Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Эхо небес 2 страница




Вечером Мариэ появилась еще раз и, прежде чем войти и забрать термос, легко опустилась на колени перед откинутым низким пологом. Застыв в этой позе, она игриво вытянула в нашу сторону свой ясно очерченный подбородок. Сидя на своем месте, я видел у нее за спиной осанистую пожилую женщину, в лице которой ощущалось сходство с Мариэ; с улыбкой глядя на меня, она держала за руку светящегося безмятежностью Мусана. Теперь, когда работы у палатки были закончены, Мариэ встретилась здесь со своей матерью, пришедшей вместе с мальчиком, скорее всего, чтобы всем вместе пойти куда-нибудь на концерт. Безмятежное спокойствие на лице мальчика и благородные манеры пожилой дамы, а также забота, которую все время проявляла к нам Мариэ, превратили голодовку протеста в нечто вполне цивилизованное и свободное от мучительных последствий, и это доставляло мне большую радость.

В последний вечер нашей акции полил дождь и задул ураганный ветер. Мы чувствовали, что верх палатки опускается ниже и ниже, но сознание было таким замутненным, не столько от голода, сколько от недосыпа, что никто толком не осмотрел прогнувшийся потолок, с которого одиноко свисала голая лампочка. А когда я приподнялся, приветствуя С, вернувшегося из редакции газеты, куда он уходил писать статью, тот сразу же занял освободившийся кусочек пространства, и мне уже некуда было лечь. Спустя некоторое время надо мной сжалился господин Ко, поэт-дзайнити, и едва я протиснулся в щель у него за спиной, как брезент над нашими головами провис наподобие грыжи, и всем стало ясно, что неприятность нешуточная. Однако и теперь, лежа впритирку друг к другу и ежась под набегающими струями дождя, мы не могли придумать, что же предпринять. И вот тут у палатки появились трое юношей в непромокаемых плащах. Осторожно, чтобы не повредить материю, они отчерпали заливавшую с крыши воду, воткнули подпорку и тем избавили нас от опасности наблюдать, как струи дождя опять наполняют брезент. Когда на другое утро я спросил лидера активистов об этой троице, судя по всему продежурившей возле нас во избежание новых неприятностей всю ночь, он сказал: «Это те парни, что приходили вместе с преподавательницей из женского колледжа; теперь уже распрощались. Похоже, не примкнут к движению, но в эту ночь поработали хорошо, это точно».

В тот день трехдневная голодовка закончилась, и, стоя возле уже свернутой палатки, мы обсуждали, как вести себя на предстоящей пресс-конференции. Неожиданно, будто сотканная из воздуха, возле меня появилась Мариэ. С Мусаном и тремя молодыми друзьями она ехала на два дня в Идзукогэн, в свой летний дом. Припарковаться было некуда, и ее молодые спутники сейчас объезжали вокруг квартала, а она выскочила, чтобы передать мне бритвенный прибор: вероятно, уже накануне я выглядел страшно заросшим. В результате, когда в вечерних новостях показали нашу пресс-конференцию, я, единственный из участников, выглядел свежим и смотрелся как-то странновато на фоне своих усталых, заросших трехдневной щетиной товарищей.



— Было такое впечатление, что ты сумел улизнуть, прятался где-то неподалеку, а потом вынырнул для встречи с журналистами, — смеялась моя жена. — Но Мариэ думает: если уж собираться для общего дела, то глупо не получить от этого удовольствия. И даже если это была голодовка протеста, гораздо лучше выглядеть по ее окончании опрятным.

Машина, которая подкатила к нам, обогнув Гиндзу, была специально оборудованным джипом, и сидевшие в ней молодые люди, помогавшие участникам голодовки, опять превратились в компанию беззаботных студентов, готовых устроить в каком-нибудь месте — лучше всего на пляже — пикник, да еще и заняться водным спортом. Прочие наши помощники все еще убирали палатку; на время объединенные общей задачей высказаться по вопросам политики и прав человека, они все по-прежнему выглядели измученными и еще не сменили измятой одежды. Стуча каблуками по тротуару, Мариэ быстро подбежала к джипу, и тот, кто сидел за рулем, бросив мне на прощание дружелюбный взгляд, ловко помог ей подтянуться на переднее сиденье (сбоку виднелось сияющее лицо Мусана), нажал на газ, и машина умчалась.

Было что-то бесспорно бодрящее в этой красивой женщине лет тридцати пяти, которая, разведясь с мужем и работая, полностью отдавалась радости жизни, несмотря на неполноценного ребенка и нуждающуюся в поддержке старую мать (собственно, старая мать и делала эту жизнь возможной). «Веселая вдова» — невольно проскальзывало в уме. Стояла уже осень, время празднеств и связанных с ними забот, и жена, у которой все больше накапливалась усталость, с явным усилием отправилась в школу, где учился наш сын, чтобы принять участие в приготовлениях «Объединения матерей» к благотворительному базару. Провожая ее, я поймал себя на мысли: возможно ли не испытывать удовольствия, работая под началом у Мариэ? Но необычность взглядов Мариэ на жизнь и то, как она демонстрировала это, например при разговоре с молодыми учительницами в кафе, привели к бурным разногласиям между членами комитета.



Однажды, незадолго до дня проведения базара, когда моя жена должна была до вечера работать в школе, я пошел встретить Хикари и, столкнувшись в воротах, обменялся несколькими словами с матерью Мариэ, пришедшей за Мусаном. Ничего неприятно старческого в ней не было, напротив, я увидел в ней и ум, и склонность к размышлениям, но лицо покрывала бледность, и я подумал, не страдает ли она какой-нибудь болезнью.

Жена вернулась поздно, подавленная и совсем без сил. Смогла дойти до ванной и снять макияж, лишь когда выплеснула свое огорчение из-за того, что случилось в школе. Я принес и поставил на кухонный стол чашку чаю, а она рассказала, что весь сыр-бор разгорелся из-за слов Мариэ, и, ощущая полную правоту ее оппонентов, она все-таки не могла выступить против оказавшейся вдруг в одиночестве подруги и хранила молчание (что давалось с огромным трудом), в то время как Мариэ с лучезарной улыбкой на щедро покрытом косметикой лице не отступала от своего ни на йоту.

Некоторое время назад внезапно умерла девочка по имени Санаэ, учившаяся в младшей группе старшего отделения. Имея синдром Дауна и в придачу еще порок сердца, Санаэ все равно была на редкость милой, в школьных спектаклях ее всегда выбирали на роль королевы или принцессы, и она восхищала и педагогов, ставивших пьесу, и родителей, смотревших на нее из зрительного зала. Я никогда с ней не разговаривал, но ее нежная душа проявляла себя так внятно, что это было видно даже тем из нас, кто просто наблюдал за ней со стороны. Ее смерть от сердечного приступа глубоко опечалила всех, и какое-то время спустя классная воспитательница предложила создать в память о ней книгу-альбом, куда войдут фотографии, сделанные во время спектаклей и экскурсий, и коротенькие воспоминания одноклассников, учителей и родителей, знавших девочку. Были еще простодушные сочинения, написанные Санаэ, был дневник, который она вела, так что газетный репортер, помогавший найти издателя, а до этого написавший статью о смерти Санаэ, уверял всех, что книга вызовет интерес у самой широкой публики.

Все с радостью поддерживали задуманное, но Мариэ так резко выступила против, что воспитательницы, уже работавшие над проектом, пришли в отчаяние и в конце концов даже расплакались. Честно стараясь подавить обуревавшее ее неодобрение и сохранять возможно более нейтральный тон, жена выдала мне отчет о ходе диспута.

Мне тоже очень нравилась Санаэ, сказала Мариэ, она была приятной доброй девочкой. Была очень привязана ко мне, как и ко всем остальным. Во время ее похорон одна из учительниц, сестра милосердия Т., вслух задала вопрос, почему эта милая девочка, постоянное утешение и поддержка не только родных и друзей, но и всех воспитательниц, должна была уйти так рано. Нам всем нужно понять, почему Бог дозволил это, сказала она, и все остальные сочувственно закивали.

Но если на то была воля Божья, значит, эта же воля приговорила милую и приветливую Санаэ к болезни Дауна. Разве не надо задуматься, почему Бог допустил это? Допустил с самого начала? У нас у всех дети с умственными отклонениями. И все мы черпаем силы, обращая внимание на присущую нашим детям своеобразную красоту, или общительность, или добросердечие. Но на каждом из них лежит и печать уродства, вызванного болезнью. И разве нам не приходится время от времени отмечать вывихнутость и изломанность души, словно сопровождающую деформацию тела? Внешняя неприглядность очевидна; реакция людей, мимо которых идут наши дети, спускаясь с холма к автобусной остановке, служит тем зеркалом, в котором отражается их облик, и каждый раз заново бередит наши раны. В уродствах другого рода необходимо сознаться самостоятельно. Если нам хочется, объединив усилия, выпустить книгу, правдиво рассказывающую о детях с отклонениями и умственными дефектами, пусть она говорит и об этих свойственных им изъянах и деформациях. А если мы не способны донести правду во всей ее полноте, эта единственная в своем роде книга не стоит затрачиваемых на нее трудов…

Прямота, которая свойственна Мариэ, обычно так убедительна, продолжала жена, но сегодня ее воздействие было обратным. Приведя нас в растерянное молчание, она заговорила еще резче и словно бросала нам вызов. А в заключение сказала: «Санаэ была чудесная, добрая, даже умела шутить, и мы скорбим о ней и хотим почтить ее память. Но ваша идея наводит меня на мысль об абсолютной правоте слов одной американской писательницы, чьи книги я читаю еще со студенческих лет. Смотреть на умственно неполноценных детей сквозь пелену сентиментальных слез, вместо того чтобы взглянуть в лицо реальности как она есть, означает видеть в них жалких, славных, неполноценных крошек и в конечном итоге ведет прямиком к концентрационному лагерю и печам крематория…»

— После этих слов Мариэ все задохнулись от возмущения. Казалось, ее сейчас просто вышвырнут…

— Думаю, я знаю, о какой американской писательнице она говорила. Та заболела — неизлечимо — в юные годы, но это ее не остановило, и она продолжала писать. Убежденная католичка, она к тому же была удивительно сильной духом. Не думаю, что ее образ мыслей встретит сочувствие здесь, в Японии, и если Мариэ начнет так рьяно его проповедовать, то натолкнется на сопротивление повсюду, а не только в «Объединении матерей» школы для детей-олигофренов. Как бы то ни было, эта писательница утверждала, что доброта, — она употребляла слово «tenderness», что значит еще и нежность, мягкость, — понимаемая абстрактно, способна принести много зла. Слыша, как люди разглагольствуют о «бедных детях с ограниченными возможностями», мы принимаем на веру их доброту, и все же среди этих добряков находятся те, кто делает еще один шаг и предлагает отделить таких детей от общества ради защиты от глаз любопытствующей толпы. А дальше логично идет заключение их в «специальные учреждения».

Скоро возникнет и еще одна проблема: принуждение к прерыванию беременности при выявлении аномалий. Добряки будут активно призывать к этому. Думаю, именно это имела в виду писательница, говоря об абстрактной доброте. А у истоков того, что она называет подлинной «tenderness», стоит Бог. Есть Бог, Христос, принявший человеческий облик и как «личность» взявший на себя грехи человеческие. Сам я не верующий и недостаточно глубоко понимаю это, но что-то во всем этом есть, ведь засело в сознании крепко…

— Если бы Мариэ объяснила все так подробно, ей, возможно, и удалось бы убедить нас. Мы были оскорблены, нам было не понятно, почему это жалость приводит к газовым камерам, но сейчас я как будто чувствую логику…

Прокручивая в голове все сказанное, моя жена избавилась от следов враждебности, которую, вероятно, все еще сохраняла. После короткой паузы она произнесла:

— Я вспомнила, как Мариэ сказала, что не верит в христианство или какое-либо иное учение, но всегда много размышляла о вере…

Следующая беда, которая постигла Мариэ, была совсем иного рода, чем конфликт с «Объединением матерей». Пущенная на самотек, эта история вполне могла бы разрастись в скандал и попасть на страницы желтых изданий. Тогда еще не издавали журнал «Фокус», иначе Мариэ с ее броской наружностью, элегантной одеждой и непреклонной решимостью жить, как считает нужным, была бы для них желанной мишенью. Преподавала она в женском колледже и, став игрушкой досужих журналистов, почти наверняка была бы уволена. Так что я приложил все усилия, чтобы не допустить развития подобных событий и отплатить ей тем самым за поддержку, которую она оказывала мне во время участия в голодовке.

Ввели меня в курс дела трое юношей, помогавшие нам тогда в парке Сукиябаси. Когда один из них позвонил мне и попросил о встрече, я предложил им зайти ко мне во второй половине дня, но звонивший ответил, что тема нашего разговора делает нежелательной беседу у меня в кабинете, а в гостиной нас может услышать кто-то из членов моей семьи, и, они опасаются, это смутит меня еще больше. Юноша, с которым я говорил по телефону, явно берег мои чувства. В результате остановились на том, что они заедут за мной и подвезут меня до бассейна, в котором я плавал несколько раз в неделю, а по дороге, в джипе, мы поговорим.

Мы встретились около дома и сразу сели в машину. Я — впереди на пассажирском месте, звонивший мне Асао за рулем, двое других — сзади. Не в силах побороть отвращение к тому, что им предстояло мне рассказать, все трое какое-то время молчали; на загорелых лицах застыла угрюмая замкнутость. Но поскольку я вырос в то время, когда личная машина была еще роскошью, то не мог удержаться от бесконечных изъявлений благодарности и выражения удовольствия, которое мне доставляла эта поездка. Ведя себя как «человек, который, усевшись за стол, принимается разговаривать, не омыв руки» (если использовать фразу, с помощью которой древние греки выражали презрение к недостойному), я менял темы, пока не иссяк, совершенно обескураженный их нежеланием поддержать разговор.

Когда Асао, которому придало храбрости то, что он был за рулем и поэтому мог не смотреть мне в лицо, принялся наконец объяснять, почему они попросили о встрече, я понял, что их обескуражила вульгарность того, что случилось, и они очень надеются, что я знаю, как с этим справиться.

Начиная примерно с того времени, когда проходила голодовка протеста, они, все трое, играли роль свиты Мариэ и, когда у нее появлялась возможность, что-нибудь затевали вместе: иногда брали с собой Мусана, иногда нет. Несколько раз она приглашала их в летний дом в горах Идзу, прежде принадлежавший ее отцу, ушедшему на пенсию служащему какой-то корпорации, и этой зимой они даже раза четыре катались на лыжах, причем Мариэ, отлично владевшая разными видами спорта, всегда руководила этими вылазками.

Местом встреч Мариэ с тремя юношами стал кофе-бар в Харадзюку — такого рода заведения уже начали появляться в Токио, хотя и не были еще настолько модными, как сделались позднее. Однажды, когда вся троица сидела там с Мариэ, ей довелось познакомиться с неким специалистом по звукозаписи, работающим на телевидении. Позже они догадались, что она стала видеться с ним еще и наедине. Поскольку они были свитой «незапятнанной карнальным влечением», а она была взрослой, побывавшей замужем женщиной, они не сочли нужным касаться этой стороны ее жизни. Но вскоре у них создалось ощущение, что она избегает мужчины со студии, и они поняли, что неизбежное уже произошло.

Здесь-то и начинается история. Мариэ как будто притихла, сделалась непохожей на себя, и ее молодые друзья часто слышали: «О господи, это становится невыносимым!» Решив, что все это как-то связано с тем звукоинженером с телевидения, они стали ее расспрашивать — и как выяснилось, в тот самый момент, когда она и сама собралась все рассказать. Какое-то время она спала с ним, сказала Мариэ, а когда перестала отвечать на его звонки, он принялся угрожать. Использовав профессиональные навыки, он вмонтировал потайной микрофон (свидания всегда проходили в его квартире, но один раз она разрешила ему прийти к ней домой, что — она признавала — было ошибкой) и сумел записать голоса, когда они вместе были в постели. Если Мариэ станет упорствовать в желании расстаться, он пошлет пленку ректору ее колледжа, а многочисленные копии — родителям студенток. Кассета с записью в это время уже лежала в почтовом ящике Мариэ.

Если я знаю кого-то на телестудии, предложили они, не попрошу ли я побеседовать с этим страдающим от любви звукооператором и убедить его прекратить свои домогательства. При условии, разумеется, если люди, работающие на телевидении, не утратили корпоративной этики, обязывающей прислушиваться к совету старшего по возрасту и должности…

Не имея возможности что-то загадывать, я сказал им, что для начала поговорю с самой Мариэ. Могу, например, встретиться с ней в спортклубе, куда пойду завтра примерно в это же время; подождать ее возле пропускного контроля и потом побеседовать в вестибюле.

Когда на этом и порешили, их лица мгновенно просветлели, и Асао с приятелями, уже веселые и жизнерадостные, подкатив к клубу, высадили меня у дверей и умчались прочь. Глядя на быстро удаляющийся бордово-красный джип, я снова поймал себя на чувстве восхищения их обликом; все трое одевались строго и в то же время стильно. В мои студенческие годы мы почти не задумывались об одежде, можно сказать, покупали что под руку подвернется. Сегодняшние молодые люди, обычно нигде и ни в чем не связывая себя заботой о нормах и правилах, тщательно подбирали и покупали только те вещи, что полностью соответствовали выбранному ими стилю. То, что меня вдруг так поразило это открытие, явно свидетельствовало о том, насколько я далек от окружающей жизни. Задумавшись об этом, я понял, что давно уже не общался с молодым поколением теснее, чем при такой, как сегодня, короткой встрече.

На другой день я — вызывая иронические замечания жены — так торопился скорее выйти из дома, что оказался у входа в спортклуб раньше, чем предполагал, и, оглядевшись, не увидел никого, похожего на Мариэ, среди сидящих в холле молодых мам, ожидающих ребятишек после уроков плавания или танцев. Показав служащему членскую карту, я спросил у него, не искала ли меня женщина по имени Мариэ. Он не полный день работал на вахте, был чудом физической подготовки, и накачанность мускулов придавала ему вид Тарзана; что до накачанности ума, то тут все было иначе, и отвечал он всякий раз с одинаковой механической вежливостью. Услышав «она ждет вас в холле для членов клуба, сэнсэй», я понял, что Мариэ, в нарушение правил, просто прошла мимо контроля.

Едва подойдя к лестнице, я сразу ее увидел: раскинув на ширину кресла юбку из набивной ткани с рисунком в виде подсолнухов, она спокойно сидела, положив ногу на ногу, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой. К груди прижата соломенная шляпа с узкими полями, похожая на тропический шлем, которой она помахала мне так, будто мы были на морском курорте. Однако весь этот жизнерадостный облик никак не вязался с заметным налетом смущения, приправленным наигрышем «а! к черту все это!», по-видимому помогавшим ей храбриться. Годы спустя, когда мой младший сын пришел домой с сообщением, что провалился на вступительном экзамене в университет, выражение его лица напомнило мне Мариэ в тот давний день…

— О, так вы прихватили купальные принадлежности? Сейчас куплю вам гостевой билет, — сказал я, глядя на пластиковую сумку с купальником, стоящую возле ее колена.

— Думала, это нужно, чтобы пройти сюда, — сказала она небрежно. — Увидев, что я разуваюсь, паренек на контроле даже не нашелся что сказать.

Вручив на входе ее гостевой билет, я вернулся к Мариэ и увидел, что она уже выглядит совершенно спокойной и курит, глядя из-под ресниц куда-то в даль. Я объяснил ей, где женская раздевалка, рассказал, что есть сауна, в которой можно разогреться, если не хочется делать это с помощью гимнастики. Едва я договорил, как она вскочила, чтобы немедленно пойти переодеться.

— Асао рассказал мне об этом неприятном деле, — проговорил я, решившись напомнить о главной цели ее прихода.

— Вы имеете в виду пленку? Вот она. — Кассета, завернутая в бумагу — странная упаковка как для чистых пленок, так и для продающихся в магазинах фирменных записей, — чуть брякнула в футляре, который она достала из сумочки.

— И это единственное, как бы его назвать… вещественное доказательство, имеющееся в распоряжении противника? Или есть что-то еще? Фотографии, письма…

— Стала бы я писать этому злобному недоноску! А фотографии… вы же не думаете, что я способна позировать перед объективом?

— Но вы прослушали это?

— Что? Зачем еще! Я и так знаю, что там записано. Несколько стонов и сальных словечек, которые у меня вырвались, пока он безостановочно меня трахал. Больше там ничего нет!

Переодевшись в плавки и заперев пленку в шкафчик вместе с остальными вещами, я ожидал появления Мариэ. Следуя правилам клуба, она смыла с лица косметику, даже густой слой помады на губах, и теперь появилась передо мной с лицом милого мальчугана, в цельном, голубом с белыми полосками купальнике. Тонкое стройное тело было, однако, хорошо развито, и пока мы шли вниз по лестнице, а потом парились, сидя бок о бок в сауне, я не без удивления заметил у нее четко очерченные мускулы на плечах и предплечьях.

— В американской школе меня заставляли участвовать в кроссах и заниматься гимнастикой на снарядах, с тех пор у меня и остались такие бицепсы. — Перейдя к упражнению на растяжку, она сложилась пополам, но голос звучал легко и свободно, хотя говорила она, просунув голову между ног, стройных и упругих.

Но несмотря на весь облик хорошо натренированной спортсменки, с телом, покрытым бисеринками пота, и густыми волосами, спрятанными под резиновой шапочкой, из-под которой виднелись лишь мочки ушей и затылок, — что создавало ощущение свежести, напоминающее скорее не Бетти Буп, а лицо на рекламе оливкового масла, — по ведущей к бассейну винтовой лестнице она шла неуверенно. Потому что вынула контактные линзы, пояснила она, и я подумал, что в ней впервые проглядывает что-то от лектора университета, специалиста по творчеству представительницы американской литературы.

Мариэ плавала изумительно. Когда я сказал ей, что моя норма — тысяча метров кролем, она откликнулась: «Ну если так, я пойду первой, иначе уж очень отстану. Если окажется, что мешаю, дерните без стеснения за ступню». Но хоть я и выкладывался по максимуму, пройдя бассейн трижды, отстал настолько, что уже развернувшаяся Мариэ промелькнула навстречу где-то на середине дорожки. В этот момент я уже так отяжелел, что мне казалось, смотрю на нее снизу вверх и в этом положении слежу за идеально вытянутым телом и мощно работающими на воде ногами. Заметив, что попытка угнаться за ней на первых пятистах метрах полностью вымотала меня, она стремительно развернулась, прошла на спринтерской скорости еще двести метров и вылезла из бассейна, кажется даже не запыхавшись.

Уйдя в раздевалку, Мариэ явно не торопилась, и было ощущение, что только там она и проявляет большую медлительность, чем я. Вставив полученную пленку в плеер, который обычно использовал, слушая иностранную речь по дороге в бассейн и обратно, я надел наушники… и испытал чувство неловкости, словно делал что-то постыдное на глазах у отдыхающих в креслах членов клуба.

На пленке была запись прерывистого разговора мужчины и женщины, сделанная с такой технической изощренностью, что слышался даже легкий шоpox простыней, отрицающий и тень сомнения в том, что здесь действительно был задействован потайной микрофон. Вскоре пара в постели переключилась на секс, а потом снова начала разговаривать. Когда они опять стали заниматься сексом, женщина сдержанно и спокойно, как старшая, которая обращается к младшему, сказала: «А в этот раз давай ты сзади», потом зашуршали простыни и опять прозвучал ее голос: «Подожди, я раздвину ноги». Мужчина, поначалу покорно следовавший всем указаниям, почувствовав чуть позже, что женщина содрогается в бурном оргазме, обрел уверенность и воскликнул: «Я кончил дважды, а? Погляди-ка!» На что женщина отозвалась хриплым, явно идущим из глубины голосом: «Ты сильный. Двадцать три года… Твоя сила в твоей молодости».

В мужчине сочетался эгоизм юности с пассивностью, причиной которой было отсутствие опыта, но при повторном акте он явно осмелел. Мне было интересно отметить эти перемены, но я уловил и изменение в поведении женщины. Вначале ведущей была она: уверила партнера в том, что приняла пилюлю, помогала ему своей опытностью, но после второго соития стала ему подчиняться, позволила себе быть мягкой и податливой. Это, как мне показалось, свидетельствовало о доброте — качестве, которое мне в ней понравилось. И все-таки, несмотря на высокий технический уровень записи, я не отождествлял голос женщины с пленки с голосом Мариэ. В нем несомненно присутствовало что-то от ее «распахнутости» и порядочности, но это, безусловно, не был голос образованной женщины.

— Слушать ее прямо здесь? Ах вы старый развратник! — Мариэ, брызжущая энергией после плавания, с головой, окруженной нимбом черных блестящих волос, и яркими губами a la Бетти Буп, внезапно появилась рядом.

Захваченный врасплох, я с трудом сдерживал сердцебиение, но уже абсолютно не сомневался, что голос на пленке — не голос Мариэ.

— Хотите послушать?

— Я? Ни за что.

— Думаю, это так называемый «аудио-пип», и он просто купил ее. Такие штучки продаются в магазине секс-игрушек…

— У меня, знаете, много оттенков в голосе. Зависит от настроения и ситуации.

Включив запись, я выложил перед ней плеер и наушники, а сам отошел к автомату купить нам пива.

— Не верю этой женщине. Она несет такую чушь. Душа у нее, может быть, и хорошая, но все-таки тетеха жуткая, — сказала Мариэ со смехом.

Я тоже рассмеялся, выражая свое согласие. Половина проблемы казалась уже решенной. Работая инженером по звукозаписи, молодой человек с телевидения, должно быть, мечтал сохранить на пленке все крики и шепоты — свои и своей любовницы. Но страх, что она его уличит, был слишком силен. Когда Мариэ отказалась от встреч, он, без сомнения, начал вынашивать планы мести, и ему пришло в голову, как пригодилась бы такая запись, существуй она на самом деле. Случай подкинул ему эту «пленку для сластен» с голосами женщины среднего возраста и ее молодого любовника («двадцать три года… юность работает на тебя»). И в результате пылкие романтические фантазии, порожденные образом Мариэ, толкнули его к попытке грязного шантажа, что могло открыться в любой миг. Ничего более изощренного за всей этой историей я не увидел.

Я предложил, чтобы Асао с приятелями сходили к этому парню и заявили: «Мы прослушали пленку и знаем, что она не имеет никакого отношения к Мариэ. Все попытки шантажа бессмысленны. Но если ты не перестанешь преследовать ее, мы отправим официальную жалобу: у нас есть знакомый на телевидении, через которого это нетрудно сделать». И действительно, когда вскоре они поступили именно так, инженер больше ни разу не потревожил Мариэ.

В продолжение разговора, который мы, потягивая пиво, вели в холле, речь зашла уже о другом, и это оставило куда более глубокий след в моей памяти. Тема, с которой мы начали, была настолько необычной, что теперь, не без помощи пива, мы незаметно разговорились и дошли до того, что стали делиться и сокровенными мыслями. Впрочем, по большей части говорила Мариэ.

Сначала о той американской писательнице, чье творчество она изучала. Проявив известную осторожность, нередко свойственную филологам в присутствии писателей, она ни разу не назвала имени автора, ставшего предметом ее исследований, но когда я спросил напрямую, не связаны ли высказывания, так взволновавшие в свое время «Объединение матерей», с ее литературоведческими изысканиями, сразу же перешла к подробным объяснениям.

— Я потом много думала об этом и, кажется, понимаю, почему все пришли в такое негодование. Я говорила так убежденно, едва ли не вещала, а теперь сомневаюсь, так ли уж хорошо поняла те слова, на которые тогда ссылалась. После этого происшествия у меня было очень скверно на душе, и на следующую встречу я опоздала, но все повели себя так, словно бы ровным счетом ничего не случилось. Должно быть, ваша жена рассказала им то, что узнала от вас. А в результате я догадалась, что вы тоже читали Фланнери О'Коннор.

Если говорить о Мусане, самыми убедительными мне кажутся слова О'Коннор о сентиментальности. В Мусане много непосредственности. Уверена, что то же можно сказать о Хикари. Ушедшая от нас Санаэ порой вела себя как маленькая женщина, но всегда оставалась ребенком своего возраста, поэтому правильнее сказать, что она тоже была невинное дитя. И все-таки не кажется ли вам, что родители умственно отсталых детей чрезмерно преувеличивают их невинность? Дети не виноваты, вина тут лежит на нас, родителях. Мне нравятся ваши романы о мальчике, чей образ вылеплен с Хикари, но, боюсь, что, описывая его, вы тоже перебарщиваете с невинностью. Когда я так говорю, то вовсе не подразумеваю, что вы доводите все чувства до предела, как это делает сама О'Коннор, и все же… Вам не кажется, что мы все цепляемся за идею невинности таких детей, как наши, и даже попадаем в зависимость от нее?

О'Коннор говорит, что, настаивая на невинности, мы превращаем ее во что-то совершенно противоположное. Но ведь невинность и так потеряна нами, потеряна изначально. По мысли О'Коннор, невинность возвращается к нам благодаря искуплению человеческих грехов Христом, но возвращается не мгновенно, а очень медленно, постепенно, долго. Одолевая этот путь одним прыжком, мы слишком легко, слишком быстро добиваемся суррогата невинности — того, что она называет сентиментальщиной… И это я ненавижу сильнее всего на свете. Но использую как извинение многим моим отнюдь не невинным поступкам потому лишь, что это мой способ сказать всему миру «плевать я хотела».

— А вы заметили, как меняется женщина, чей голос на пленке мы только что слушали? — спросил я. — Вначале она поучает мальчика, говорит с ним свысока, а потом проявляет все больше сердечности. Секс — это еще и процесс, протекающий в реальном времени, у них он был долгим, и постепенно женщина приблизилась к невинной чистоте.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2017 год. (0.101 сек.)