Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Эхо небес 6 страница




Я побывал на одном из таких представлений, в университетском кампусе, переместившемся из центра Токио на один из холмов Митаку. Перед началом спектакля Мариэ и руководитель труппы со стульями в руках прошли между рядами и поднялись на сцену. Низенький, сухощавый, но необычайно артистичный режиссер бесстрастно говорил по-английски с филиппинским акцентом, а Мариэ гладко переводила его на японский. Он выступал под псевдонимом, выбрав для него слово, которое я, к сожалению, не запомнил и которое в переводе с тагальского означает «космическая воля». Но на приеме после спектакля все называли его просто Кос, так что и я тоже буду использовать это имя.

Мужчина лет тридцати, Кос был ростом с сидящую рядом с ним Мариэ. Быстрый и легкий в движениях, он, казалось, преуспел в каком-то виде спорта, развивающем гибкость, но не требующем накаченных мускулов. Деньги для труппы он зарабатывал, вывозя за границу еще «сырые» спектакли и дополняя эти эскизы своими лекциями. Мгновенно очарованный его юмором и прекрасным даром рассказчика, я совершенно не сомневался, что он добьется успеха. Одет он был в джинсы и хлопчатобумажную куртку с вышивкой из шелка спереди и на рукавах. Рубашка цвета мака и нефритовый медальон в серебряной оправе довершали костюм, оттеняя его привлекательное лицо с узкой и длинной бородой — вроде тех, что носили в Корее ученые-конфуцианцы.

Кос рассказал нам, что родился в деревне, откуда много часов езды на автобусе до любого большого города вроде Манилы. Рос, жадно слушая «Голос Америки», собирал, а потом относил местному кузнецу металлический лом от брошенных японцами противовоздушных установок, храбро скрипел зубами, пока деревенский знахарь делал ему обрезание…

Спектакль, который начался, когда Мариэ удалилась и Кос остался на сцене один, был построен на этих детских воспоминаниях… Христианство, крепко укоренившееся теперь на филиппинской земле… бананы, выглядывающие из нарисованной на заднике тропической и субтропической растительности так ярко и реалистично, что ты, казалось, чувствовал их сладкий душный запах… Кос и другие участники мягко скользили по сцене, словно зависнув между прошлым и настоящим, а потом появлялся Дядя Сэм, излучающий молодость волонтер из Корпуса мира, и предлагал отправить Коса в Соединенные Штаты. Американец, игравший эту роль, выглядел как какой-нибудь молодой Линкольн, в цилиндре, разрисованном звездно-полосатым орнаментом, и тут неожиданно сценки из деревенской жизни превращались в гротескную аллегорию на тему жизни Коса в Америке и его первых столкновений с чужой цивилизацией…

Сбежав от этих экстремальных ощущений, Кос осуществил постановку своей автобиографической пьесы в студенческом театре университетского городка в Маниле. Но вскоре его обнаружил некий американский режиссер, снимавший на Филиппинах фильм о войне во Вьетнаме, и спектакль вместе с Косом опять экспортировали в Америку. Это был пример проявления «космической воли». Другим ее проявлением стала ошибка американских таможенников, принявших отправленные морем декорации за кучу хлама и выбросивших их за борт. «Благодаря этому вся постановка стала совсем другой», — сообщил Кос в заключение, плавно задергивая натянутый над сценой занавес…



Спектакль закончился; Асао с друзьями помогли университетским студентам погрузить осветительные приборы, железный прут, на котором крепился задник, и несколько предметов, составлявших декорацию, в кузов давно знакомого мне джипа. Пока они трудились, Мариэ познакомила меня с Косом, и мы поговорили по дороге к ее дому в Сэнгава, куда добрались всего за тридцать минут. Под впечатлением эффективности системы, обеспечившей представление Космической Воли в Токио, я спросил Коса, так ли гладко проходят спектакли в американских университетах или дома, в Маниле. «Нет, — сказал он. — Японцы все делают очень быстро, так что „космическая воля“ работает здесь с ловкостью, имеющей явно выраженный японский оттенок». Что при этом светилось в глубоких, таинственно мерцающих янтарных глазах — восторг или недоумение, — сказать было трудно…

Мы расселись в гостиной на втором этаже, пиво пили прямо из банок, как американские студенты, закуской служила мякоть авокадо, которую Мариэ перемешала с чипсами. Предоставив вторую квартиру Космической Воле, друзья Мариэ превратили теперь эту комнату в офис и место для встреч. Мы ели и пили, сидя на полу, а обстановку составляли пианино, телевизор и стопки видеокассет.

В соседней комнате рядом с обеденным столом висела полка, а на ней бумажный морской черт, около метра длиной, затейливо раскрашенный японской тушью, и набор шестигранных чайных чашек.

И тут же на стене полоска ткани, сотканной из скрепленных проволокой синих и белых ниток. Вспомнилось, как я слышал, что вещи на полке — изделия Митио, а полотно — работа Мусана…



Хотя организация японских гастролей Коса была всецело делом рук Асао и его друзей, — они, изрядно потрудившиеся, пока искали место для парковки и потом разгружали оборудование, приехали поздно и теперь незаметно сидели у стены, — Мариэ первой услышала о нем от американской подруги и предложила пригласить труппу выступить в Японии на обратном пути домой.

— Уверен, что Мариэ почувствовала к нам интерес под воздействием «космической воли», другого объяснения тут быть не может. Манила — Сан-Франциско — Токио. Внезапно возник маршрут, связавший три эти точки, — рассуждал Кос, объясняя их появление в стране.

Мариэ слушала, кивая, а ее напряженный мрачный взгляд говорил мне: «Если все горе, которое я несу в душе со времени, когда это случилось, было всего лишь частью задумки „космической воли“, подтолкнувшей меня к приглашению филиппинских актеров в Японию, я сейчас просто сойду с ума». Но тут же, пытаясь хоть на короткое время укрыться от тягостных ощущений, сама вступила в разговор. Ее английский был так же свободен, как язык Дяди Сэма, молодого американца, которого все называли тем именем, под каким он действовал в пьесе.

— Надеюсь, Кос, «космическая воля» будет по-прежнему заботиться о вас и никто из официальных лиц не узнает, что вы тут работаете, хотя у вас всего лишь туристические визы. Асао старался как мог, чтобы вы получили нужное разрешение, но, поскольку вы прибыли из Америки, сделать это не удалось. Ужасно, если вас обвинят в незаконной трудовой деятельности и лишат права въезжать в страну. Как раз сейчас, когда Японский фонд подумывает выдать вам грант…

Зазвонил телефон, стоявший на обеденном столе, Мариэ сняла трубку и довольно долго слушала, потом вернулась в комнату и, подойдя к Асао, что-то ему сказала. Хотя внешне она сохраняла непринужденность, Асао тут же вскочил и выбежал вместе с друзьями из дома. И тогда Мариэ объяснила мне, в чем дело. Их жилой комплекс располагался на территории храма, и сохранившиеся старые деревья делали это место особенно привлекательным. Три дома стояли в ряд, каждый чуть отступя по сравнению с соседним. В одном жила семья священника, который также присматривал и за всей территорией, два других были разделены на три секции каждый. Мариэ приобрела две секции в среднем доме, третья принадлежала священнику, и он сдал ее одному бизнесмену из Канады. Как только здесь поселились артисты, от него начали сыпаться бесконечные жалобы. Он запрещал включать музыку или играть на пианино после десяти и, мало того, потребовал, чтобы и вечеринки заканчивались к этому же времени. Теперь он звонил, жалуясь, что джип со сценическим оборудованием занял чересчур много места на парковке.

— Но если это переходит границы разумного, почему не поговорить со священником и не высказать ему свой взгляд на дело?

— Думаю, джип действительно выступает за разграничительную линию, а ведь там же стоит и моя машина. Они сейчас уберут его, припаркуют на улице, а позже поставят обратно. В последние дни репетиции и посиделки продолжались до двух-трех ночи, неудивительно, что канадец чувствует себя жертвой. А старый священник вообще не знает, как реагировать. — В глазах Мариэ, которые теперь, когда она так похудела, выглядели благодаря появившимся складкам на веках почти чужестранными, мелькнуло что-то вроде смущения. — Есть и еще одно, что раздражает и канадца, и других соседей, и это касается уже только меня.

В этот момент вернулись Асао с приятелями; на лицах вместо прежней озабоченности были спокойствие и деловитость. Они не только переставили джип в подходящее место, но и вспомнили о забытой на водительском сиденье сумке с продуктами. Вся театральная команда собиралась приготовить настоящий филиппинский ужин.

Мариэ попросила меня подняться с ней на второй этаж. Здесь, наверху, был ее кабинет. На стене фотография Фланнери О'Коннор. Стоя на костылях, она наблюдает за павлинами, топчущимися возле крыльца ее деревянного дома. Все сочинения О'Коннор и посвященные ей исследования выстроены на полках стоящего рядом книжного шкафа, в нем же английские книги в бумажных обложках, скорее всего сохранившиеся с тех пор, когда Мариэ училась в Америке.

Среди нескольких книг на японском мой роман, рассказывающий о нашей семье, в котором я постарался проследить связь между метафорами в поэзии Блейка, цветными иллюстрациями Священного Писания и внутренней жизнью нашего сына. Здесь же, на аккуратно прибранном письменном столе, стояла репродукция (как мне показалось, хорошая), изображающая человека с раскинутыми в стороны руками: Орка, олицетворяющего юность в мифологии Блейка.

— Я вовсе не демонстрирую вам кабинет горе-филолога, забросившего все свои исследования. В спальню, пожалуйста. Свет не включайте. Пройдите через комнату и выгляните из окна, но смотрите не прямо вниз, а левее. Думаю, что увидите, как кто-то стоит под платаном у дома напротив, недалеко от угла.

В темной комнате чувствовался мягкий, едва уловимый запах, говорящий, что здесь живет одинокая женщина зрелых лет. Я подошел к окну с задернутыми занавесками и, посмотрев вниз, увидел высокого худого мужчину, который стоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и глядел вверх — на меня. В руке у него был бумажный пакет, который он то и дело подносил к губам, явно прикладываясь к спрятанной там бутылке. Для человека, напившегося до такой степени, он вел себя достаточно сдержанно.

Шагая тверже, так как глаза уже привыкли к темноте, я возвратился в кабинет и увидел, что Мариэ стоит, опустив голову, около письменного стола и беспокойно теребит рамку блейковской репродукции.

— Страшно подумать, но это Саттян, — сказала она приглушенно.

— Отец Мусана и Митио?.. Я понимаю, как раздосадованы жильцы того дома, но все-таки он не из тех пьяниц, на кого следует жаловаться в полицию…

— Сегодня он ведет себя довольно тихо. Но как-то раз принес с собой запись Девятой симфонии Бетховена и громко подпевал. Трезвым Саттян ведет себя как нормальный человек и никому не мешает, так что если и попадает в участок, то вскоре благополучно оттуда выходит. А назавтра опять появляется здесь.

Добавить к этому было нечего, и мы снова спустились вниз. Дядя Сэм, сидевший на полу, разведя в стороны длинные ноги и своей позой напоминая кузнечика, продолжая потягивать пиво, посмотрел на меня в упор, и в его голубых глазах явно мелькнуло подозрение.

Молодые филиппинцы обоего пола, сбившись в стайку, весело занимались приготовлением ужина. На полу возле обеденного стола они расстелили клеенку, выложили на нее все припасы и, усевшись кружком, слаженно пели за работой, время от времени разражаясь взрывами смеха. Асао и его друзья уточняли маршруты передвижений по Кюсю, где труппа начинала гастролировать на следующей неделе, и иногда выходили в соседнюю комнату — поговорить по междугородному телефону, — каждый раз озабоченно бросая взгляд в окно, за которым виднелась качающаяся фигура, рассматривавшая их сквозь тюлевые занавески…

Кос стал рассказывать мне о задуманной им пьесе. Мариэ тоже слушала, но потом Дядя Сэм окликнул ее и начал что-то возбужденно ей втолковывать, говоря по-английски со скоростью, колоссально отличающейся от скорости речи филиппинцев. Невозмутимая, несмотря на его взволнованность, Мариэ, как могла, старалась его успокоить.

Новый сюжет, придуманный Косом и, по-моему, куда больше пригодный для фильма, чем для спектакля, — я даже подумал, что, вероятно, склонность к кинематографическому мышлению и помогла его сближению с Асао и компанией, — крутился вокруг фургончика, местного микроавтобуса, какие я сам не раз видел в Маниле. Главный герой, чью роль сыграет Кос, вложил все свои средства в покупку одного из таких ярко раскрашенных фургонов. Действие начинается в деревне, где Кос родился и вырос. Пружина дальнейших событий — медведи из папье-маше, изделия филиппинского народного промысла, которые теперь готовят для продажи во время Мюнхенской олимпиады. В короткий срок изготовление медвежат превращается в индустрию, охватившую всю деревню. Герой сколачивает себе на этом некоторое состояние, но прародительницу, обучившую их всем секретам ремесла, приводит в ужас тотальное массовое производство, подчиняясь которому даже дети работают чуть не ночь напролет. И все же герой заполняет фургон медвежатами, берет билет и паспорт, полученные с помощью некой высокой и светловолосой немки, и отправляется в Мюнхен — рекламировать и продавать свой товар. Когда Игры заканчиваются, он садится в свой микроавтобус и катит в Париж, а по пути находит себе то одну, то другую работу. Однажды его нанимает филиппинец, имеющий патент на автомат по продаже жвачки, но в основном он просто перебивается со дня на день и как-то сводит концы с концами.

Из письма, которое ожидает его в конторе Эр-Франс, герой узнает, что прародительница умерла. Он (как водитель фургончика) получает работу в парижском Луна-парке, и там с ним происходит что-то настолько невероятное, что он и понять не может: сон это или реальность. Он словно движется по лабиринту, окруженный психоделическими видениями и наконец оказывается у ворот рая — в лесу на горе, откуда открывается вид на его родную деревню. Прародительница и многие другие, кого он считал мертвыми, все здесь, живы и тщательно охраняют деревянную форму, служившую для изготовления медвежат из папье-маше и переходившую из поколения в поколение, пока ее не отвергли ради требовавшегося для Олимпиады массового производства. Прародительница садится к нему в фургон, и они вместе летят по воздуху…

Кос рассказал нам, что, когда действие переместится в парижский Луна-парк, их артистка Мелинда — выглядела она как подросток, но была уже мамой двоих детей, — сидя за психоделическим пианино, что стоит рядом с заброшенной каруселью, сыграет одну из композиций Хикари. К этому времени все было уже на плите и не занятую работой Мелинду позвали сыграть «Марш синей птицы», пьесу, которую Хикари сочинил в тот год, когда перешел в старшее отделение школы для умственно отсталых.

— Это звучало прекрасно, — сказала Мариэ, отделавшись от Дяди Сэма и вернувшись к нам, — лучше, чем можно было вообразить. Но ведь Мелинда все интерпретировала по-своему. И ритм совсем другой. Думаю, что деревня Коса живет в своем ритме, но пока он рассказывал, вы, К., не вспоминали свою деревню? — Переключившись ради Коса на английский, она продолжала: — А как вам понравилась реакция студентов на игру Дяди Сэма — все это уханье и мяуканье? Я сочла это свидетельством грандиозного успеха, но он совершенно подавлен. Говорит, что своей игрой он выражал критическое отношение к себе как к представителю Америки и решился на это ради филиппинской аудитории, а вовсе не для того, чтобы стать предметом насмешек японцев…

— Здесь, в Азии, японцы — это вторые американцы, — сказал Кос.

— Но они все-таки японцы, а не американцы. Шумно выдохнув, Дядя Сэм обнял Мелинду за смуглые, соблазнительно женственные плечи.

— Похоже, сегодня здесь хорошо разгуляются, — прошептала мне Мариэ по-японски. — Правильно было бы удрать прямо сейчас. Тем более что блюда, приготовленные нашими друзьями, сплошь нашпигованы перцем. Не понимаю, как они могут есть все это, да еще с пивом, и не страдать потом от расстройства желудка.

Я в любом случае собирался ужинать дома; от Сэнгава до нас было не больше десяти минут езды. Выразив благодарность Косу за рассказ о его задумке, я был уже на пороге, когда Мариэ вышла проводить меня.

— Знаете, — проговорила она, — слушая описание последней сцены, той, где он поднимается в фургоне на покрытую лесом гору и встречает умерших членов своей семьи, я подумала: а что, если бы я была там и Мусан с Митио вышли мне навстречу? Эта мысль меня словно ударила.

Проходя к улице по темной роще, все еще сохранявшей в себе дух храмовой территории, я взглянул на то место, где стоял пьяный, но, хоть прошло совсем мало времени, там теперь не было никого. Перейдя по пешеходному мосту линию Кэйо, я углубился в торговый квартал и шел к автобусной остановке по узким проходам между сплошными рядами питейных заведений, куда вполне мог направиться наш алкоголик; невольно мелькнула мысль поискать его, но я тут же и подумал, что, хотя и получал от Саттяна все эти письма, не видел его ни разу.

Дав спектакли в студенческих кампусах четырех городов острова Кюсю, Космическая Воля снова повернул на восток, с остановками в Хиросиме и в Химэйдзи. В городах, где не удавалось договориться с университетами, устраивали представления в парках, под открытым небом. В Кураёси, недалеко от побережья Японского моря, самодельная сцена была, как палатка торговца, раскинута в парке, густо засаженном деревьями, включая дубы с раскидистой пышной кроной. Город, похоже, считал делом чести устраивать общественные туалеты в помпезных сооружениях, и Кос использовал то, что высилось в парке, как заднюю декорацию: должным образом освещенное здание выглядело точь-в-точь как храм. В тот год сезон дождей затянулся, так что актерам пришлось выйти на сцену под зонтиками. На зонте Дяди Сэма нарисовали звезды и полосы, и это заменило ему цилиндр.

Спектакль в Кураёси еще не состоялся, а от городского туристического бюро уже поступило предложение выступить на горячих источниках, в курортном местечке Хавай, написала мне Мариэ. В конверт была вложена фотография, изображавшая всю труппу в открытом бассейне, устроенном на выступающей над озером дамбе. Качество снимка доказывало, что Асао уже обращается с аппаратом вполне профессионально: Мариэ, со своей «распахнутой улыбкой», нежилась в кольце длинных рук Дяди Сэма — грудь выступала над поверхностью воды; Кос с влажными от пара волосами и бородой выглядел очень молодым и еще более миниатюрным, чем обычно; за этой группой на краю бассейна стояли, не прикрывшись даже фиговым листком, трое совсем молодых филиппинцев. Цветное фото Космической Воли и их японской покровительницы, мужчины и женщины в одном бассейне — всем весело, жалко, что вас нет с нами.

Если эти гастроли увлекали Мариэ, придуманный Асао план можно было считать удавшимся, и атмосфера, запечатленная на фотографии, безусловно внушала оптимизм. Но в письме Мариэ сообщалось, что в Кураёси, где они играли под дождем, труппа устроила еще одно совместное купание — утром, перед отъездом из района горячих источников, и хотя она просто сидела и наблюдала за купающимися, но — единственная из всех — простудилась. Кроме того, Космическая Воля полетит из Итами прямо на Хоккайдо, а в Аомори, Мориоке и Сэндае сыграет уже на обратном пути, но она вряд ли сумеет отправиться вместе со всеми. Прочитав это, я почти воочию увидел Мариэ, гриппующую у себя в Токио, чуть не ночь напролет вышагивающую по комнате, бормоча себе что-то под нос, и резко помотал головой, чтобы освободиться от этой картины…

Вернувшись в Токио в начале августа, труппа дала прощальный спектакль, расширенный за счет сцен, включенных во время поездки, — дала в том самом женском колледже Иокогамы, где прежде преподавала Мариэ. Мелинда, которая, сидя на сцене, исполняла на клавишных филиппинские песни, решила включить в программу одну из композиций Хикари, и поэтому в этот раз моя жена поехала на спектакль вместе с Мариэ, в ее машине.

Вернулась она поздно и куда более измученная, чем если бы просто съездила в театр. Из Иокогамы ей пришлось возвращаться поездом; Мариэ была так подавлена, что не могла сесть за руль. Асао отвез ее домой, но пришла ли она в себя, сказать трудно…

Все началось с эпизода, добавленного Косом из его наблюдений за жизнью в Японии. В монологе, предваряющем последний акт, он говорил о том, какой же богатой стала Япония. Порывшись в мусорных баках, здесь можно найти что угодно. Когда он был ребенком, кузнец у них в деревне буквально прочесывал заброшенные японские посты в поисках разных железок, которые можно употребить в дело, но сегодня никому в голову не придет возиться с таким старьем: вы легко можете открывать магазин, торгующий новейшей электронной техникой, и единственное, что нужно для этого, — встать пораньше и дать себе труд порыться в мусоре. Смотрите' например, что я нашел позавчера — целехонькое кресло на колесиках, еще вполне пригодное!

В этот момент на сцену выкатывали кресло, и начинался фарс. У жены сразу же возникло подозрение, что будет дальше, но смотреть на развитие событий все-таки было чистой мукой. На сцене появились два молоденьких филиппинских актера: один изображал мальчика в инвалидном кресле, второй — его умственно неполноценного старшего брата. Они взбирались на утес, потому что хотели покончить с жизнью. Публика узнавала это из их обмена репликами с Косом, игравшим теперь роль крестьянина, больше настроенного бранить их и высмеивать, чем удерживать от задуманного. «Наши утесы здесь, на Филиппинах, заросли по колено диким виноградом и травой — колеса наверняка в них запутаются, и так вы там и застрянете со своим креслом». Не проявляя ни йоты сочувствия, он все же пытается их удержать, прежде всего потому, что не прочь завладеть креслом.

Но они умудряются проехать и исчезают в зарослях: недоразвитый мальчик толкает перед собой кресло, в котором сидит его младший брат. Входит священник, чью роль играет Дядя Сэм. Они разговаривают с крестьянином. Самоубийства противны воле Божьей, заявляет крестьянин, так что давайте объединим усилия и спасем их. Священник, разумеется, согласен, но его собеседник выдвигает одно условие. Ведь он не священник, и церковь его не кормит, так что простая справедливость требует, чтобы он получил компенсацию за труд, необходимый, чтобы продраться сквозь заросли. Пусть церковь берет себе души, которые он поможет спасти, а ему достанется креслице на колесиках. Но священ ник говорит, что не видит тут оснований…

В разгар этого спора Мелинда, выступающая в роли крестьянской девочки, неожиданно появляется из джунглей, катя перед собой инвалидное кресло, в котором сидит теперь чучело тощего дикого поросенка. «Те мальчики ушли на небо, — весело сообщает она. — Я помогла им, и они оставили мне это кресло, а Боженька наградил меня поросенком!»

Позже жена рассказала, что, увидев, насколько все это потрясло Мариэ, Кос принялся изо всех сил ее успокаивать. «Он не предвидел такой реакции и был ужасно расстроен. Весь его вид говорил об этом; лицо даже казалось потемневшим. Но когда Мариэ уехала и я спросила, как только он додумался до такой сцены, спокойно ответил, что это было велением „космической воли“».

— Я помню, как Кос рассказывал о желании доработать пьесу и в финале дать сцену в лесу, где живые встречаются с умершими, — сказал я. — Если задумано было появление персонажей, похожих на Митио и Мусана, то как же обойтись без разговора о самоубийстве?.. Мариэ оказалась в положении человека, которого вынудили смотреть на то, что он больше всего боялся увидеть, но не исключено, что Кос, задумывая эту сцену, предполагал создать глубокие, прямо к сердцу идущие образы.

— Может, ты прав, но актер, игравший маленького инвалида, все время раскачивался и дергался, так что был слышен скрип инвалидного кресла. Не исключаю, что это должно было подчеркнуть, что нижняя часть тела обездвижена, но все-таки… Его руки казались чудовищно длинными, и он все время ими размахивал, иногда даже задевая толкавшего кресло мальчика. Было такое впечатление, будто они базарно переругиваются по-тагальски. Все это приводило в восторг гастарбайтеров с Филиппин, живущих в Иокогаме в общежитии, а мне напоминало старые комедии, в которых появление уродцев сразу вызывало смех. Когда я попыталась расспросить Коса, он ответил, что большая часть диалогов в этой сцене — импровизация актеров…

Какое-то время спустя я узнал, что Кос с труппой вернулся на Филиппины. Но Дядя Сэм остался и по-прежнему живет в принадлежащем Мариэ кондоминиуме. Пригласил разделить с ним квартиру нескольких молодых американцев — частично студентов, частично служащих японских фирм, — и они создали там атмосферу полной непринужденности и вседозволенности. Рассказал мне об этом Асао, которого я случайно встретил на улице, но он, с головой погруженный в дела, связанные с завершением японских гастролей Космической Воли, не проявил особой озабоченности. Кроме того, хотя компания друзей по-прежнему считала своим долгом заботиться о благополучии Мариэ, было похоже, что они сочли правильным не вмешиваться в ее жизнь, пока она сама об этом не попросит.

А потом как-то утром, когда в воздухе в первый раз повеяло осенней прохладой, жена, читая газету, вдруг тихо ахнула. Это была просто маленькая заметка в разделе местных новостей, но то, что в ней фигурирует имя Мариэ, повергло ее в шок. «В одном из кондоминиумов Сэнгава, принадлежащем Мариэ Кураки, постоянно проживающий по данному адресу американец Д. С. напал на некоего С. Т., бывшего мужа владелицы, пытавшегося ворваться в дом, и нанес ему серьезные повреждения. С. Т. уже давно имел проблемы со здоровьем, вызванные неумеренным употреблением алкоголя, и сильный удар в область брюшины способствовал их обострению. Пострадавшего увезли в отделение скорой помощи, где он сейчас находится в критическом состоянии. Д. С. заявил, что его давно уже возмущает С. Т., вечно пьяный бездельник, все время болтающийся у дома в попытках заставить Мариэ возобновить их прежние отношения. Полиция получила сведения, что Д. С. и его приятели постоянно употребляют марихуану, и в настоящий момент расследует все обстоятельства этого дела».

— Почему это опять свалилось на Мариэ? — вздохнула жена, которая, оправившись от шока, чувствовала теперь бесконечную грусть. — Хотя когда такие вещи происходят, невольно чувствуешь, что это неминуемо должно было случиться. И все-таки думать об этом так больно…

— Мне кажется, что английское слово vulnerability[3] — один антрополог определяет его как «свойство, притягивающее несчастья» — лучше всего подходит для объяснения ситуации, в которой сейчас находится Мариэ. Пусть первая трагедия была непредсказуемой, все равно надо признать, что после нее Мариэ стала особенно уязвимой: рана еще остается свежа и слишком заметна. Во всяком случае, мне это видится так.

— Думаю, трое ее телохранителей теперь опять из кожи вон вылезут, чтобы загладить случившееся. Надо признать, что в таких случаях они просто незаменимы, но, по-моему, лучше бы принимать меры для предотвращения таких несчастий. Ведь после они готовы буквально на все… Впрочем, пожалуй, это свойственно их поколению — хранят дистанцию в отношениях даже с теми, кто дорог.

— Возможно, они считают, что до некоторой степени такие происшествия даже полезны, чтобы отвлечься от тех, других мыслей. Ведь, как ты правильно говоришь, после они готовы для нее на все.

На этот раз Асао и его друзья сделали ради Мариэ больше, чем когда-либо прежде. Не только добились того, что с Дяди Сэма сняли обвинение в хранении наркотиков, но и помогли Мариэ устроить дела, необходимые, чтобы начать новую жизнь. Когда все было завершено, Асао пришел ко мне и дал полный отчет.

У Саттяна и раньше было неблагополучно с печенью, и теперь, хотя кризис и миновал, он по-прежнему остается в больнице. Мариэ просидела у его койки, пока опасность не миновала, и сама оплатила больничные расходы. Кроме того, она решила продать свой кондоминиум в Сэнгава и уплатить долги, образовавшиеся в результате гастрольного тура Космической Воли. Остаток, в любом случае, должен был обеспечить средства к существованию. Но в последнее время она заговорила о желании вступить в религиозную коммуну, о которой узнала, уже перестав заниматься в кружке при католической церкви. Пока Саттян под присмотром, это возможно…

— Значит, даже сегодня здесь, в Японии, есть люди, готовые продать все и уйти в монастырь, совсем как в романе Бальзака, — сказала моя жена, и Асао, тщательно взвешивая каждое слово, ответил:

— Но Мариэ не собирается «уходить в монастырь», который был бы сообществом, скрепленным уставом. Мне кажется, речь идет о группе симпатизирующих друг другу людей, сплотившихся вокруг религиозного наставника. Мариэ никогда не нравилось навязывать свои идеи, и она не сообщила нам подробности, но я совершенно уверен, что она выбрала что-то, что полностью ей подходит.

— Вы способны поставить себя на место Мариэ: все трое. Ведь правда способны? Я этим просто восхищена. Вы никогда не убеждаете ее не делать то или это…

— У нас нет над ней такой власти, — ответил Асао и повернулся ко мне: — К., вы ведь в своих романах иногда любите использовать слово «патрон»? Так вот Мариэ «патронировала» нас со времен нашего студенчества. Открыла нам столько нового, как не сумел бы никто. Дала нам совсем особое образование.

— И вы тоже собираетесь вступить в коммуну? — спросила, словно бы размышляя о чем-то, жена.

— Зачем? Почему? — растерявшись от удивления, вопросами на вопрос ответил Асао. — Я ведь сказал, что Мариэ вовсе не собирается оказывать на нас религиозного влияния. И она знает, что у нас есть дела, которыми нужно заниматься здесь…

Дела действительно были. Одной из причин, приведших Асао ко мне, являлась просьба написать письмо в поддержку не столько Космической Воли, сколько самого Коса, который собирался подать заявку на получение гранта от Японского фонда. Я уже слышал о планах Коса, но спросил у Асао, уверен ли он, что Мариэ не изменила отношения к этому делу после того, что произошло в Иокогаме. Он подтвердил, что уверен: спектакль заставил ее пережить чудовищное потрясение, но она безусловно считает, что помощь Косу никак с этим не связана. И так она поступала почти во всех случаях.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2017 год. (0.168 сек.)