Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Медицинское сообщество




 

С самого начала моей карьеры у меня сложились хорошие уважительные взаимоотношения с представителями медицинского и психиатрического сообществ. Даже те врачи, которые относятся к экстрасенсам скептически, после нескольких бесед со мной понимали, что я не какая-нибудь ловкая вымогательница, опустошающая кошельки пациентов пустыми обещаниями. Они видели, что я разделяю искреннее, страстное желание врачей: чтобы после визита ко мне клиенты чувствовали себя лучше, чем до него. Многих своих клиентов я направляю к врачам и психиатрам, а они своих — ко мне. И мои коллеги знают, что каждому пациенту я совершенно внятно объясняю: Ни один экстрасенс, включая меня, не может заменить квалифицированных врачей и психиатров.

Когда я начала говорить о клеточной памяти со своими друзьями-медиками, они, конечно, были далеки от того, чтобы приветствовать мои слова громким хором голосов: «Клеточная память! Конечно! Это все абсолютно Понятно и умно!» Хорошо еще, что, когда я начала говорить о клеточной памяти публично, эти люди давно уже знали о моей экстрасенсорной работе и доверяли мне. В противном случае они смеялись бы надо мной так, что я бы просто оглохла от их хохота. Будучи сама скептиком, и не корю медиков за их сомнения в том, что многие физические и психологические проблемы коренятся в неразрешенных проблемах прошлых жизней. Но они согласны с моим главным тезисом: если метод работает, то им стоит пользоваться. Кроме того, моя работа с клеточной памятью совершенно безопасна, и я никогда не принимаю платы от пациентов, которых ко мне направляют врачи и психиатры, — так что эти люди ничем не рискуют, а получить могут все.

Понятно, что каждый из этих случаев исключителен. Ведь мои друзья-врачи направляют ко мне пациентов только после того, как все традиционные способы лечения не дали результатов. Первым, кто направил ко мне своего пациента, был один хирург из клиники для ветеранов. Больного звали Ройс. Он перенес тяжелейшую травму спины, и ему сделали больше десятка операций, которые давно должны были поставить больного на ноги. Но, несмотря на все усилия медиков, пациента по-прежнему непрерывно мучила настолько сильная боль, что он изо дня в день умолял врачей, чтобы ему удалили спинной мозг, — даже полный паралич казался ему более приемлемым, чем еще одна минута этой муки. Но позвонивший мне хирург, естественно, решил вначале обратиться к менее радикальным средствам — даже если это подразумевало использование таких бессмысленных и нелепых понятий, как «экстрасенсорика» и «клеточная память».

Когда я вошла в палату к Ройсу и увидела его, лежащего на кровати, с потухшими от нескончаемых мучений глазами, мое сердце едва не разорвалось от сострадания. Некогда симпатичное лицо было серым и изможденным.



Тем не менее, когда я объяснила, кто я такая, и сказала, что пришла помочь ему, если это окажется в моих силах, ему еще достало учтивости сказать: «Спасибо, что пришли». Несмотря на мучившую его боль, мужчина поддался гипнозу на удивление легко — так отчаянно он нуждался в помощи.

Полчаса спустя Ройс рассказывал мне о счастливой прошлой жизни. Шел 1855 год, его звали Томас, он жил в небольшом городке, в Джорджии. Расслабленно, немного растягивая слова, мужчина рассказывал о своей жене и четверых сыновьях, о тяжелой, но благодарной работе на ферме, которой он владел вместе с родителями. Он гордился тем, что вся семья каждое воскресенье ходила в церковь, — шел ли дождь, светило ли солнце, — и его младший сынишка, которому было всего четыре года, уже мог наизусть прочесть молитву «Отче наш». Весной Томасу исполнилось тридцать восемь. Однажды, когда он красил дом родителей, лестница под ним сломалась, он упал с высоты второго этажа и повредил спину. нижнюю часть тела Томаса парализовало, и, пролежав в Постели три месяца, он умер. Травма спины в конце концов привета к смерти. Это было клеточное воспоминание номер один.

Затем жизнь в 1721 году, в Испании. Теперь его звали Паоло, ему восемнадцать, он сын знатных родителей. Он безумно влюблен в двадцатидвухлетнюю красавицу по имени Кристина, но, к несчастью, она замужем за его старшим братом. Однажды вечером, когда Паоло возвращался домой после тайного свидания с Кристиной, брат подстерег его и вонзил в спину топор. Паоло скончался мгновенно. Таким было клеточное воспоминание номер два.



Я помолилась за Ройса, чтобы он отпустил воспоминания об этих разрушительных травмах прошлой жизни к белому свету Святого Духа. Я молилась, чтобы его тело воспринимало только ощущения из нынешней жизни, не цепляясь за основанное на клеточных воспоминаниях убеждение, что травмы спины неизбежно мучительны и фатальны. Когда я вывела Ройса из гипнотического состояния, он был обессилен, но умиротворен и задумчив. Собравшись с силами, мужчина слабо улыбнулся и пробормотал: «Не удивительно, что я чувствую себя так, будто мне нож в спину воткнули». Когда я тихонько вышла из комнаты, он уже спал.

Три недели спустя мне позвонил хирург Ройса и сообщил новости. После моего визита пациент больше ни разу не просил, чтобы ему удалили спинной мозг. Фактически, он начал заметно поправляться и впервые за несколько месяцев настоял на том, чтобы подняться с кровати. Теперь он гордо и радостно делал первые пробные шаги, опираясь на трость. Хирург закончил беседу словами, которые я нередко слышала с самого начала моей работы над клеточной памятью и часто слышу до сих пор: «Не знаю, что и как вы сделали, но это сработало». И я ему ответила словами, которые произношу очень часто: «Это не я, это Бог и люди, подвергаемые регрессии. Я только расчищаю дорогу для их души, чтобы она могла войти в те места, куда стремилась давно».

Примерно в то же время один психотерапевт, с которым мы познакомились еще в колледже, направил ко мне Талию, профессиональную спортсменку. При подготовке к летним Олимпийским играм девушка получила сотрясение мозга.

Когда Талия пришла в сознание, выяснилось, что она не может говорить. Врачи провели тщательные обследования, но не нашли никаких физиологических причин ее немоты. Несколько недель с ней работала команда психиатров, и они исключили все известные им душевные и эмоциональные факторы, которые могли бы стать причиной этого недуга. Мой друг-психотерапевт извинился за вырвавшееся у него замечание, что я их «последняя надежда», но я слышала подобные слова сотни раз, и они никогда меня не обижали. Уж лучше быть последней надеждой для человека, нуждающегося в помощи, чем оставить его вообще без надежды.

Талии было под двадцать. Это была изумительно красивая и очень здоровая девушка. Потеря голоса привела ее в не меньшую растерянность, чем врачей, и понятно, что все это ее очень пугало. Талия общалась посредством коротких предложений из голосового аппарата, который она носила с собой, и когда я предупредила девушку, чтобы та не слишком жаловалась по этому поводу, она расхохоталась, — в этот момент наши голоса звучали почти одинаково.

Вначале Талия попала в счастливую, тихую жизнь в Японии, не давшую никаких ключей к причинам ее нынешнего состояния. Но она явно не хотела регрессировать к следующей жизни, и мне пришлось потратить некоторое время, чтобы убедить ее занять «позицию наблюдателя» — эта позиция позволяет просматривать травмирующие события со стороны, не переживая их слишком живо. В конце концов проявилась не одна, а две прошлые жизни, и, рассказывая о них, девушка плакала. Первая — в Древней Сирии. Однажды, когда она была еще маленькой, они с матерью отправились на базар за покупками, и тут началось землетрясение. Девчушка в ужасе бежала по базару среди обрушивающихся с грохотом построек. Деревянная балка упала на нее сзади и придавила лицом к земле. Отчаянные крики о помощи утонули в луже ее же крови, и ее никто не услышал.

Затем была удивительная жизнь в Египте. Ей было шестнадцать. Многие ее восхваляли и чтили как жрицу и могущественную волшебницу, иные просто боялись.

Однажды ночью, несмотря на то что отец нанял для нее целый отряд охранников, в комнату к спящей девушке проникли три похитителя, оглушили ее ударом по голове и унесли. Похитители потребовали от родителей выкуп, а пока шли переговоры, прятали девушку в пещере. Они вырезали юной жрице язык, ибо верили, что, лишив волшебницу возможности говорить, они отнимут у нее силу. Издевательства продолжались до тех пор, пока она не истекла кровью. Тогда похитители бросили ее тело и ушли. Злодеев так и не нашли.

В двух прошлых жизнях за ударом по голове сразу же последовала неспособность говорить или быть услышанной.

И сейчас, почти в том же возрасте, когда в прошлых жизнях ей были нанесены роковые удары, она получила сотрясение мозга и утратила способность говорить. Причины немоты диагностировать не удалось. Это либо еще один пример действия клеточной памяти, либо — как стали бы утверждать многие скептики — ум Талии просто приложил все усилия, чтобы сочинить историю, которая помогла ей оправиться от травмы. Единственное, что я знаю, — и только это по-настоящему важно для меня, — что пятнадцать лет спустя во время одного телешоу ко мне за кулисы забежала женщина и улыбнулась: "Привет, Сильвия! Помните меня?» Как это ни грустно, но факт остается фактом — почти всегда в ответ на подобные вопросы я говорю: «Нет». Начнем с того, что у меня не очень хорошая память на лица и имена. Добавьте к этому тысячи и тысячи клиентов за последние сорок восемь лет, лекции, автографы к книгам, теле- и радиопередачи в городах, которые я уже не могу сосчитать; а еще консультации с сотнями врачей, следователей и частных детективов, — и вы поймете, почему, когда кто-то вдруг спрашивает: «Помните меня?», — я всякий раз оказываюсь в полной растерянности. Но те чтения и регрессии, которые произвели на меня впечатление, я помню гораздо лучше, чем лица клиентов, так что, когда женщина добавила: "Мне больше не нужен голосовой аппарат», — я сразу же поняла, кто передо мной.

Мне было приятно услышать, что после нашего сеанса Талия выздоровела, но меня несколько обескуражило то, что на это потребовалось целых шесть месяцев. Я ожидаю более быстрых результатов, а если мои ожидания не оправдываются, никогда не виню клиентов — я виню себя. Я не верю в маленькие шажки к облегчению в течение длительного периода времени, когда клиент вынужден приходить снова и снова для очередных сеансов и приносить экстрасенсу чек за чеком. Иногда, в особенно тяжелых случаях или тогда, когда у клиента обнаруживается целый букет проблем, я провожу повторные чтения или регрессии — но не более двух. Многие мои ассистенты теперь сами очень успешно занимаются гипнотической регрессией, и я всем им дала строгие указания, что, если их клиентам для заметного улучшения потребуется более одного-двух сеансов, нужно немедленно сообщить об этом мне. И прежде, чем я снова позволю такому ученику работать, он должен доучиться.

В любом случае, есть одна вещь, на которую всегда можно рассчитывать, — хорошо это или плохо, — молва. Моя клиентура складывается, прежде всего, именно благодаря молве. Поэтому нет ничего удивительного в том, что лавина звонков постоянно растет: люди просят о помощи, — и совершенно не важно, верят ли звонящие мне врачи, психиатры и клиенты в реальность клеточной памяти, и вообще — интересует ли их этот вопрос. Меня никогда не печалило и не печалит то обстоятельство, что большинство направляемых ко мне клиентов составляют люди, на которых врачи и психиатры давно махнули рукой. Мне нравятся испытания. Мне нравятся сложные задачи. И больше всего мне нравится успешно решать их.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.008 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал