Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Духовная потребность в природе у молодых




 

Проследить историю реки, как и историю капли дождя, как это делал Джон Мюр, это все равно что проследить историю души, историю разума, спустившегося и воплотившегося в теле. И там и здесь мы то и дело наталкиваемся на божественность…

Гретель Эрлих

 

Когда моему сыну Мэтью было четыре, он задал мне вопрос: «Бог и мать‑природа женаты или они просто хорошие друзья?»

Хороший вопрос.

За время создания этой книги я слышал, как многие взрослые красноречиво и благоговейно описывали ту роль, которую сыграла природа в их раннем духовном развитии, и как с годами эта связь становилась все глубже и глубже. Многие делали все для того, чтобы передать эту связь детям, но на их пути возникали трудности. Как объяснить одухотворенность природы, или, скорее, нашу одухотворенность при контакте с природой, не вдаваясь при этом в витиеватые объяснения библейских сюжетов, не увязая в сложных толкованиях их значений? Задача эта действительно трудная – ведь нужно передать то простое благоговение, которое мы чувствовали, будучи детьми, когда, лежа на спине, разглядывали облака или смотрели на горы.

Но есть тропинка, которая выведет и из этих зарослей.

Несколько лет тому назад группа религиозных деятелей, в которую входили протестантский священник, католический священник, раввин и имам, встретилась в моей гостиной, чтобы обсудить проблемы воспитания детей. Во время этой встречи раввин Мартин Левин, представитель конгрегации Бет‑Эля, дал замечательное определение духовности: быть духовным – значит не переставать изумляться. «Повторяя слова профессора Авраама Иошуа Хешеля, великого учителя нашего века, – сказал он, – я скажу, что нашей целью должно быть стремление прожить жизнь в постоянном изумлении. Хешель делал все, чтобы его ученики, вставая поутру и глядя на мир, понимали, что все, что нам дано, дано недаром. Все – феноменально, все – невероятно. Никогда не относитесь к жизни как к обыденности. Быть духовным – значит изумляться».

В старых текстах духовная жизнь ребенка принималась как должное. Свои поиски Бога Авраам начал еще ребенком. И в Библии говорится, что «слава Божья на Небесах возвещается устами детей и младенцев». Исайя предвидел будущее, когда «волк возляжет рядом с ягненком и леопард рядом с младенцем, и ребенок поведет их за собой». Иудейский мистицизм дает описание утробного плода как посвященного в секреты вселенной, которые он забывает в момент рождения. В Евангелии Иисус говорит: «Пока не станете как дети, не войдете в царство небесное». Склонные к мистицизму поэты Уильям Блейк и Уильям Вордсворт, как и многие другие, связывали духовность с природой. Еще в детстве Блейк заявил, что видел пророка Иезекииля, сидящего на дереве (за что был строго наказан). Еще он рассказывал о дереве с ангелами, которые сидели на ветвях и пели. В поэзии Вордсворта есть описания трансцендентного опыта ребенка среди природы. В стихотворении «Ода: откровения о бессмертии из воспоминаний раннего детства» он писал:



 

И было время, когда луг, и роща, и река, –

Все на земле, куда ни бросишь взгляд,

Казалось мне небесным светом озаренным

И в блеске, в свежести мечтаний представало.

 

Конечно, найдутся те, кому подобные описания покажутся лишь эффектной фразой. Зигмунд Фрейд, атеист, считал подобный мистицизм возвращением на более раннюю стадию развития, как он говорил, «океаническими ощущениями» материнской утробы. Эдвард Гофман писал в книге «Видения невинности: духовный опыт детей и вдохновение» (Visions of Innocence Spiritual and Inspirational Experiences of Children): «Фрейд расценивал детство как время, когда наши низменные, самые анималистические импульсы сильнее всего». Дети были, по мнению Фрейда, лишь движимыми инстинктами механизмами для кровосмесительных вожделений и самоудовлетворений. Куда уж там до крылатых ангелочков на деревьях!

Карл Юнг, ближайший друг и единомышленник Фрейда, порвал с ним в 1913 году и предложил иное представление о психике человека, сложившееся под влиянием восточной философии, мистицизма и волшебных сказок. Юнг считал, что человек настраивается на мистический опыт восприятия во второй половине жизни. «Похоже, что позднее Юнг несколько изменил это положение», – считает Гофман. В своей автобиографии «Воспоминания, мечты, размышления» (Memories, Dreams, Reflections) Юнг вспоминает, как в возрасте семи или девяти лет он сидел в одиночестве на камне у деревенского дома и спрашивал себя: «Являюсь ли я тем, кто сидит на этом камне, или я камень, на котором он сидит?» Однако, кроме этого воспоминания о своем детстве, Юнг мало что мог сказать о своей детской духовности. «В этом отношении, – пишет Гофман, – он был, к сожалению, типичным представителем основного направления психологии и ее терапевтических ответвлений».



Даже Уильям Джеймс, основоположник американской психологии в начале XX века, питавший особый интерес к религиозному опыту, никогда не обращал особого внимания на детские годы. Так продолжалось до тех пор, пока в 1960‑х и 1970‑х годах эта тема не вызвала большого интереса, что нашло особое отражение в книге Роберта Колса «Духовная жизнь детей» (The Spiritual Life of Children). Обойденную вниманием тему влияния природы на детскую духовность представили в новом свете. По иронии судьбы, большинство современных работ о влиянии природы на детскую способность к познанию брало за основу труды Джеймса.

Гофман – один из немногих психологов, обративших внимание на эту проблему. Практикующий психиатр в одном из районов Нью‑Йорка, он своей специализацией выбрал развитие детей. Во время написания биографии Абрахам Маслоу (который создал знаменитую «Иерархию потребностей» в конце 1960‑х годов) он обнаружил, что выдающийся психолог разделял представление Гофмана о том, что даже маленький ребенок сталкивается с вопросами духовного плана. Маслоу умер, так и не успев разработать эту теорию. Гофман продолжил этот путь, проведя опросы детей и нескольких сотен взрослых, которые рассказывали ему о своих спонтанных детских ощущениях «величайшего смысла, красоты и вдохновения… не связанных с событиями из области религии». Он пишет: «В сущности, оказалось невозможным отрицать, что некоторые из нас (возможно, таких гораздо больше, чем мы предполагаем) пережили невероятный взлет ощущений (в том числе и мистических) в ранние годы жизни. В этом отношении традиционная психология и родственные ей дисциплины поскупились на краски, создавая картину детства и перенося те же приемы на изучение взрослых».

Данные, полученные им при опросах детей (как и в работах Колса), говорят о том, что в детстве возможно пережить самые разнообразные восторженные и исключительные состояния. Они могут быть спровоцированы искренней молитвой или более формальными религиозными моментами; результатом их могут стать «отрывочные видения, сны или обычные моменты повседневной жизни, в которые человек внезапно чувствует особую благость». Послужить толчком к этому может и эстетическое начало: обратитесь к детству таких композиторов, как Моцарт и Бетховен. Однако наиболее интересные находки Гофмана относятся к сфере трансцендентных ощущений детства, связанных с природой.

 

Заветы

 

Начало духовному опыту Джанет Фаут дала природа, и она передала это своей дочери. Когда Джанет оглядывается назад, на свое проведенное среди природы детство, она видит в нем не только источник активного взаимодействия с окружающей средой (возьмите ее работу по защите гор Западной Вирджинии), но и основы ее духовного становления. Ее любимым местом была молочная ферма ее тети и дяди. Здесь воспарило ее воображение и окреп ее дух.

Куда бы она ни заглянула – в сарай ли, в курятник, на холмы, или на луга, или на речку – везде открывалось ей природное изобилие, богатство, раскинувшееся прямо у ее ног. Наблюдала ли она за рождением котят или оплакивала смерть неоперившегося птенчика, замерзшего на голой земле, природа везде предоставляла Джанет возможность удовлетворить любопытство и учила ее тому, что смерть неизбежна.

«Я и сейчас замираю от таких явлений, как кометы, солнечные затмения или метеоритный дождь, – говорит она.

А когда я смотрю на такие небесные чудеса, то почему‑то связываю с ними многочисленные человеческие существа и им подобные, что прошли тем же путем до того, как я родилась. Та непостижимая гармония, что возникает внутри меня, помогает мне видеть жизнь в перспективе. Более чем когда‑либо самые обычные природные явления вызывают во мне изумление – как каждое птичье перышко, состоящее из миллионов частичек. Будучи ребенком, я находила в природе особую радость, которая снимала с разума оковы предрассудков, меня и теперь охватывает восторг при виде текущего ручья или под раскинувшимся шатром из звезд». Джанет говорит, что то, что она чувствует в природе, не поддается описанию: «Я чувствую присутствие самого Бога». И ее взрослая дочь, несмотря на то, что живет в городе, тоже испытывает нечто подобное.

Джоан Миниери несколько лет работала в Нью‑Йорке в природоохранной организации, объединяющей людей разных вероисповеданий. В основе ее духовной жизни и готовности служить людям была природа, несмотря на то, что она жила в мегаполисе. Ее заветы подчеркивают, что природа в городе более чем необходима. Будучи матерью, она понимает, насколько необходим родительский энтузиазм в отношении к природе, насколько важно, по ее собственным словам, «специально его подпитывать». Корни ее духовной жизни в католицизме, хотя в последние годы она стала еще и приверженцем буддистской медитации, где культивируется уход в тишину. «Как родители мы с Франком считаем нашей прямой обязанностью приобщать детей к природе, точно так же, как мои родители считали себя обязанными приобщить меня к церкви, – говорит она. – Мы учим нашу дочь Элин молиться. И приобщение ее к природе служит здесь своего рода пробным камнем, особой средой для ее молитвы, тем местом, где она учится любить и уважать все живое. Здесь она может увидеть, потрогать, ощутить запах всего, что появляется на свет, здесь она может понять, почему она призвана выполнять свою роль и заботиться обо всем».

Миниери улыбается и добавляет: «Надеюсь, когда она вырастет, то будет все так же чисто и искренне любить жуков».

Другие родители склонны рассматривать роль природы в духовном развитии детей в ракурсе решения проблем этического плана. Некоторые из них в этом отношении считают природный опыт вещью незаменимой. Так, например, рыбалка для некоторых родителей в таком качестве кажется делом сомнительным. Хотя другие видят в ней прекрасный способ познакомить своих детей с моральной стороной охраны природы, отношений человека с животными, с вопросами жизни и смерти. Так, например, считает Сет Норманн, один из писателей, лучше всех в стране пишущий о рыбалке. Норманн приобщал к рыбалке своего пасынка, видя в ней занятие, которое дает возможность изумиться чуду, и в то же время не допуская, чтобы ребенок романтизировал или обожествлял природу. Когда я попросил описать его собственный духовный опыт восприятия природы, он перевернул вопрос. «Есть одна идея, о которой я бы хотел поговорить вначале. Чем больше сталкиваюсь с жестокостью в природе, которая, конечно же, соседствует с красотой, тем больше я ценю людей, – сказал он. – Леса и пустыни, как я обнаружил к своему удивлению, совсем не похожи на райский сад. Одни дикие животные убивают других, и в том, как это происходит, нет справедливости. К моему удивлению, большинство таких вещей люди не могут контролировать. Должны были пройти годы, чтобы я понял, что мой всемогущий отец и в самом деле не мог спасти некоторых приемышей, которых я приносил домой».

Ему помнится, как он, выросший среди природы ребенок, задавал Богу сложные вопросы. «Я и до сих пор их задаю. Взрослым необходимо понять Великую схему вещей. Ведь для детей, которые выросли на Диснее, будет настоящим ударом, когда они узнают, что для того чтобы прокормить Короля‑Льва, нужна целая компания маленьких Бэмби, что волки Маугли съели бы Тампера со всеми его отпрысками. Естественно, большинство из нас понимают, что дело здесь не в природе, а в людях, которые создают мораль, устанавливают свои ценности, в том числе идею ценности природы и необходимости ее оберегать. Мы выбираем, брать ли нам на себя роль пастухов и охранников или нет. Мы либо будем жить разумно, сохраняя воду, воздух и все прочее в природе, столь необходимое для гармонии (представление обо всем этом у нас только начинает складываться), либо не будем, и в таком случае природа заполнит вакуум, который мы оставим. А она жестока и абсолютно безразлична».

Природа приводит детей к мысли – к знанию – что они не одиноки в мире и что реалии и иные грани существуют сами по себе. Джон Бергер, родившийся в 1926 году в Лондоне и проживающий теперь в сельской местности во Франции, известен как искусствовед и кинокритик, который много писал о восприятии реальности людьми, о том, как мы видим.

В работе «О взглядах» (About Looking) он пишет, что наши братья‑животные поначалу вошли в жизнь человека как посланцы и проводники, обладавшие магическими, иногда даже пророческими способностями. Живя параллельно с человеком, животные «предлагают ему союз, подобного которому нельзя найти среди отношений человеческих. То партнерство, которое дают нам животные, настолько отлично по той причине, что они могут разделить одиночество человечества как вида». Индусы, например, представляли, что Земля покоится на спинах слонов, стоящих на черепахе. Антропоморфизм, «наследие, оставшееся от метафорического использования образов животных», был центральной точкой взаимоотношений, складывавшихся между человеческими существами и животными. Но репутация антропоморфизма резко пошатнулась за последние два столетия, когда животные стали использоваться как подсобный материал, объект для экспериментов, когда их ДНК стала смешиваться с машинами. Когда дикие животные постепенно исчезли из нашей жизни, «в этом новом одиночестве, с антропоморфизмом мы определенно чувствуем себя очень неловко», – пишет Бергер. И в то же время никогда еще не было столько семей, содержащих домашних животных, по крайней мере, в процветающих странах. «Дети в индустриализированном мире буквально окружены образами [животных]: игрушечными, в мультфильмах, на картинках, в оформлении интерьера. Невозможно найти иной источник, давший такое количество образов, как животные», – пишет Бергер. Хотя дети всегда играли в игрушки, сделанные по образу животных, «однако вплоть до XIX века подобное репродуцирование животных не было такой неотъемлемой частью декора детства в среде среднего класса».

Со временем животные‑игрушки перешли из разряда символических в разряд все более реалистических. Традиционная игрушечная лошадка была первой рудиментарной палочкой, «которую можно было оседлать, как метлу, а в XIX веке символическая игрушечная лошадка превратилась в более реалистичную лошадку‑качалку, по форме напоминавшую настоящую лошадь, раскрашенную в те же цвета, части которой иногда были сделаны из настоящей кожи. У нее была грива, и сконструирована она была так, что прямо воспроизводила галоп настоящей лошади. Когда речь заходила о друзьях, животные всегда принимались во внимание. То, что они могут наблюдать за нами, не принималось в расчет». Или нет? Частенько, когда я укладываю сыновей в кровати, один из нас берет в руки плюшевое животное и заставляет его разговаривать: будь то ватный коала, лавсановая обезьянка, выдуманная рыба, – поговорить можно с каждым, у каждого из них свой голос и свой характер. Ученые могут сколько угодно не одобрять антропоморфизм, детям это не свойственно: начинает казаться, что с каждым годом плюшевые звери занимают рядом с человеком все больше и больше места. Они выстраиваются рядами в проходах аэропортов, на местах парковки и в зоопарках, в музеях и даже в ресторанах‑закусочных. Бергер считает, что эти «игрушки – обращение к нашему одиночеству, одиночеству как вида, нашей страстной тоске, нашему духовному голоду, который по самой своей сути является верой в то, что невозможно увидеть». Он добавляет: «Когда природа постепенно начинает уходить из жизни детей, они подают признаки голода, или, возможно, если точнее, мы чувствуем их голод. Мы проходим полный круг и начинаем „подкармливать“ их тотемом с антропоморфическими символами параллельных жизней, нас окружающих».

Почти каждый из родителей – даже самые рассудительные из нас, которые тоже говорят с плюшевыми медвежатами, – смогут рассказать о каких‑то моментах духовного подъема, пережитых в детстве, причем чаще всего на природе. Они также могут соотнести их с подобными моментами, пережитыми в раннем возрасте их детьми. И несмотря на это, тема о необходимости природы для духовного развития молодых людей не получает должного внимания. Отсутствие исследований в этой области позволяет предположить здесь некоторую нервозность. Кроме того, духовный опыт ребенка среди природы, особенно в уединении, лежит за пределами контроля взрослых вообще и учрежденного контроля в частности.

Некоторые религиозные организации и системы вероисповедания категорически отвергают предположение о взаимосвязи природы и духовности. Подозревая природоохранные объединения в намерении подменить религиозные, они воспринимают его как разрастающийся культурный анимизм. Такое представление, пустившее глубокие корни в американской культуре, возможно, является одним из наименее признанных, но наиболее серьезных препятствий на пути детей к природе.

Сьюзан Томпсон прекрасно осознает влияние окружающей среды на поведение человека. Несколько лет назад Сьюзан, которой сейчас немногим больше пятидесяти, посмотрела на почти стерильную Южную Калифорнию и решила, что такая жизнь небезопасна для детей. Их родители нечасто выходят из дома куда‑то, кроме работы. Это означало, что дети, играющие перед домом, будут на виду у недоброжелательных незнакомцев. Поэтому она ликвидировала двор перед домом, а за домом устроила внутренний двор, обнесенный оградой из валунов, поставила туда несколько адирондакских кресел и объявила соседям, что они могут использовать этот внутренний дворик как место для бесед. Когда я как‑то вечером посетил томпсоновский дворик, то увидел, что соседи сидят там с напитками, а дети расположились у стены и играют на темно‑зеленой траве. Таким простым творческим подходом она многое изменила в душевном состоянии своих соседей.

Она любит проводить время на природе и советует дочери делать то же самое. Но, как многие консервативно настроенные религиозные христиане, она с подозрением относится к любому возвеличиванию одухотворенности природы, называя это «экологической пропагандой».

«Господь создал людей, и поместил их в сад, и наказал радоваться этому саду, и распоряжаться в нем, ибо так угодно Создателю», – говорит она. В основе рассказа о сотворении мира, считает она, лежит «правда о том, что человек создан по образу и подобию Бога и наделен некоторыми способностями, одному лишь Богу свойственными, такими как свобода выбора, способность творить и властвовать над созданием». Без данных на то Библией оснований, считает она, заботясь о природе, легко пасть жертвой сентиментализма, идолопоклонства, стать поборником биологического равноправия (когда превозносят животных и умаляют значение человека) и биоцентризма (при котором игнорируется изложенное в Библии положение о том, что там, где потребности человеческие находятся в противоречии с потребностями нечеловеческими, приоритет остается за нуждами человека). Томпсон видит «насущную необходимость в том, чтобы дети непосредственно контактировали с природой до того, как они перейдут к абстрактным представлениям о важности этого взаимодействия. Вопрос не столько в том, будут ли они о ней заботиться… важно еще и почему».

И все же новое течение в самом природоохранном движении полагает, что вера и набирающее все большую силу стремление защитить природу, как и связь с ней детей, не находятся в противоречии друг с другом.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.009 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал