Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Памятник




 

О новой столице бродили темные слухи. Из уст в уста передавались мрачные легенды о царе-Антихристе. Господь, разгневанный на людей за их грехи и вероотступничество, отвернулся от чад своих. Воспользовавшись этим, на землю в образе Петра I явился Антихрист с градом своим, названным его именем, то есть Петербургом. Свершилось древнее пророчество. Антихрист колеблет веру, посягает на освященные церковью традиции, разрушает храмы, поклоняется иноземцам. И так будет до тех пор, пока народ не укрепится в вере, не сотрет с лица земли град его. Староверы называли Петра «окаянным, лютым, змееподобным, зверем, гордым князем мира сего, губителем, миру всему явленным, хищником и разбойником церковным, гордым и лютым ловителем». Он – «двоеглавый зверь», так как стал главою и церкви и государства. «Из чисел, связанных с его царствованием, – пишет Н. П. Анциферов, – вывели „звериное число“ 666. Дела Петра – деяния Антихриста. Происхождение Петра от второй жены „тишайшего царя“ почиталось за блудное. Ему приписывались чудеса богомерзкие».

Вспоминались и зловещие предсказания. Будто бы еще в 1703 году местный рыбак, показывая Петру I на Заячьем острове березу с зарубками, до которых доходила вода во время наводнений, предупреждал, что здесь жить нельзя. Ответ монарха был, как всегда, скор и категоричен: «Березу срубить, крепость строить», – будто бы сказал Петр, которому со временем, предупреждает та же легенда, «воздастся за дерзость».

Другая легенда повествует о древней ольхе, росшей на Петербургской стороне, у Троицкой пристани, задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 году произошло чудо: в сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить ее, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720 году, на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

И еще. По старинному преданию, около крепости стояла древняя ива, под которой в первые годы существования невской столицы какой-то старец, босой, с голой грудью, с громадной седой бородой и всклокоченными волосами, проповедовал первым обитателям Петербурга, что Господь разгневается и потопит столицу Антихриста. Разверзнутся хляби небесные, вспять побежит Нева и подымутся воды морские выше этой старой ивы. И старец предсказывал день и час грядущего наводнения. Про эти речи узнал Петр. По его приказанию старца приковали железной цепью к той самой иве, под которой он проповедовал и которую, по его словам, должно было затопить при наводнении. Наступил день, предсказанный старцем, но наводнения не случилось. На другой день неудачливого пророка наказали батогами под той же ивой.



С неизменным постоянством такие предсказания будут сопутствовать всей истории Петербурга, и мы еще встретимся с ними, особенно на рубеже XX столетия. Но тогда, почти через двести лет они будут носить более театральный, игровой характер, рассчитанный на яркое впечатление. В начале же XVIII века, во всяком случае для огромной массы темного, невежественного народа, все выглядело иначе.

Одним из наиболее ранних документов, зафиксировавших легенду о грядущем исчезновении Петербурга, было собственноручное показание опального царевича Алексея во время следствия по его делу. Однажды, писал царевич, он встретился с царевной Марьей Алексеевной, которая рассказала ему о видении, посетившем будто бы его мать в монастыре. Авдотье привиделось, что Петр вернулся к ней, оставив дела по преобразованию, и они теперь будут вместе. И еще передавала Марья слова монахини: Петербург не устоит. «Быть ему пусту».

Быть Петербургу пусту! Пророчество это приписывают Евдокии Лопухиной. Но действительно ли она подарила этот знаменный клич противникам Петра, или он пробился к ней в заточение сквозь толщу монастырских стен, значения в данном случае не имеет. Тем более, что, например, М. И. Семевский на основании тех же документов Тайной канцелярии рассказывает легенду о фольклорном происхождении знаменитого пророчества:



«Ночь на 9 декабря 1722 года проходила спокойно: перед часовым Троицкой церкви лежала пустая площадь; в австериях и вольных домах (тогдашних трактирах и кабаках) потухли огни, умолкли брань и песни бражников, и на соборной колокольне ординарные часы пробили полночь.

Еще последний удар часового колокола не успел замереть в морозном воздухе, как Данилов с ужасом заслышал странные звуки. По деревянной лестнице, тяжелыми шагами, привидение перебрасывало с места на место разные вещи. „Великий стук с жестоким страхом, подобием бегания“ то умолкал, то снова начинался… Так продолжалось с час… Испуганный часовой не оставил своего поста, он дождался заутрени, но зато лишь только явился псаломщик Дмитрий Матвеев благовестить, солдат поспешил передать ему о слышанном.

Дмитрий стал оглядывать колокольню и скоро усмотрел, что стремянка – лестница, по которой карабкались обыкновенно для осмотра к самым верхним колоколам, оторвана и брошена наземь; „порозжий“ канат перенесен с одного места на другое, наконец, веревка, спущенная для благовесту в церковь с нижнего конца на трапезе, на прикладе обернута вчетверо.

Псаломщик передал о виденном и слышанном всему соборному причту; утреня и обедня проведены были в толках о странном привидении.

– Никто другой, как кикимора, – говорил поп Герасим Титов, относясь к дьякону Федосееву.

Тот расходился в мнениях по этому предмету:

– Не кикимора, – говорил он, – а возится в той трапезе… черт.

– Что ж, с чего возиться-то черту в трапезе?

– Да вот, с чего возиться в ней черту… Санкт-Петербургу пустеть будет.

Дело получает огласку. И вот молва о том, что объявилась-де на Троицкой колокольне кикимора, не к добру-де она, Петербург запустеет, электрической искрою пробежала по площади и задворкам столицы».

И, как пишет об этом Алексей Николаевич Толстой, эта мрачная петербургская легенда пошла от того самого испуганного дьячка, который, спускаясь с колокольни Троицкого собора, впотьмах увидел «кикимору – худую бабу и простоволосую, – сильно испугался и затем кричал в кабаке: „Петербургу, мол, быть пусту“, за что был схвачен, доставлен в Тайную канцелярию и бит кнутом нещадно».

Дмитрий Толстой, современный потомок того самого, услужливого Петра Андреевича Толстого, обманом доставившего царевича Алексея в Петербург, рассказывает семейное предание о том, что, умирая мучительной смертью, царевич Алексей проклял обманувшего его Петра Андреевича и весь род его до двадцать второго колена. Проклятье царевича сбылось. В 1729 году, сосланный в Соловецкий монастырь, в каменном мешке – узкой келье, вырубленной в монастырской стене, Петр Андреевич скончался восьмидесяти лет от роду. Говорят, проклятие роду Толстых сказалось в том, что время от времени, примерно раза два в столетие, рождается слабоумный или совершенно аморальный Толстой, как, например, известный своими похождениями Федор Толстой, прозванный Американцем. Следствием этого проклятия Толстые считают и то, что именно Петербург стал «колыбелью революции», и страшные девятьсот дней блокады, пережитые Ленинградом в XX веке. Алексей, умирая, будто бы вслед за матерью повторил то страшное пророчество: «Петербургу быть пусту!»

И все-таки к концу царствования Петра I город, судя по фольклору того времени, простирался от Сампсониевского собора на севере до Ульянки на юго-западе и от Александро-Невского монастыря на востоке до Адмиралтейства и набережной Васильевского острова на западе. Практически, пользуясь сегодня привычным фразеологизмом «старый город», мы говорим о петровском Петербурге. А говоря о нем, мы, конечно, говорим о памятнике его основателю.

Памятников в нашем понимании этого слова в допетровской Руси не было. Значительные события увековечивались возведением церквей в память святых, в дни поминовения которых эти события происходили, – либо там, где эти события случались, либо в других местах. Появление первого в России скульптурного памятника связано с именем Петра. Существует предание, что он лично заказал скульптору Растрелли, отцу знаменитого архитектора, собственный конный памятник для установки на месте великой Полтавской битвы. И действительно, Растрелли над таким памятником работал и даже использовал гипсовую маску, снятую с лица живого Петра, но закончил памятник уже после смерти императора. Пытаясь придать памятнику символический характер, Растрелли будто бы обул правую ногу Петрова коня в нечто, похожее на сапог. Это, по мнению скульптора, должно было олицетворять твердость и устойчивость монаршей власти на русской земле. Не забудем, что памятник предназначался для установки на месте Полтавской битвы.

Судьба памятника определилась не сразу. В Петербурге его собирались установить на предполагаемой площади перед зданием Двенадцати коллегий, затем, подаренный зачем-то Екатериной II графу Орлову, он долгое время хранился в специально для него сооруженном сарае перед строившимся в то время Мраморным дворцом, и, наконец, в 1800 году император Павел I установил его перед Михайловским замком. Но это уже другая история.

Сразу после смерти Петра тот же Растрелли вылепил и жутковатую «восковую персону», или, как тогда говорили, «автомат Петра» с натуральными, Петровыми волосами и в его собственной одежде. Первоначально «восковая персона» хранилась в Кунсткамере, и этот Петр еще долго наводил страх на своих бывших «птенцов». Вот как изобразил Ю. Тынянов встречу генерал-прокурора Павла Ягужинского с чучелом императора.

«Влетев в портретную, Ягужинский остановился, шатнулся и вдруг пожелтел. И, сняв шляпу, он стал подходить. Тогда зашипело и заурчало, как в часах перед боем, и, сотрясшись, воск встал, мало склонив голову, и сделал ему благоволение рукой, как будто сказал:

– Здравствуй.

Этого генерал-прокурор не ожидал. И, отступя, он растерялся, поклонился нетвердо и зашел влево. И воск повернулся тогда на длинных и слабых ногах, которые сидели столько времени и отмерли, – голова откинулась, а рука протянулась и указала на дверь:

– Вон.

<…> И Павел Ягужинский стал говорить, и он стал жаловаться. <…> И воск, склонив голову в жестких Петровых волосах, слушал Ягужинского. И Ягужинский отступил. Тогда воск упал на кресло со стуком, голова откинулась и руки повисли. Подошел Яков, шестипалый, и сложил эти слабые руки на локотники».

Сейчас эта замечательная восковая фигура находится в одном из залов Эрмитажа. Но и это еще не памятник.

С определенной долей условности можно считать первыми памятниками Петру многочисленные деревья, якобы посаженные им собственноручно, о чем вот уже около трехсот лет из поколения в поколение передаются предания и легенды. Одна из самых известных – легенда о могучем дубе, огражденном специальной оградой, окруженном почетом и охраняемом государством. Дуб настолько стар, что, если бы не чтился за свой мемориальный характер, то давно был бы снесен. Сегодня от него осталась только нижняя и весьма поврежденная часть ствола. Он стоит посреди Каменного острова. Аллея, доходя до него, раздваивается, обходя ствол слева и справа. Согласно легенде, Петр посадил этот дуб, находясь однажды в гостях у канцлера Головкина, которому в то время принадлежал остров.

На Малой Охте, на территории Петрозавода, растет еще один древний дуб. Петр I будто бы лично посадил его на братской могиле воинов, погибших при взятии Ниеншанца. Ограда вокруг него сделана из пушек, извлеченных со дна реки Охты. Легенда эта документального подтверждения не находит, однако ей настолько верили, что к 200-летию Петербурга была выпущена юбилейная почтовая открытка с изображением мемориального дуба и надписью: «Дуб Петра Великого, посаженный в 1704 году на Мал. Охте». Насколько нам известно, это единственное изображение старого дуба.

В 1924 году в Лахте упала от старости сосна, по рассказам старожилов посаженная самим Петром I. Многие десятилетия местные жители из уст в уста передавали легенду об этой сосне. В июле 2000 года, в дни празднования 500-летия первого упоминания поселка в Писцовых книгах, на месте этой сосны было высажено молодое деревце.

Сохранилась в Удельном парке, окруженная невысокой оградой, старая, разветвленная, отживающая свой век сосна, которую в народе издавна называют Петровской.

Курбатов сообщает, что при постройке Троицкого моста был уничтожен старый тополь, посаженный, по народному преданию, Петром Великим в самые ранние годы Петербурга.

У Вильчковского, в описании Царского Села, мы находим рассказ о Рыбном канале, вдоль берегов которого были посажены, как рассказывают старые предания, самим Петром I великолепные сосны. Во время последней войны они были вырублены немецкими оккупантами.

Вадим Андреев, сын писателя Леонида Андреева, вспоминает о грандиозных пикниках, которые его отец устраивал в Листвинице – мачтовом лесу, посаженном, по местному преданию, основателем Петербурга.

Одним из самых любимых пригородов Петра I была Стрельна, где недалеко от официальной царской резиденции – каменного дворца, почти в самом устье реки Стрелки Петр построил «для себя» деревянный дворец. По преданию, в прошлом здесь находилась богатая шведская мыза с садом и водяной мельницей.

Павел Свиньин в одном из ранних описаний Стрельны уделяет достаточно много внимания деревьям. Рассказывает он и об огромной липе, возрастом несколько сотен лет, которая росла возле оранжереи. «При Петре Великом построена на ней была беседка, в которую вела высокая круглая лестница. Здесь часто монарх сиживал и кушал чай, наслаждаясь зрелищем столь любимой им стихии – моря. Сюда Петр приглашал иногда голландских шкиперов и угощал их чаем. Близ сей липы находится большой ильм, который тоже заслуживает внимания: Петр, отбывши в Курляндию, заметил, что из дерева сего делают многие прочные вещи, а как его не было в окрестностях Петербурга, то, отправляясь из Митавы, приказал он вырыть небольшой ильм с корнем и привязать сзади своего экипажа. Таким образом, он привез его сюда и собственными руками посадил на сем месте».

Петром же в Стрельне была заведена «древесная школа для молодых дубов, вязов, кленов, лип и других дерев и плодоносных кустарников. Здесь неутомимый хозяин сам сажал семена, собранные им во время путешествий. Они называются Петровыми питомцами и старательно сохраняются». Считается, что из этого замечательного рассадника высажено много деревьев в Петергофе и Царском Селе.

Стрельна была не только «древесной школой». Если верить легендам, именно здесь, в Стрельне были высажены первые клубни картофеля, подаренные Петру I голландцами. Другое дело, что экзотический заморский корнеплод вблизи моря не прижился. Уже позже «голландский подарок» начали культивировать в Новгородской губернии, откуда он начал поистине победное шествие по всей России.

У Курбатова находим упоминание о круглом островке в Стрельне, сосны на котором, по преданию, тоже посажены Петром.

Легко допустить, что в огромном Петербурге и его окрестностях есть еще деревья, так или иначе связанные с именем основателя города, местные легенды о которых нам просто пока неизвестны.

Но, строго говоря, и это еще не памятники.

Первый памятник Петру будет открыт только в 1782 году императрицей Екатериной II. Она, по разным причинам, откажется использовать скульптуру, созданную при жизни Петра итальянцем Растрелли, и закажет новый монумент французу Фальконе. Вокруг этого монумента родится такое количество легенд, что их могло бы хватить на всю монументальную скульптуру сегодняшнего Петербурга. В свое время о них мы расскажем. Но есть легенды, в которых так тесно сплетено петровское, екатерининское, да и сегодняшнее время, что порою создается впечатление, что памятник Петру начал созидаться еще в начале Северной войны и продолжает совершенствоваться в наши дни. Ни один жанр литературы не знает такого откровенного, подчеркнутого смещения времени и пространства, какое позволяет себе фольклор. Однако не в этом ли именно и состоит очарование всякой легенды? Соединить несоединимое, связать несвязуемое, с простодушной непосредственностью перепутать даты, превратить истину в вымысел, а правдоподобие в правду и предстать, наконец, в поэтическом образе легенды.

Вот эти легенды о памятнике Петру Великому. Характерно, что многие из них записаны не в Петербурге.

«Когда была война со шведами, – рассказывает северная легенда, – то Петр ездил на коне. Раз шведы поймали нашего генерала и стали с него с живого кожу драть. Донесли об этом царю, а он горячий был, сейчас же поскакал на коне, а и забыл, что кожу-то с генерала дерут на другой стороне реки, нужно Неву перескочить. Вот, чтобы ловчее скок сделать, он и направил коня на этот камень, который теперь под конем, и с камня думал махнуть через Неву. И махнул бы, да Бог его спас. Как только хотел конь с камня махнуть, вдруг появилась на камне большая змея, как будто ждала, обвилась в одну секунду кругом задних ног, сжала ноги, как клещами, коня ужалила – и конь ни с места, так и остался на дыбах. Конь этот от укушения и сдох в тот же день. Петр Великий на память приказал сделать из коня чучело, а после, когда отливали памятник, то весь размер и взяли из чучела».

И еще одна легенда на ту же тему, записанная в Сибири.

«Петр заболел, смерть подходит. В горячке встал, Нева шумит, а ему почудилось: шведы и финны идут Питер брать. Из дворца вышел в одной рубахе, часовые не видели. Сел на коня, хотел в воду прыгать. А тут змей коню ноги обмотал, как удавка. Он там в пещере на берегу жил. Не дал прыгнуть, спас. Я на Кубани такого змея видел. Ему голову отрубят, а хвост варят – на сало, на мазь, кожу – на кушаки. Он любого зверя к дереву привяжет и даже всадника с лошадью может обмотать. Вот памятник и поставлен, как змей Петра спас».

В главе об основании Петербурга мы уже рассказывали легенду о попытке Петра I перескочить через Неву на своем арабском скакуне. Помните, как разгоряченный император, не долетев до середины, плюхнулся в воду, понял свою ошибку, проговорил: «Божье и мое» и начал строить город. Но вот уже в наше время со слов некоего старообрядца петербургский писатель Владимир Бахтин записал еще один вариант той же легенды. В ней все, как в первой, за исключением вывода. Два раза Петр восклицает: «Все Божье и мое!» и оба раза прыжок через Неву удается. А на третий раз хотел прыгнуть и сказал: «Все мое и Божье!». Да так и окаменел с поднятой рукой. Наказан был за гордыню.

А в одном из северных вариантов этой легенды противопоставления «моего» и «богова» нет. Есть просто самоуверенность и похвальба, за которые будто бы и поплатился Петр. Похвастался, что перескочит через «какую-то широкую речку», да и был наказан за похвальбу – окаменел в то самое время, как передние ноги коня отделились уже для скачка от земли.

Примечательная деталь присутствует в легенде, опубликованной И. Беловым. Петр Великий «не умер, как умирают все люди: он окаменел на коне».

На побережье Финского залива, у поселка Лахта, о котором мы уже упоминали, среди дремучих лесов и непроходимых болот, с древнейших времен высилась гигантская гранитная скала. Когда-то во время грозы в скалу ударила молния, образовав в ней трещину. С той поры эту скалу в народе называли «Гром-камень» или «Камень-гром». О камне знали только местные жители. Глубоко вросший в землю, он был покрыт мхом и лишайником и походил на холм. По преданию, во время войны со шведами на него поднимался Петр I и следил за передвижением войск. А когда стали подыскивать камень для памятника Петру, то и вспомнили об этой гранитной глыбе.

Особым вниманием периферийного, провинциального фольклора пользовался конь, на котором изображен Петр Великий. В северных легендах этот великолепный конь – не персидской породы, но местный, заонежский. С некоторыми сокращениями приводим две легенды.

«В Заонежье у крестьянина вызрел жеребец: копытища с плетену тарелку-чарушу, сам, что стог! Весной, перед пахотой отпустил коня в луга, а он и затерялся. Погоревал, а что станешь делать? Однажды пошел мужик в Питер плотничать. Стоит он, знаешь, на бережке Невы-реки, видит: человек на коне, как гора на горе. Кто таков? Великий Петр, кому и быть. Коня, главно дело, узнал.

– Карюшка, Карий, – зовет.

И конь подошел, кижанину голову на плечо положил.

– Осударь! – он коня за уздечку берет. – Ведь я при Боге и царе белым днем под ясным солнышком вора поймал.

– Ну! Что у тебя украли? – Петр сердится, гремит, как вешний гром. Не любит воров да пьяниц.

– Коня, на котором твоя милость вершником сидит.

– Чем докажешь?

– На копытах приметная насечка есть.

– Не я увел. Слуги по усердию. За обиду прости.

– Мне, конешно, пахать, семью кормить, тебе подати платить. Да ведь и у тебя забота немалая. Россию поднимать. Владей конем!

Не восемьдесят ли золотых дал Петр за коня? Или сто. Да „спасибо“ впридачу. Побежал мужик в Заонежье с придатком.

Мы в Ленинград придем – наперво на площадь идем. Туда, где медный Петр на Карюшке, мужицком коне, сидит.

– Наш ведь конь-то. Заонежский! – насечки на копыте ищем. Должны быть».

И вторая северная легенда о коне Петра I.

«Петр Великий и весом был великий, нас троих бы он на весах перетянул. Кони его возить не могли: проедет верхом версты две, три на коне – и хоть пешком иди, лошадь устанет, спотыкается, а бежать совсем не может. Вот царь и приказал достать такого коня, на котором бы ездить ему можно было. Понятно, все стали искать, да скоро ли приберешь?

А в нашей губернии, в Заонежье, был у одного крестьянина такой конь, что, пожалуй, другого такого и не бывало и не будет больше: красивый, рослый, копыта с тарелку были, здоровенный конище, а сам – смиренство. Вот и приходят каких-то два человека, увидели коня и стали покупать и цену хорошую давали, да не отдал. Дело было зимой, а весной мужик спустил коня на ухожье, конь и потерялся. Подумал мужик: зверь съел или в болоте завяз. Пожалел, да что будешь делать, век конь не проживет.

Прошло после того два года. Проезжал через эту деревню какой-то барин в Архангельск и рассказывал про коня, на котором царь ездит. Узнал про коня и мужик, у которого конь был, подумал, что это его конь, и собрался в Питер, не то, чтобы отобрать коня, а хоть посмотреть на него. Ходит по Питеру и выжидает: когда царь на коне поедет.

Вот едет царь, и на его коне. Он перед самым конем встал на колени и наклонился лицом до самой земли. Царь остановился.

– Встань! – крикнул государь громким голосом. – Что тебе нужно?

Мужик встал и подал прошение.

Взял прошение царь, тут же прочитал его и говорит:

– Что же я у тебя украл?

– Этого коня, царь-государь, на котором ты сидишь.

– А чем ты можешь доказать, что конь твой? – спросил царь.

– Есть царь-государь приметы, он у меня двенадцатикрестный, насечки на копытах есть.

Приказал царь посмотреть, и действительно, в каждом копыте в углублениях вырезаны по три больших креста. Видит царь, что коня украли и ему продали. Отпустил мужика домой, дал ему за коня восемьдесят золотых и еще подарил немецкое платье. Так вот, что в Питере памятник-то есть, где Петр Великий на коне сидит, а конь на дыбах, так такой точно конь и у мужика есть».

Это уже памятник. Но… памятник, который будет установлен более чем через пятьдесят лет после смерти Петра.

Убежденный монархист, умный и последовательный идеолог петровского абсолютизма, архиепископ Феофан Прокопович не ради красного словца говорил, что Петр Великий, покинув мир, «дух свой оставил нам». Не многим царям выпадала честь остаться живыми в сердцах потомков. С появлением над Невой фальконетова монумента многим петербуржцам мерещилось, что медный Петр ожил. По свидетельству современников, при открытии памятника впечатление было такое, «что он прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Одна заезжая иностранка вспоминала, как в 1805 году вдруг увидела «скачущим по крутой скале великана на громадном коне». «Остановите его!» – воскликнула пораженная дама.

К. А. Тимирязев вспоминал, как, проезжая в начале XX века по Мариинской площади, мимо памятника Николаю I, спросил у извозчика: «Ну, а тот, другой, там, на Исаакиевской?» – и получил ответ: «Ну тот – статья иная; ночью даже жутко живой».

Дистанцируясь от некоторой мистической окраски понятия «дух» в устах ученого архиепископа, следует все же признать: то, что монумент на протяжении более двух столетий продолжает жить в легендах, связано с неодолимым желанием петербуржцев всех поколений встретиться с духом основателя города.

И это уже памятник.

 

От Петра до «дщери Петровой»

 

У Петра I, государственной идеей которого была абсолютная наследственная монархия, прямых наследников не оказалось. Не оставил он и преемника. Не успел. Два слова «Отдайте все…», нацарапанные непослушной рукой умирающего императора, если и существовали на самом деле, то неизвестно кому были адресованы. Анна на зов Петра явиться опоздала, Елизаветы будто бы при отце в тот момент не было, хотя мы знаем легенду о том, что Петр успел благословить ее родовой иконой. Правда, впервые об этом стали поговаривать в народе только в царствование самой Елизаветы.

Так случилось, что бремя государственной власти в ночь с 27 на 28 января 1725 года легло на плечи Екатерины, верной и преданной вдовы почившего императора. Короткое ее пребывание на российском престоле в общественно-политическом смысле Петербургу практически ничего не дало, разве что были завершены два начатых Петром дела: открыта Академия наук, план учреждения которой был объявлен царем за год до смерти, и учрежден орден Александра Невского, небесного покровителя Петербурга, память которого высоко чтил Петр. И все. Но вот, что касается архитектурного, или, еще точнее, художественного облика Петербурга, то в его будущее формирование, если верить фольклору, Екатерина Алексеевна неожиданно внесла свой и весьма значительный вклад.

Как известно, Петр I мостостроения не поощрял. Зацикленный, говоря современным языком, на море, он и в своих согражданах хотел видеть исключительно моряков. Сообщение между островами дельты Невы предполагал только на шлюпках, а мосты разрешал строить только в исключительных случаях: при прокладке дорог через реки и протоки. Благодаря этому, например, появились такие мосты, как Иоанновский через Кронверкский проток и Аничков – через Фонтанку. Нева мостов при Петре вообще не знала. Первый, и то – плашкоутный, то есть наплавной, появился только через два года после кончины императора, в 1727 году. Вот как об этом рассказывается в легенде.

Однажды ранней весной 1727 года императрица Екатерина I собралась на Васильевский остров, к Александру Даниловичу Меншикову, в его новый дворец. На переправе ей подали лодку, и она попыталась сойти в нее. Но лодка накренилась, и волной залило весь подол царственного платья. Екатерина попыталась еще раз сесть в лодку, но и на этот раз ничего не получилось. Ее хлестнуло волной, платье вновь оказалось вымоченным, на этот раз – полностью. Но переправиться было совершенно необходимо. Ее ожидал всесильный князь. И тогда будто бы Екатерина приказала собрать все лодки, что были в наличии на переправе и выставить их борт к борту от одного берега до другого. Остальное было делом нехитрой техники и сметливости приближенных. На лодки настлали доски, которые и создали подобие моста на Васильевский остров. Это понравилось. Если верить сохранившейся легенде, именно так и появились знаменитые петербургские наплавные мосты.

Суеверная Екатерина верила в сны, которые всегда сама истолковывала. Так, незадолго до собственной смерти ей будто бы приснился странный сон. Она, в окружении придворных, сидит за столом. В это время появляется Петр в древнеримском одеянии и манит к себе Екатерину. Она подходит к нему, и они вместе уносятся под облака. Екатерина с высоты бросает взор на землю и там видит своих детей среди толпы, составленной из всех наций, спорящих между собою. Проснувшись и истолковав сон, Екатерина поняла, что скоро должна умереть. И после ее смерти начнутся смуты.

Екатерина I скончалась 6 мая 1727 года, по одним утверждениям, от «сильного ревматизма», по другим – от «нарыва в легких», а по народным легендам – от «обсахаренной груши, которая была отравлена и поднесена ей». Мы об этом уже упоминали в связи с подозрительной кончиной ее мужа – императора Петра I.

Сын несчастного царевича Алексея Петр II взошел на престол 7 мая 1727 года, не достигнув еще двенадцати лет. Однажды Меншиков, пытаясь его развлечь, выписал из Москвы птичью и псовую охоты, неожиданно пробудив в мальчике такую страсть к ним, которая в конце концов и погубила молодого императора. Практически все время, в любую погоду, он проводил на охоте. А после коронации в феврале 1728 года из Москвы в Петербург вообще не вернулся. В Петербурге говорили: «Осиротеет столица. Царь беспременно останется в Москве. Там богатая охота».

По словам испанского посланника в Петербурге Хосе де Лириа, в это время ходили слухи о намерении правительства вернуть столицу на прежнее место, а всю торговлю перенести в Архангельск, чтобы этим погубить Петербург. Но и без того Петербург приходил в запустение. Следуя примеру молодого императора, его начали покидать купцы и дворяне. Улицы северной столицы порастали травой, дороги приходили в негодность.

Слухи о переносе столицы в Москву документального подтверждения не имеют, и остается неизвестным, думал ли об этом Петр II. Но если такие намерения действительно имели место, то осуществлению этого плана помешала преждевременная смерть юного царя в 1730 году.

Русский престол заняла курляндская правительница, дочь Иоанна V Анна Иоанновна. Начала свое царствование Анна Иоанновна в Москве. Петербург, как мы уже говорили, уже несколько лет фактически не был столицей Российской империи. И вдруг все изменилось. Согласно одной московской легенде, однажды императрица ехала в карете в подмосковное Измайлово. Вдруг лошади остановились как вкопанные. Впереди зиял огромный провал, возможно, как говорится об этом в легенде, и сделанный кем-то специально. Анна Иоанновна не на шутку перепугалась. Сказалась традиционная, идущая еще со времен Петра I, боязнь азиатской непредсказуемой Москвы. Анне казалось, что в европейском Петербурге, вблизи верных и преданных гвардейских полков гораздо безопаснее. Ведь она и сама через очень короткое время, по одной из легенд, уже в Петербурге, серьезно опасаясь дочери Петра – Елизаветы, расквартирует полк Конной гвардии на Шпалерной улице, вблизи Смольного дома, где в то время будет жить опасная претендентка на престол.

Но это будет позже. А пока, ужаснувшись появлению на ее пути подстроенного, как ей казалось, кем-то московского «провала», Анна Иоанновна принимает решение вернуться в Петербург. Гвардейцы не подведут. На них можно положиться. Только бы не забывать о них заботиться. Она и впрямь будет их пестовать и лелеять. Вот только один пример. В лейб-гвардии Измайловском полку, основанном ею в 1730 году, традиционным шитьем мундира был шнур в виде заплетенной женской косы. По полковому преданию, при основании полка к императрице обратились с вопросом, какое шитье даровать новым гвардейцам. В это время Анна Иоанновна занималась утренним туалетом. Она посмотрела на заплетенную уже свою косу и лукаво улыбнулась. Таким образом, если доверять гвардейскому фольклору, вопрос был решен. В гвардейских полках чтили не столько формальные, сколько чисто человеческие, в данном случае едва ли не семейные, отношения государей к своим защитникам.

Да и жизнь в Петербурге, не в пример Москве, была более веселой, раскованной, без оглядки на старинные традиции, которые в первопрестольной особенно чтились. О празднествах, устраиваемых Анной Иоанновной в Зимнем дворце, в народе долгое время рассказывались самые непристойные легенды. Чего стоит одна свадьба шута Педрилло, которого прилюдно женили на обыкновенной козе. На свадьбе якобы присутствовал весь двор, а честь удерживать несчастное животное, пока шут исполнял свои супружеские обязанности, отстаивали виднейшие приближенные императрицы.

Позже была придумана еще одна стройная и довольно логичная легенда о том, что же произошло на самом деле в императорском дворце. Эта легенда все произошедшее сводила к обыкновенной ловкости шута Педрилло, который однажды просто решил разбогатеть, используя подвернувшееся обстоятельство. Педрилло был женат на очень невзрачной, как утверждают современники, женщине. Она редко появлялась в царских покоях, и за глаза ее прозвали «Козой». Как-то герцог Бирон, по обыкновению, решил подшутить над шутом императрицы. «Правда ли, что ты женат на козе?» – спросил он Педрилло. «Не только правда, – ответил находчивый шут, но моя „коза“ беременна и скоро должна родить. Смею надеяться, что ваше высочество будете столь милостивы и не откажетесь, по русскому обычаю, навестить родильницу и подарить на зубок что-нибудь младенцу».

Бирон рассказал о встрече с Педрилло императрице. Той понравилась выходка шута. Оставалось дождаться благополучных родов. Через несколько дней Педрилло радостно сообщил Бирону, что его «коза» благополучно разрешилась от бремени и просил назначить день встречи. Вот тут-то и началось настоящее, в духе античных мистерий представление. Императрица приказала Педрилло лечь в постель с настоящей живой козой и пригласила весь двор поздравить Педрилло с семейной радостью. Понятно, что каждый постарался принести достойный подарок, в результате чего Педрилло заметно обогатился.

Кроме дворцовых праздников, в Петербурге часто устраивались уличные забавы с сожжением потешных огней, или фейерверков, как их называли на манер просвещенной Европы.

С одного из таких праздников началась череда тревожных и мрачных предзнаменований, которые не покидали мнительную императрицу до самой смерти. Якоб Штелин в своих «Записках об изящных искусствах в России» рассказывает, как однажды во время шумного и веселого праздника Анна Иоанновна обратила внимание на свой портрет в полный рост с короной и скипетром в окружении горящих плошек. Императрица как-то сникла и, обращаясь к Бирону, промолвила: «Неужели им больше нечего делать, кроме как сжигать меня как ведьму?»

И вспомнила жутковатую историю, которая произошла давно, еще при живом Петре Великом, на каком-то балу. В разгар веселья какая-то женщина, странного вида и совершенно пьяная, сделалась совершенно пепельной и в наступившей тишине закричала: «Чую, Ангел Смерти летает над невскими болотами. Обличья он женского, которое постоянно меняет как Протей. И перед кем он предстанет, тот сразу узнает всю правду о себе». Кто-то рядом шепнул, что это княжна Ржевская, шутиха Петра. Через минуту все уже забыли об этой шутке и бросились в водоворот танцев. И только Анне было почему-то не до веселья. Она ушла к себе и долго не могла забыть пьяную сцену на ассамблее.

В год смерти Анны Иоанновны произошло еще одно никем, кроме нее, не замеченное событие. Императрица отчетливо видела, как из Адмиралтейских ворот вышла таинственная многолюдная процессия. В руках идущие несли зажженные факелы, отчего фасады домов озарялись ярким тревожным светом. Процессия медленным шагом проследовала к воротам Зимнего дворца и скрылась в них. Ни часовые, ни тем более редкие прохожие ничего не видели. О смерти думать не хотелось. Но что же еще могло значить это видение?

Вместе с Анной Иоанновной в Петербург прибыл пресловутый Эрнст Иоганн Бирон. Многие петербургские легенды того периода связаны со зловещей фигурой этого фаворита, оставившего мрачный след в русской истории. В одной из самых известных и популярных говорится об огромном трехчастном сооружении – здании пеньковых складов на Тучковом буяне. По легенде, здание это является дворцом герцога Курляндского. В народе его так и называют – дворец Бирона. Остается загадкой, какое отношение имеет Бирон к комплексу пеньковых складов, построенному более чем через двадцать лет после смерти Анны Иоанновны и опалы ее бессменного фаворита. Скорее всего, дворцовый облик, который придал утилитарному сооружению архитектор А. Ринальди, то, что постройка находится на острове и связанная с этим некоторая таинственность, недоступность для свободного посещения, смутная память о страшном временщике, да известное его участие в торговых операциях с пенькой дали основание для легенды. В то же время В. Я. Курбатов несколько осторожно предполагает, что пеньковые склады возведены «на месте какого-нибудь из сооружений бироновского времени».

По другой легенде, дворцом Бирона следует считать дом № 22 по Миллионной улице, построенный будто бы академиком Г. Крафтом. Утверждали, правда, что дом на Миллионной принадлежал не герцогу, а его брату – Густаву.

С пресловутым герцогом Курляндским петербургский фольклор связывает и дом № 12 по набережной реки Мойки, широко известный тем, что на первом этаже его была последняя квартира Пушкина. Здесь поэт жил с октября 1836 года до дня своей кончины. В первой половине XVIII века этот каменный дом принадлежал кабинет-секретарю Петра I И. А. Черкасову, который выстроил во дворе служебный корпус с открытыми двухъярусными аркадами. По преданию, это были конюшни герцога Бирона, слывшего большим знатоком лошадей, за бегом которых он любил наблюдать с верхних галерей. Известно, что Анну Иоанновну с ее фаворитом некоторым образом сближала их страсть к лошадям и она часто приходила в конюшни Бирона полюбоваться на его красавцев.

Однако не только безобидной страстью к лошадям был известен в Петербурге всесильный любовник императрицы. Говорили, что там, где у Невы берет свое начало Фонтанка, находятся секретные службы Бирона. «Народная молва, – по свидетельству Пыляева, – приписывала этой местности недобрую славу, люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей; особенно дурной славой пользовалось место, которое занимает сад училища правоведения».

К этому же ряду легенд можно отнести и более поздние легендарные свидетельства малолетних кадетов училища правоведения, стоявшего у истока Фонтанки. Будто бы еще во времена Петра I на месте училища стоял дом Персидского посольства. Однажды за какую-то провинность одному тамошнему персу, с суеверным ужасом рассказывали кадеты, отрубили голову. С тех пор обезглавленная тень того перса бродит по ночным коридорам училища, наводя страх на будущих правоведов. Не отголоски ли это легенд о таинственных жертвах жестокого герцога Курляндского?

Впрочем, тени загубленных жертв временщика появлялись не только у Прачечного моста. С ними петербуржцы встречались и у реки Ждановки. По старым преданиям, на берегу этой реки также существовали какие-то тайные службы Бирона.

От подозрений всесильного курляндца в Петербурге не был свободен никто, даже дочь Петра I цесаревна Елизавета. Говорят, однажды Бирон лично, «прячась за садовым тыном в наряде простого немецкого ремесленника», следил за ней во дворе Смольного дома, где она одно время жила.

Наиболее громкое политическое дело Петербурга того времени, непосредственно связанное с Бироном, – публичная казнь кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, государственного деятеля, который открыто выступал против ненавистного многим временщика – безродного курляндца, недавнего конюха, которому императрица, как говорили, не без вмешательства злых духов, полностью поддалась.

27 июня 1740 года в тюрьме Петропавловской крепости Волынскому вырвали язык, после чего его, вместе с его «конфидентами» Хрущовым, Еропкиным, Мусиным-Пушкиным, Соймоновым, Эйхлером, привели на Сытный рынок. Здесь Волынскому вначале отрубили руку, а затем и голову.

Казнь едва ли третьего, если считать и Бирона, человека в России потрясла всю страну. В его смерть верить не хотелось. И когда неожиданно в Петербурге распространился слух, что в Иркутском остроге сидит «за чародейство» некий Волынский, появилась легенда, что на эшафоте Сытного рынка вместо кабинет-министра обезглавили специально изготовленную куклу, в то время как сам Артемий Петрович был императрицей помилован и отправлен в Иркутский острог.

На самом деле, в день казни Волынского Анны Иоанновны в Петербурге не было. Говорят, она охотилась в Петергофе. В ее царствование на территории нынешней Александрии был устроен специальный зверинец и выстроен павильон, носивший название Темпль. Оттуда во время охоты государыня стреляла зверей, которых охотничьи собаки заранее выгоняли на поляну перед окнами павильона. «Однажды на охоте государыни олень перескочил изгородь и стал уходить Нижним садом. Императрица, преследуя его на лошади, стреляла по нем несколько раз и только в Монплезирском саду раненый олень был окружен охотниками. Две пули, которые ударили случайно в стену китайской галереи голландского домика во время преследования оленя, можно видеть и в настоящее время», – рассказывал М. И. Пыляев в 1889 году.

Среди городских легенд того времени Пыляев выделяет рассказ о том, как в 1731 году при издании календаря на 1732 год уже упоминавшийся нами петербургский немец академик Георг Крафт включил в него предсказание, что лед на Неве вскроется на следующий год рано, в марте месяце, и даже указал число. «По выходе в свет календаря это предсказание возбудило много толков, и друзья смеялись пророчеству профессора, особенно за двое суток до предсказанного дня, когда Нева не думала еще вскрываться. Но наступил предсказанный день и, к общему удивлению, Нева вскрылась. По рассказу современника, весь Петербург ужаснулся этому удачному – за полгода – предсказанию».

За календарями, особенно теми из них, что предсказывали те или иные природные явления или стихийные бедствия, в Петербурге следили с особой тщательностью. Причем, как повествуют предания, не только опасаясь того, что предсказания могут сбыться, но и, как ни странно, с нетерпением ожидая некоторых. Иностранные авторы рассказывают, что их предприимчивые земляки пользовались наводнениями, чтобы списывать собственные убытки, происходившие далеко не только по вине стихии. В Петербурге даже поговаривали, что «если в какой-то год не случится большого пожара или очень высокой воды, то некоторые из этих тамошних иностранных факторов обанкротятся».

Перед самой смертью Анны Иоанновны произошло, как говорили современники, еще одно неразгаданное явление. Будто бы однажды заполночь, когда императрица уже удалилась во внутренние покои, и у Тронной залы был выставлен караул, дежурный офицер уселся вздремнуть. Вдруг часовой скомандовал: «На караул!» Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, задумчиво склонив голову, ходила взад и вперед по зале. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается пойти спросить, не знает ли кто о намерениях императрицы. Тут он встречает Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, – отвечает тот, – я только что от государыни. Она ушла в спальню». – «Взгляните сами, – возражает офицер, – она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу. «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», – говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая ее выйти, чтоб на глазах караула изобличить самозванку. Императрица в сопровождении Бирона выходит и… видит своего двойника. «Дерзкая!» – говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят: две Анны Иоанновны, и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?» Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня, обращаясь к Бирону, произносит: «Это моя смерть» – и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна умерла.

Буквально за день до своей кончины Анна Иоанновна подписала назначение герцога Бирона регентом при двухмесячном Иоанне Антоновиче. Уже тогда этот акт современники сочли беспрецедентным и «воистину непристойным». Есть две легендарные версии об отношении самого Бирона к этому назначению. По одной из них, герцог сам настаивал на нем, по другой, даже он, узнав о решении императрицы, был несколько растерян. Все расставила по своим местам история. Герцог Бирон вскоре был арестован, препровожден в крепость, а затем сослан в Сибирь.

Остается напомнить несколько мистических фактов его биографии. По рассказам самого герцога, в его жизни особую каббалистическую роль сыграла цифра «2». Анне Иоанновне, сначала в Митаве, а затем в Петербурге, он служил 22 года. Затем, после смерти обожаемой государыни 22 дня, вплоть до своего ареста, фактически управлял государством, будучи регентом при младенце Иоанне Антоновиче. И, наконец, пройдет ровно 22 года в сибирской ссылке, пока некогда всесильный герцог не скончается в возрасте 82 лет.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.027 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал