так себя не ведут, – укорил парнишка из Мидлендса. – Тут ты прав, малый, – отозвался охранник. – Пошли, выведем вас всех. С несчастным видом мистер Бузи вывел своих подопечных на платформу нижнего уровня Центрального вокзала Танбридж-Уэллс. Пошел дождь. Вдалеке громыхал гром. Смуглый приземистый человек, который до того молчал, произнес: – Тоннервернотуонотравонуретнгромодагроммер… – Заткнись ты! – рявкнул мистер Бузи. – Заткнись, понял? Охранник заинтересованно придвинулся. – Он что, иностранец? – спросил он. А потом: – Вы в Мэнор направляетесь, или как там его называют? Потому что если да, то, сдается, вам придется топать пешком. Ведите их вдоль полотна, против этого закона нет. Самое короткое расстояние между двумя точками. Румяный мужчина в очень грязном дождевике, из кармана которого выглядывали «Свободные британцы», сказал в шутку: – Шагом ’арш, паскуды! Не успел мистер Бузи взять бразды правления в свои руки, взвод ликующе спустился на рельсы и замаршировал на юг. – Эй, эй вы, мать вашу! – заорал мистер Бузи. Охранник откровенно забавлялся. Двигались колонной по двое. Напарником Бева оказался высокий в черном дождевике, в прошлом сельский библиотекарь, которого звали мистер Миффлин. Лило ужасающе. Мистер Бузи ругался. У Стоунхенджа румяный сказал: – Пятиминутный отдых раз в час. Армейский устав. – Не останавливаться. Вы теперь не в долбаной армии. Неподалеку от Этчингхэма мистер Миффлин спросил: – Не рвануть ли нам? – У него пушка. – Верно. Давайте проверим, заряжена ли она. Раз, два, три! Пистолет оказался заряжен. Бев услышал, как что-то просвистело у его уха. Они с мистером Миффлином глуповато слезли с поросшей травой насыпи, на которую пытались вскарабкаться. – Теперь вам понятно?! – пыхтел мистер Бузи. – Теперь вам понятно, что время ваших детских глупостей вышло раз и навсегда. Теперь вы знаете, кто тут, черт побери, главный.

10. Два мира

Стоя перед замурованным камином в помещении, которое когда-то называлось Салоном Джошуа Рейнолдса[23], мистер Петтигрю взирал на свою аудиторию из ста пятидесяти человек. Все они знали, кто он, и могли только – наперекор самим себе – чувствовать себя польщенными. Худощавый, с волосами как пакля и коком надо лбом, моложавый для своих сорока лет, великий теоретик и постоянный председатель президиума ОК улыбался и близоруко щурился, протирая очки галстуком (кроваво-красным с золотыми шестернями). Он надел очки, и, когда его глаза сфокусировались за стеклами, стало очевидно, что они проницательные и ужасающей серой ясности. Внушительные глаза, подумал Бев, а мистер Петтигрю жиденьким профессорским голосом произнес: – Братья! – Тут он улыбнулся и элегантно повел плечами. – Мне трудно употреблять этот термин с должной искренностью. Сестры! Нет, так не пойдет. Верно? Семьдесят с чем-то женщин в аудитории как будто согласились: послышалось хихиканье и сдавленное фырканье. – Называть рабочую женщину сестрой, словно объявлять о конце того, что друзья-американцы называют значимыми отношениями. В том, что довольно абсурдно окрестили ОКнией, есть место многому, но сомневаюсь, что на инцест посмотрели бы сквозь пальцы. Смех. «Осторожно, осторожно, – сказал самому себе Бев, – не смейся, не поддавайся обаянию, он враг». – Поэтому я говорю: леди и джентльмены! И тут нет назойливых цеховых старост, так что некому меня одернуть. Леди и джентльмены, вас призвали сюда, потому что вы исключительные люди. Вы, возможно, называете себя индивидуалистами, которые одну-единственную человеческую душу поставили выше странной абстрактной групповой сущности, называемой Объединенным коллективом рабочих. Вы познали борьбу, вы познали боль. Принцип уникальной ценности индивидуальной души, неограниченной свободы воли привел большинство из вас к полному отчаяния одиночеству – одиночеству изгоя, преступника, бродяги, здоровой души, которая вопит из-за тюремных решеток, воздвигнутых безумцами. Кому, как не мне, знать. Каждый день и, что еще страшнее, каждую ночь перед вами вставала, искаженная кошмарами, невыносимая человеческая дилемма. Стояла она и передо мной, и, возможно, мужества у меня было меньше, чем у вас. В чем природа этой дилеммы? А вот в чем. Человечество жаждет двух ценностей, которые невозможно примирить. Мужчина – или, прибегая к выражению, которое рекомендует нам Движение за уравнивание женщин в правах с мужчинами, женомуж – желает жить на своих условиях и в то же время на условиях, навязываемых обществом. Есть мир внутренний и есть мир внешний. Внутренний мир питается мечтами и видениями, и одно из этих видений зовется Бог, податель ценностей, цель всех трудов отдельно взятой мятущейся души. Это хорошо, нет, это по-человечески лелеять сей внутренний, частный мир, без него мы создания из соломы, несчастливые, нереализованные. Но, и я должен подчеркнуть это «но», внутреннему миру никогда нельзя позволять вторгаться в мир внешний. История полна несчастий, тирании, угнетения и боли, причиненных навязыванием внутреннего видения остальному человечеству. Началось все, вероятно, с Моисея, у которого было видение Бога в горящем кусте, и следствием его стали десятилетия скитаний и испытаний для иудеев. Святой Павел стремился навязать свое личное видение восставшего Христа всему миру. Так было с Кальвином, Лютером, Савонаролой… Нужно ли продолжать? А в мирской сфере? Мы видели или читали, какие мучения принесло навязывание той или иной мистической концепции государства миллионам в Европе и несчетным миллионам в Азии. Вы понимаете, о чем я? Я ничего не имею против внутреннего видения, пока его сдерживает дисциплина, пока оно отъединено от внешнего мира, лелеемо за запертыми дверями. Внешний мир не может принять внутреннего видения без боли, поскольку ценности внешнего мира имеют природу, настолько отличную от ценностей мира внутреннего, что они не могут сойтись, как не могут соприкоснуться вода и фосфор, не вызвав опасного возгорания. Теперь вы спросите меня: каковы ценности внешнего мира? Они просты, и их простота – неизбежный атрибут универсальности. Они сводятся к тому, что общего у всех людей – к необходимости жить, что означает необходимость работать и получать плату за эту работу. Когда мы говорим о государстве рабочих, о коллективе рабочих, мы с радостью, если бы могли, избавили термин от циничных политических ассоциаций, приданных ему марксистскими олигархами. Говоря о государстве рабочих, мы подразумеваем всего лишь систему, при которой позволено одержать победу главному человеческому праву, – праву работать и получать за работу адекватную плату. Возможно, сама концепция заключает в себе противоречие. Ибо если государство – собственность рабочих, то долгая борьба рабочих за справедливость увенчалась успехом, ведь в их руках находятся средства отправления справедливости. Но каждый день приносит новые свидетельства продолжения борьбы, и борьба будет продолжаться вечно. Противостояние между работодателем и работником – основополагающая догма нашей системы. Государство все больше становится работодателем, следовательно, в силу простой логики, что теоретически на пользу рабочему, на практике ему во вред. Повторяю, эта дихотомия существенно необходима. Существенно необходима, поскольку динамика существенно необходима для поддержания прогрессивного улучшения доли рабочего, а динамика может возникнуть только из борьбы противоположностей. Теперь, думается, вам уже стало ясно, что эта простая философия прав рабочих не обязательно должна идентифицироваться с философией социализма. Верно будет утверждать, что на стороне рабочих стоит социализм, а не – да упокоится она с миром! – метафизика алчности и капиталистических привилегий. На деле социалистическое движение, как мне нет необходимости вам напоминать, – это движение труда, оно основано на борьбе за справедливость для рабочего. Но движение отлично от государственной системы. Социалистическое правительство, особенно такое, которое, подобно нашему, управляет, практически не имея оппозиции, перестает бороться. Однако, чтобы сохранить свою динамику, оно обязано бороться. Отсюда борьба за увеличение валового национального продукта, борьба за обуздание инфляции, что, по сути, означает дисциплину для рабочего. Будучи привержено труду, государство не слишком доверяет трудящимся. С другой стороны, фундаментальная философия, общая для коллектива рабочих и социалистического исполнительного органа, гарантирует, что принцип упрощения, дискуссий о потребностях и – посредством правительственных механизмов – удовлетворения неких фундаментальных здравых требований рабочих более или менее адекватно воплощается. Разумеется, я говорю о предоставлении государственного здравоохранения, системе образования, которая удовлетворяет общие потребности, но воздерживается от особых потребностей внутреннего мира индивидуалистов, вроде вас, милостивые дамы и господа. И разумеется, система социального обеспечения, от которой вы, леди и джентльмены, – из нежелания создать четкую и охраняемую границу между внешним и внутренним мирами – своевольно себя отрезали. Он улыбнулся, точно иронически процитировал официальную точку зрения, с которой не обязательно соглашаться. И, все еще мечтательно улыбаясь, продолжил: – Не сомневаюсь, что мы увидим, как мягко и незаметно, без дыма и грохота революции (поскольку революции всегда вызревают в мире внутреннем) отмирает неписаная политическая конституция, которая всегда считалась одним из институционных шедевров Британии. Парламент, как вам известно, уже практически прекратил свое существование, превратился в трату времени и формальность. Нам нужны только исполнительная власть и социальные службы. Уже создается политический колледж, который станет готовить управленцев и руководителей будущего. Ради мистической преемственности исполнительной власти потребуется постоянный глава. Если вы думаете, что им станет Билл Символический Рабочий, то вы, конечно же, ошибаетесь. Достаточно монархии, которая существует вне политики. Преданность английских рабочих британской королевской семье имеет долгую историю и отражает инстинктивное признание ценности номинального руководителя, находящегося вне рамок мира пота и неустанных трудов политических профессионалов. Наши собратья-рабочие в Америке уже отворачиваются от республиканских принципов, видя в президентстве лишь чудовищный абсолюционизм, который есть высшее воплощение грязной борьбы за политическую власть. Кто знает? Вскоре Декларация независимости, возможно, будет отменена, и англоговорящие люди всего мира – или, следует сказать, ЯРоговорящие – воссоединятся ради общей цели под общим крылом. Но это дело будущего, и прошу прощения, леди и джентльмены, что отвлекся от темы, ведь сегодня мы говорим не об этом. А о чем мы говорим сегодня? Какой цели мы стремимся достичь во время вашего пребывания – увы, вынужденного, как бы мне хотелось, чтобы оно было добровольным! – в Кроуфорд-Мэнор? Во-первых, мы хотим, чтобы вы сердцем почувствовали то, что уже, возможно, готовы принять разумом. Мы хотим, чтобы вы порами своими ощущали равенство. Равенство во внешнем мире, в котором нет привилегий и в котором сама идея исключительного мужчины или исключительной женщины – Гитлера, Бонапарта, Чингисхана – мерзостна. А как же исключительный художник, скажете вы, ученый или гений, мыслитель, чьи новые видения грозят сжечь дотла старые? Подобное не будет душиться при рождении, заверяю вас, поскольку принцип эгалитаризма лишь набирает силу. Искусство, мысль, научные исследования принадлежат миру внутреннему, частной жизни. Исключительный гений, врывающийся во внешний мир, не желанен, но это не значит, что он не будет оценен. Но ценность не принадлежит миру рабочих, и ценность должна искать себе поощрения в мире внутреннем, а ведь его, леди и джентльмены, вы стремились перепутать с миром внешним, который вы надеялись отвергнуть, но который, как вы обнаружили, отверг вас. – Внезапно он посуровел и заговорил громко, и тут Бев понял, что он, вероятно, безумен. – Вы согрешили! – крикнул мистер Петтигрю. – Да, согрешили. Согрешили против равенства, согрешили против братства… – Но не против свободы! – Бев смущенно огляделся по сторонам, чтобы посмотреть, кто так грубо прервал оратора. И с изумлением понял, что это он сам. В аудитории забормотали, и бормотание становилось все громче. Трудно было понять, против кого направлено это бормотание. Но мистер Петтигрю немедленно перехватил инициативу и привлек всеобщие взгляды выпучившимися глазами и размашистыми жестами. – Свобода! – крикнул мистер Петтигрю. – Вы даже не знаете смысла этого слова. Вы, не жуя, проглотили расхожий лозунг ошибочной иностранной революции. Вы не сумели понять, что две из трех его составляющих принадлежат миру внешнему, но третья не имеет в нем смысла, а может существовать только в мире внутреннем. Свобода? Кто отказывает вам в свободе? Свобода – атрибут личной вселенной, которую вы по желанию можете исследовать, или нет, вселенной, в которой, если вы пожелаете, может быть приостановлено действие даже законов природы. Какое отношение имеет она к труду и зарабатыванию на хлеб насущный? Вы выбираете невозможную свободу, ищете ее во внешнем мире, но не находите ничего, кроме тюрьмы. – Повисла студеная тишина, все отвели от Бева глаза, словно один только взгляд может повлечь за собой вероятность опасной заразы. С пугающей скоростью мистер Петтигрю расслабился, усмехнулся мальчишески и, сняв очки, снова протер их галстуком. – Свобода, – сказал он с затуманенным взглядом, – у этого слова есть только одно значение – на ЯРе. Я, черт побери, дал себе свободу слишком долго сегодня вечером выступать. – Раздался слабый вздох, главным образом дам, над шокирующим вторжением просторечия, как будто несовместного с ораторским стилем мистера Петтигрю. – Я выступил перед вами в роли скучного демагога. Заверяю вас, это не самая сильная моя сторона. Надеюсь, за время вашего пребывания здесь нам представится случай встретиться и обменяться на краткий миг нашими благословенными внутренними мирами. Доброй ночи. – Он снова надел очки, снова стал остроглазым. И со сцены сошел под аплодисменты. Бев не аплодировал.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.009 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал