Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Эхо небес 8 страница




Время шло, и «телесный низ» начал воздействовать на Сатиэ сильнее, чем все доводы рассудка. В конце концов настала ночь, когда она сказала себе: «Оно меня одолело. Не могу больше терпеть». И вот тогда-то она и прокралась в комнату Маленького Папы. Они переспали, и ее привязанность к нему приобрела совсем новый характер. Теперь когда кто-то — пусть и Миё — открыто демонстрировал свою любовь к нему, ее охватывала ревность и, не сдержавшись, она говорила что-то обидное или злое. Все это было у нас на глазах, ведь так?

Думаю, рассказ Сатиэ очень важен, ведь это же могло случиться и с любой из нас. Я имею в виду, что в какой-то момент «телесный низ» способен проявить себя так мощно, что разум окажется неспособен с ним справиться. А под давлением телесных сил любая из нас способна вскочить и тоже устремиться в спальню Маленького Папы. А ведь он тоже иногда бывает в подходящем настроении (смех).

Так что же нам делать? Если вы помните, вначале я предупредила, что буду называть вещи своими именами, и теперь скажу прямо: необходимо избавляться от груза этой энергии («разгружаться», как говорили мы в Нью-Йорке, когда я была школьницей-подростком). Мастурбация — быстрый способ добиться этого. Нам внушают, что это предосудительно, но Библия порицает только мужчин-онанистов. И объект критики — пролитие семени на бесплодную почву вместо того, чтобы использовать ее для умножения рода человеческого. Все это не относится к нам, женщинам. И это главное, что я хотела сказать.

Но, выбрав для своей проповеди громоздкое название «Что делать, если ты оказалась во власти сексуального желания», я прежде всего имела в виду условия, в которых мы живем здесь, в Круге. Мы спим не в отдельных комнатах, а на кроватях, отгороженных занавесками, но, почувствовав желание разгрузиться, не должны беспокоиться, что нас услышат — это вредно для здоровья. Для полной сосредоточенности на том, ради чего мы сюда приехали, прежде всего на медитации, мы должны избавляться от всякого беспокойства иного рода. И я хочу предложить нам всем — если возникнет потребность — свободно предаваться мастурбации, не опасаясь возможной реакции окружающих. Таким образом, надо надеяться, мы обойдемся без восклицания «оно меня одолело, не могу больше терпеть!» и не позволим «телесному низу» гнать нас среди ночи на поиски удовлетворения.

Когда становится совсем уж тяжело, почему не прочистить мозг, хотя бы временно, с помощью мастурбации? По-моему, это куда здоровее, чем искать помощи в алкоголе. О мастурбационной зависимости я как-то не слышала. Кажется, в нее иногда попадают обезьяны в зоопарке, но никак не люди… Разгружаясь, мы сможем спокойно жить до следующего прилива и получим возможность сосредоточиться на медитации.



Летом следующего года — через год после того, как я получил от Мариэ это письмо и кассету, — мы с Хикари сразу же после окончания школьных занятий уехали в наш коттедж в горах Кита-Каруидзава. Младшего сына и дочку удерживала в Токио жизнь клубов, членами которых они состояли, и жена вынуждена была остаться с ними в городе.

Как-то промозглым утром, когда в воздухе все стоял и никак не хотел рассеиваться туман, в доме у нас зазвонил телефон. К этому времени я уже разбудил Хикари, чтобы дать ему утреннюю порцию лекарства, предупреждающего эпилептические припадки, а сам снова улегся у себя наверху и оттуда услышал, как он снял трубку аппарата, стоявшего рядом с камином. Наш коттедж представляет собой идеальный куб, разделенный на равной величины отсеки (затея архитектора), так что, где бы ты ни был, телефон слышен так, словно стоит под ухом. Спасаясь от перехлестов этого «акустического совершенства», я пристроил себе небольшой кабинет, где, если жена и младшие тоже здесь, сплю один. Через минуту-другую Хикари повесил трубку. Судя по тону, мне показалось, что звонила его мама, хотевшая удостовериться, что он принял лекарство, и на том успокоился.

Часов в двенадцать мы вышли из дома и по дорожке, обрамленной покрытым свежей летней травой газоном, отправились перекусывать вниз, в лапшовницу, расположенную прямо напротив старой железнодорожной станции Кусакару. Там, среди грубовато обтесанных бревен только что обновленного интерьера, мы, как обычно, съели на ланч деревенской лапши и потом двинулись в здешний магазин, почти пустой, так как сезон только еще начинался, чтобы купить себе что-то на ужин. На обратном пути Хикари, до того погруженный в какие-то свои мысли, вдруг сказал: «Сегодня вечером будет и мама Мусана».

Если утренний телефонный звонок принес это известие, необходимо было срочно купить еще что-нибудь к ужину. Мы возвратились в супермаркет, и я позвонил оттуда по автомату в Токио, чтобы узнать от жены подробности. Выяснилось, что пустые комнаты в той части камакурского дома, что служила обиталищем Кругу, летом сдавали отдыхающим. Потеряв площадь, которой пользовались зимой по несезонным ценам, обитатели Круга ютились теперь буквально на головах друг у друга, а оказавшись в окружении веселящихся до утра компаний, еще и не высыпались.



Асао с друзьями, заехавшие в Круг по дороге на побережье, позвонили моей жене с сообщением, что нашли Мариэ совершенно измученной. Жена поинтересовалась, не хочет ли та прервать на время свое пребывание в Круге и отдохнуть в Кита-Каруидзава, а сегодня утром Мариэ позвонила ей и сказала, что они едут…

Купив мяса и пива, мы вернулись домой и едва только успели закончить уборку, как хорошо знакомый джип уже подъезжал к дому. Нигде рядом с домом нет никаких указателей, но шофер явно знал, куда направляется: очевидно, они заезжали в офис смотрителя и получили все необходимые инструкции.

Когда мы с сыном вышли на переднее крыльцо, Асао выгружал из джипа вещи, а Мариэ тихо стояла рядом. В шляпе с большими мягкими полями и в черных очках, она посмотрела на нас и кивнула, казалось, на большее у нее просто нет сил. Белая юбка в складку и удачно подобранные кожаные босоножки казались воздушными и элегантными, что как-то плохо сочеталось с описанной ею обстановкой общежития: давно перешагнувший средний возраст Маленький Папа и эта стайка молодых женщин, хотя…

Когда она приблизилась к веранде — Асао шел следом и нес чемодан, — я увидел, что ее лицо, за исключением ярко-красных губ Бетти Буп, кажется ужасно бледным, и, хотя глаза скрыты под темными очками, вид у нее совершенно больной.

— Добро пожаловать, — сказал я. — Можно вам предложить пива с сыром? — Широкие поля шляпы качнулись в ответ отрицательно.

— У нас был с собой ланч в коробочках, — ответил за нее Асао, поставив чемодан на пол и смущенно глядя себе под ноги, словно, пока она медленно поднималась по ступенькам, случайно заглянул к ней под юбку.

— Асао сразу поедет обратно. Завтра у него деловая встреча по поводу намечающейся работы. — Это были первые слова, произнесенные Мариэ, и ее голос звучал напряженно.

Сын стоял рядом со мной абсолютно спокойно, но все это время как будто что-то обдумывал.

— А как же бассейн? — спросил он. — Небо уже совсем прояснилось.

Солнечные лучи пробивались сквозь ветви березовой рощи, и облака у нас над головами были ослепительно белыми. В такое время года нередки внезапные ливни, но если к середине дня разгуливалось, мы отправлялись в расположенный за три километра бассейн и там же обедали. Интуитивно чувствуя, что с Мариэ что-то неладно, сын, вероятно, опасался, что, оказавшись в доме, мы и не вспомним о бассейне, куда ему очень хотелось, не столько ради плавания, сколько ради обеда после купания.

— Хикари, ты собирался поплавать? — откликнулась Мариэ, быстро сообразив, что к чему. — Почему бы нам не пойти вместе? Асао подбросит нас по пути в город.

— Но вы, вероятно, устали. Вздремнуть не хотите?

— Подремлю, загорая рядом с бассейном. Купальник я прихватила, — в ее голосе появились признаки оживления.

Через двадцать минут мы были уже на месте. Крупный упитанный Хикари погрузился в детский бассейн и вскоре «поплыл», передвигаясь по дну на четвереньках. Во взрослом бассейне — оттого что утром висел туман, да и сезон толком не начался, — кроме нас не было буквально ни души. Нырнув, я выплыл со стороны, где открывался вид на долину.

На фоне пологого склона, покрытого блестящей молодой листвой, в контрастно обрисовывающем все прозрачном воздухе Мариэ крепко спала в пластмассовом шезлонге: солнечные очки по-прежнему закрывали глаза, дыхание было глубоким и ровным. Стройные мускулистые бедра, расширяясь, как лопасти весла, повторяли изгиб белых и голубых полосок купальника и сочленялись вокруг ее впалого живота, как ноги разборной куклы. Пока, мокрый после купания, я стоял над шезлонгом и, опустив глаза, смотрел на нее, холмик ее лобка, плотно натягивавший ткань купальника, казалось, приподнялся, почувствовав на себе мой взгляд. В Мехико мне приснился куст темных волос, мягко колышащийся там, еще ниже.

Растянувшись в соседнем шезлонге, я смотрел вверх на быстро бегущие облака и словно наплывающие на меня зеленые горы. Линии бедер и живота Мариэ, их упругость выдавали, по моим ощущениям, женщину, выросшую вдали от Японии, сохраняли печать переходного возраста и ранней юности, проведенной среди американских подростков. Я снова вспомнил, как смело, но и серьезно звучал ее голос в записи «проповеди» на тему «Что делать, если ты оказалась во власти сексуального желания»…

С гор долетел насыщенный влагой ветер, и, подняв голову, я увидел, что дождь уже льет на внезапно окутанную тьмой гору по другую сторону долины. Вскоре он доберется и до нас. Местные ребятишки уже повылезали из воды и теперь беспорядочно носились вокруг, постукивая зубами от холода. Я посмотрел на Хикари, единственного, кто остался в детском бассейне и все еще шлепал по воде, как огромное неповоротливое морское чудовище.

Неожиданно Мариэ вскрикнула. Звук голоса был душераздирающим.

Я обернулся и увидел, что она, все еще сидя в шезлонге, так резко повернулась ко мне всем корпусом, что груди под купальником свесились на сторону, а взгляд, направленный на меня, застыл от ужаса.

— Скорее всего, сейчас пойдет дождь, — сказал я.

— …Я ведь заснула совсем ненадолго, но видела ужасно длинный сон, — сказала она и, дотянувшись до лежащего у ее ног полотенца под шляпой, села, прикрыв грудь и живот, на ручку шезлонга. — Я была в летнем домике дедушки, по ту сторону от Асамы. Эта гора, которая так потемнела, не Асама?

— Нет, Асама с другой стороны. Это Такацунаги. Потемнело из-за того, что погода испортилась, так что пора идти. Я сейчас кликну Хикари.

Пока я шел к «лягушатнику», капли дождя, сверкающие, как драгоценности, в еще не скрывшихся лучах солнца, принялись прыгать по воде и колоть мне голую спину. Мгновенно настигнутые ливнем, который, казалось, не скоро закончится, мы уселись поесть в ресторане возле бассейна. И это было кстати, потому что хоть после возвращения я и приготовил ужин, Мариэ так утомилась от крутого подъема в гору, что сразу же легла спать у меня в кабинете и не показывалась до полудня следующего дня.

Пока мы возвращались домой, вдыхая свежий после дождя запах земли и зелени, Мариэ рассказала мне про сон, который увидела, заснув возле бассейна. Ради Хикари, у которого болезнь сказывалась и на ногах, придавая ему особую косолапость — причина вечно снашиваемой набок обуви, — мы шли довольно медленно, но Мариэ была такой измученной, что приходилось то и дело останавливаться, чтобы она могла отдышаться. И все же она продолжала рассказывать.

— После смерти деда я в этих местах не бывала, а вот сегодня увидела гору Мёги, гору Асама, а у реки большой ильм шершавый — помните? — по дороге к бассейну. И эта особенная прохлада в воздухе, как и прежде… Заснув, я сразу оказалась там: в детстве, в Коморо. Мне снилось, что я играю сама по себе, одна, возле шершавого ильма: собираю цветы и кладу мостки-прутики вдоль муравьиной тропки. Я в белом платье с пояском и золотыми застежками на плечах, ремешки красных туфель застегнуты сбоку на пуговицы. Туфли новые, и каблучки слишком высокие, так что мне неудобно на корточках, куда хуже, чем если бы я была босиком…

Я все еще занята листьями, стебельками, муравьиными прутиками, но ощущаю уже что-то новое. Такое чувство, будто за мной, сидящей на корточках, наблюдает откуда-то с ветки старого дерева подвешенная там видеокамера (хотя на самом деле наблюдают мои собственные глаза) и уже видит то, что случится вот-вот, сейчас.

Три минуты спустя в эту точку ударит сильнейшая молния, расщепит толстый могучий ствол, за который я все еще придерживаюсь рукой, выкладывая на траве прутики, и сожжет его до основания… Ветки на макушке дерева приподнялись, словно заряженные током, а когда мои волосы касаются золотых пряжек на плечах, от них летят искры. И я, и дерево — оба наэлектризованы, как бы подключены к огромной грозовой туче наверху, над головой. Все вокруг меня замерло в ожидании удара молнии.

Глаз, который следит за мной из ветвей шершавого ильма, видит, как три минуты спустя я все еще сижу, замерев, на корточках и храбро — для такой маленькой девочки — справляюсь с охватившим меня напряжением. При вспышке молнии моя ручонка по-прежнему держится за шершавый могучий ствол, и, прежде чем я услышу удар грома, я уже сожжена дотла вместе с деревом — три минуты спустя…

На самом деле я, дрожа от испуга, стремглав побежала к веранде и очутилась в объятиях фотографировавшего меня деда, но во сне все это только еще предстоит, и с особой сновидческой ясностью я знаю, что могу выбрать любой из вариантов «три минуты спустя». И значит, надо решать, какой выбрать.

Не трогаясь с того места, у подножия дерева, я исчезну с лица земли, оставив в дедушкином фотоаппарате последний снимок хорошенькой маленькой девочки. И я знаю, что этой жизни достаточно. Если она продлится дольше, то все повторится сначала: я вырасту, рожу Мусана и Митио, заставлю их пройти через страшные испытания и в конечном итоге погублю, а потом толкну их отца к алкоголю и саморазрушению… И я отлично знаю, что именно так все и будет.

Но у бедной маленькой девочки в моем сне преувеличенно быстрые реакции, и она вскакивает, оставляя дерево за спиной, и мчится к дедушке, уже наставившему на нее объектив фотоаппарата… Зачем выбирать путь, ведущий к стольким бессмысленным страданиям? Наблюдающая за мной видеокамера (я сама) издала громкий надрывный стон, и я очнулась от звука своего голоса.

Проснувшись на другой день — так поздно, что Хикари начал уже за нее беспокоиться, — Мариэ объявила без тени смущения в голосе, что собирается на вокзал в Каруидзава — встречать Дядю Сэма, который приедет сегодня вечером. Полностью отдохнувшая и совсем не такая подавленная, как накануне, она, ничуть не интересуясь моим отношением к делу, объяснила, что, когда Асао заехал в Круг и они договорились, чтобы он подвез ее сюда, она сейчас же позвонила Дяде Сэму и предложила поехать вместе, но в тот момент у него были какие-то важные дела. Теперь она хотела взять Хикари и, сев в автобус, который останавливается в нашей деревне на пути из Кусацу, доехать на нем до Каруидзава. Дядя Сэм плохо знал, каким именно поездом он поедет, так что, если его не будет на станции, они оставят для него записку в справочном, а сами вернутся домой по старой дороге из Каруидзава, а по пути зайдут в кафе послушать музыку и купят продукты на ужин, который она приготовит сегодня вечером.

Хикари, улавливающий смысл разговора, если упоминалось его имя, спросил: «А какая там будет музыка, в Каруидзава?» Он уже радостно предвкушал поездку в город, и это помогло Мариэ рассеять легкое облачко неудовольствия, нависшее над нами из-за того, что она позвала Дядю Сэма, не поставив меня в известность. В продолжение беседы — сидели мы за столом, на котором дымилась приготовленная мной вчера вечером и заново разогретая китайская еда (смесь из растущих в горах овощей, поджаренных с мясом), — она добавила:

— По правде говоря, приглашение Дяди Сэма прямо связано с темой моей последней «проповеди». Прошу прощения, вам это, вероятно, покажется грубоватым, ведь вы здесь наслаждаетесь тихой жизнью вдвоем с Хикари.

— Ничего страшного… Мы ляжем в пристроенном кабинете, и дом будет полностью в вашем распоряжении. Не стесняйтесь, делайте все, что хотите.

— Ну, я не думаю, что мы уж так развернемся, — ответила она, нахмурив свои черные как смоль брови. Но красный рот Бетти Буп тут же расплылся в широкой счастливой улыбке, что, должен признать, встряхнуло меня основательно…

Что касалось Дяди Сэма, то Мариэ нужно было рассказать мне кое-что еще. Когда с едой — для нее завтрак, для нас с Хикари обед — было покончено, она продолжила говорить, стоя у кухонной раковины, а я сидел за столом у нее за спиной. Когда она вдруг резко поворачивала голову, я невольно отмечал, какая сильная у нее шея.

— У меня кое-какие сложности с Дядей Сэмом. Очень хотела обсудить это с вами и в результате сначала поговорила с вашей женой, а потом уж надумала пригласить его к вам сюда, в горы. Но, как я уже объяснила, это была не единственная причина.

Когда я присоединилась к Кругу, Дядя Сэм почему-то очень расстроился. Нельзя сказать, чтобы я опасалась, что он вдруг ворвется и нападет на Маленького Папу или сделает что-то еще в этом роде, но если он действительно что-нибудь выкинет, нашему Кругу вряд ли удастся остаться на прежней квартире. И это меня беспокоит.

Дядя Сэм никому не желает зла. Он просто молодой и здоровый американец, твердо уверенный, что если он… — она вспомнила, что мой сын здесь же, совсем рядом слушает по приемнику музыку, и, подойдя поближе, присела на корточки, опираясь спиной о стену, — … сумеет утешить меня этим способом, то даст возможность и силы жить дальше. То, что это касается и моей души, ему и в голову не приходит. Круг вызывает у него подозрения. Он полагает, что если туда попадает кто-то вроде меня, то это как-то связано с оккультным сексом. Хотя, как вы понимаете после истории с Сатиэ, Маленький Папа более чем ординарен в этом смысле…

При всем том я не прочь встречаться с Дядей Сэмом, когда есть время и желание. Это будет полезно для души и для тела. Но не можете ли вы объяснить ему, что Круг сейчас — мой дом? Если я попытаюсь сказать ему это сама, то вызову только злость и обвинения в том, что все эти разговоры о духовных проблемах — просто уловка, чтобы избавиться от него. Кроме того, я действительно ненавижу разговаривать о себе. Дядя Сэм бросил сейчас учебу, но вообще-то он магистрант в Беркли и по натуре интеллектуал. Просто в данный момент помешан на сексе…

Серьезное выражение лица закончившей мыть посуду Мариэ не позволяло обратить сказанное в шутку. К другим темам мы как-то не перешли, да и времени не было. Автобус ходил с интервалом в час, а поскольку они надумали остановиться в Асама и посмотреть на скалы Ониосидаси, образовавшиеся из застывшей лавы, то и отправились, не откладывая.

Я ждал до темноты. Звонка от них не было. Беспокоясь, как они там пойдут по неосвещенной и почти не застроенной дороге, я решил спуститься к автобусной остановке и ждать их там. Но на середине пути увидел идущую мне навстречу троицу, очень разумно освещающую дорогу фонариком. Разумеется, это были они. Хикари вел себя как проводник. Наблюдая за Дядей Сэмом, бережно опекавшим обоих своих спутников, я увидел его по-новому. Прежде я относил его к типичным представителям безответственного молодого поколения американцев, но если у него уже был диплом, возможно, он прошел в Штатах военную подготовку.

Хотя со мной Дядя Сэм поздоровался коротко и угрюмо, с Хикари он, по-видимому, дружелюбно болтал всю дорогу. Большой любитель иностранных телепрограмм, Хикари способен вести простой разговор по-английски, правильно выговаривая слова. Возможность понять его связана с тем, насколько внимательно его слушают…

Мариэ рассказала, что они сразу же встретили Дядю Сэма, вместе сделали все закупки, зашли в кафе, а потом посидели в китайском ресторане. Для меня они захватили навынос рулетики с курицей. Когда мы добрались до дому, я увел Хикари в пристройку и взял нам еды на ужин.

Целый час, несмотря на закрытые деревянные ставни, до нас без перерыва доносились стоны Мариэ, и я чувствовал себя не в своей тарелке. Потом, когда мы уже наконец засыпали — Хикари в постели, я на расстеленном на полу тюфяке, — все началось с начала, и в полутьме (я оставил свет в ванной и неплотно прикрыл дверь) я видел недоуменное лицо Хикари, который все еще лежал, не засыпая, заткнув уши руками с растопыренными пальцами.

Дав ему наутро лекарство, я приготовился еще поспать, чтобы выспались и они, но стоны начались заново, и наконец Хикари спросил: «А что там болит у Мариэ?»

Пока мы завтракали, Мариэ сидела с легкой улыбкой на губах и опущенными глазами, казалась смущенной и явно чувствовала себя замечательно. Потом легким шагом молодой женщины, так не похожей на то усталое существо, каким она была два предыдущих дня, отправилась вместе с Хикари в бассейн. Я остался лицом к лицу с Дядей Сэмом, сидевшим на подоконнике, спрятав глаза за стеклами темных очков в металлической оправе. Губы и нос (наверняка прелестные, когда он был ребенком) по непонятной причине неестественно розового цвета. И мне было доверено растолковать ему, по просьбе Мариэ, каково ее отношение к собственной жизни сейчас и в ближайшем будущем.

Дядя Сэм, разумеется, оскорбился бы, скажи я это вслух, но, пока я сидел лицом к нему за кухонным столом, слабые дуновения ветра, от которых трепетала сверкавшая на солнце свежая листва, доносили до меня легкий запах, заставлявший вспомнить кота (или кошку?) в период течки.

Тема, которой мне предстояло коснуться, была деликатной, но, несмотря на все трудности лепки английских фраз при моем небогатом словарном запасе, то, что я с колоссальным трудом сказал бы по-японски, выговаривалось теперь с поразительной легкостью. Таинственным образом это случается, когда бы я ни заговаривал на чужом языке.

— Секс с вами доставляет Мариэ большое удовольствие, но ей необходимо постоянно работать над своей духовной жизнью. Поэтому она не может уйти из Круга и жить с вами. Пожалуйста, постарайтесь понять ее чувства в этом вопросе.

Дядя Сэм неподвижно сидел на подоконнике, во взгляде читались строптивость и недоверие, все мускулы крепкой белой шеи напряжены, пушок, которым она покрыта, пронизан светом, отраженным от деревьев за окном. Мариэ, как я знал, предупредила его, что после ее ухода я сообщу ему что-то важное и он должен внимательно меня выслушать. После паузы он спросил низким звучным голосом:

— Зачем ей эта религиозная коммуна? Она не признана ни одной из церквей, о которых я слышал. — Он совершенно не сомневался, что что-то от него скрывают.

— Мариэ нуждается в этой коммуне, потому что пережила трагедию, которую можно, наверно, назвать страшнейшей из мыслимых. И не оправилась от нее. Возможно, не оправится до конца… Помните сцену, разыгранную двумя молодыми актерами театра Коса? Это тогда причинило Мариэ страшную боль.

— Вы о скетче Томми и Джимми? Это как-то напоминает жизнь Мариэ? Я видел, что она просто в шоке, и спросил, в чем дело, но она ничего не объяснила.

Внимательно следя за всеми его реакциями, я рассказал, как ушли из жизни Мусан и Митио. Когда он говорил, что ничего не знает, я сомневался, верить ему или нет, но теперь понял: он не имел ни малейшего представления о случившемся. Когда Мариэ упрекала Коса за показанное на сцене, Дядя Сэм в компании двух молодых актеров стоял, слушая, тут же рядом. Но вся эта история показалась ему тогда настолько невероятной, что он счел ее переделкой какой-нибудь пьесы театра кабуки. Поэтому и не возражал против того, чтобы ее включили в спектакль: пусть будет еще и образчик черного юмора. А когда Томми и Джимми разыграли эту безумную сценку, он подумал, что Мариэ оскорблена поруганием японских культурных традиций.

Именно так оно и должно было выглядеть в глазах Дяди Сэма — этого мальчика из типичной американской семьи среднего класса. В недавней истории с хранением наркотиков он был единственным, ни в чем не повинным, и эта же невинность скрывала от него не только то, что чудовищные несчастья могут и в самом деле случаться с самыми обычными людьми, но и то, что встречаются также характеры, которые способны обращать это в комедию и делать объектом веселья…

Глаза Дяди Сэма наполнились слезами, а лицо покраснело, как у детей, когда их несправедливо отшлепают, что еще больше подчеркивало его непомерный рост. Тряхнув головой, но сумев сдержать слезы, он прошел в комнату, где на полу по-прежнему была расстелена постель, и закрыл дверь. Похоже было, что он лег, хотя так бесшумно, как вряд ли возможно для человека его габаритов. Потом я услышал горькие сдавленные рыдания, напоминавшие звуки, которые издает зевающая и почесывающаяся собака. Мой рассказ возымел слишком сильное действие. Чувствуя что-то вроде разочарования, я ушел к себе в кабинет.

Мариэ и Хикари поплавали вдоволь, но все же вернулись до темноты. Подняв голову от стола, я увидел, как они шагают по дорожке, тоненькими, но ладными голосами распевая детскую песенку из телевизионной передачи, а из леса выходит встречающий их Дядя Сэм. Потом, когда они отправились купить продуктов к ужину, он тоже пошел вместе с ними. И позже, за ужином, все время вел себя как прекрасно воспитанный молодой человек: учтиво помогал Мариэ за столом, говорил мало, выпил одну банку пива и вежливо отказался, когда я предложил ему перейти к виски. Серьезность не изменяла ему ни на миг.

В тот вечер свет опять потушили рано, и, снова слушая стоны Мариэ, я вдруг поймал себя на неожиданной догадке. А не была ли кассета, которую присылал Мариэ этот тип с телевидения, чуть искаженной при воспроизведении записью ее голоса? И не сдался ли он так быстро, когда мы объявили ему, что пленка поддельная, потому что испытывал к ней нечто большее, чем просто страстную одержимость, и в самом деле ее любил?..

На другой день лил дождь. Дядя Сэм объявил, что ему не хочется быть единственным иностранным пассажиром в автобусе, где полно японцев, так что Мариэ выдала ему денег на такси и пошла проводить до стоянки у супермаркета. Было зябко, и я развел камин, заложив в него наколотые еще в прошлом году дрова. Мариэ добрела до дому под дождем, стащила мокрые чулки и уселась к огню, натянув юбку на колени.

Каждое лето я понемногу читаю избранные жизнеописания славных мужей — том сочинений Бран-тома, который когда-то порекомендовал мне мой ныне давно покойный профессор. Поскольку после университета я уже толком не занимался французским, язык я знаю настолько, что даже и в аннотированном издании читаю со скоростью одна страница в день. Но с ходом времени легкий стиль захватывает меня, и чтение приятно вписывается в монотонный ритм загородной жизни. В тот день я сидел в гостиной, время от времени откладывая книгу, чтобы заглянуть в словарь, и в какой-то момент Мариэ, не сводившая глаз с языков пламени, лизавших белую кору березовых поленьев, нарушила молчание, произнеся:

— А я правильно помню, что в «La Vie de dames galantes»[6] есть кусок, где монахиня, которую изнасиловали солдаты-сарацины, оборачивается им вслед и говорит, что хотела бы «сделать это» еще разок и тогда уж, наверно, будет совсем довольна?

— Правильно. Помню, как читал это в переводе еще подростком, — ответил я, вовремя прикусив язык и не сказав, что книга, которой сейчас занимаюсь, совсем в другом роде, ближе к трудам Брантома-историка.

Слова Мариэ были отзвуком ее сексуальной удовлетворенности, но в то же время их пронизывала печальная серьезность.

В стороне от камина, у окна, в той части комнаты, что была на ступеньку выше, чем наша, Хикари, лежа на полу, как всегда, слушал музыку и, когда мы заговорили, сразу же потянулся за наушниками. Мариэ остановила его, сказав, что долго пользоваться ими ему вредно. Он послушался и слегка приглушил приемник.

— Это Шуберт, соната «Арпеджионе», — сказала Мариэ, поблагодарив его. — Кто играет?

— Голуэй. На флейте.

— Чудесно, и подходит по настроению. — Она снова перевела взгляд на поленья в камине. — Недавно мы с Маленьким Папой поспорили, — заговорила она, начиная рассказ о том, что ее тяготило перед приездом. — Спор затянулся, и я таки в нем увязла. Началось с необычной «проповеди», которую Маленький Папа, вопреки своему обыкновению, посвятил разговору о христианстве. Называлась она «Что можно ощутить и что можно понять», то есть речь шла о «чувственном» и «рациональном». По мнению Маленького Папы, все, что можно почувствовать, можно и понять. Вначале было Слово — «то, что можно понять», и все «то, что можно почувствовать» выросло из него.

Но если мы возьмем то, что случилось с моими детьми, то увидим: их смерть была ужаснейшим из того, что можно почувствовать, и все-таки я никогда не смогу понять ее. Когда я сказала об этом Маленькому Папе, он ответил, что этот способ мышления напоминает манихейский дуализм, так как манихейцы верили в прямое противопоставление «чувственного», то есть связанного с каким-то отрезком времени, и «постигаемого», которое бесконечно.

Я сказала, что именно в это и верю, и мое утверждение привело его в ярость. Он завизжал, как ребенок: «А как же тогда воплощение Христа? Разве благодаря Его божественному воплощению бесконечное не слилось с преходящим? И не это ли открыло роду людскому путь к спасению?..»

Я помню, что говорила о манихейском дуализме Фланнери О'Коннор. Манихейцы проводят четкую границу между духом и плотью и поэтому стремятся приблизиться к тайнам духа без посредничества материального мира. Однако, если ты пишешь роман, материальное выступает посредником и с его помощью ты достигаешь воплощенного искусства. В чтении это звучало очень убедительно.

О'Коннор твердо верила, что все, что можно почувствовать, можно понять, — тут ее взгляды полностью совпадали со взглядами Маленького Папы, верила в то, что благодаря воплощению Христа это впервые стало осязаемой реальностью. Она писала рассказы о странных людях и случавшихся с ними невероятных вещах… и создавала на этой основе воплощенное искусство, показывая, что через «воплощение» все наконец становится «познаваемым». Процесс этот сходен с математическим доказательством: сначала она представляет нам то, что можно почувствовать, но вроде бы невозможно понять, а потом все же показывает возможность понимания.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2017 год. (0.016 сек.)Пожаловаться на материал