Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Воскресенье, 3 сентября 2006 года




 

 

Фредерик спрашивал себя, как же он не догадался об этом раньше.

В ночь с субботы на воскресенье мужчина наконец-то крепко уснул – впервые с того рокового четверга. Нет, он не стал спокойней или равнодушней, просто страшная усталость взяла верх, и даже страх и беспокойство не могли больше подавить сон. Может быть, свою лепту сюда внесли и пара лишних рюмок виски. Как бы там ни было, Фредерик полностью отключился, а когда проснулся, на улице уже давно рассвело и на оконных стеклах его спальни повисли капли тихого дождя.

Фредерик сел в кровати и подумал: «А что если она поехала на Скай?»

Вирджиния страстно любила этот остров и их скромный летний дом с большим запущенным садом. Если у нее в душе началось смятение – а что-то же должно было с нею случиться, иначе она не ударилась бы в это странное бегство, – то логично было предположить, что она отправится именно туда, в место, которое ей дорого и значит для нее очень многое.

Фредерик встал и надел халат. В голове у него больно стрельнуло. Похоже, он вчера действительно перебрал…

Весь вчерашний день он провел между жерновами гнева и отчаяния, которые в конце концов перемололи его душу в горстку смиренного пепла. Утром он снова сходил к Уолкерам и посидел там у телефона, но в итоге сильно устыдился своего поведения, покинул домик управляющего и поехал с дочерью в зоопарк. Ребенок чувствовал, что случилось нехорошее, хотя взрослые, все до единого, по очереди уверяли Ким, что все в полном порядке. Однако прогулка по зоопарку развеселила девочку. Пообедали они в Макдоналдсе, уничтожив по бигмаку и по бокалу шоколадного коктейля.

– Ты хочешь домой, – спросил Фредерик, – со мной вместе?

И хотя Ким с удовольствием гостила в домике Уолкеров, она с радостью кивнула. Это согрело его сердце. По крайней мере, хотя бы ребенок сейчас полностью принадлежал ему.

Вернувшись в Ферндейл Хаус, он все-таки первым делом заглянул к Уолкерам и спросил, не звонила ли Вирджиния. Оба, и Джек, и Грейс, поглядели на него очень печально. Недомогание, которое испытывала Грейс, усилилось. У нее покраснели глаза. Больное горло она обернула шерстяным шарфом.

– Нет, сэр, – отозвалась она. – Мы сидели все время дома, но никаких звонков не было.

Переселение Ким к отцу Грейс восприняла с печалью и ревностью, но, поскольку у женщины сильно болело горло, она сочла этот поступок разумным. Дома Ливия и Ким разложили на кухонном столе большие листы плотной бумаги и принялись вместе рисовать акварельными красками. Фредерик, внутренне истерзанный и опустошенный, с благодарностью принял молчаливое предложение Ливии освободить его на несколько часов от забот о ребенке. Он отправился в библиотеку и стал бегать между окнами, поглядывая наружу, на высокие деревья. Темные ветви тяжело касались оконных стекол.



«И почему же мы не спилим их ко всем чертям? – думал Фредерик. – И что за удовольствие находит Вирджиния в том, чтобы сидеть тут заживо погребенной?»

Ответа он не находил. Впервые за долгое время Фредерик подумал, что он, наверное, очень мало знает женщину, с которой прожил уже целых девять лет.

Вот тут-то он и приложился к рюмке, и в итоге еле дотащил ноги до кровати. Правда, предварительно он убедился в том, что его отцовские функции больше не требуют применения на сегодняшний день (спасибо Ливии – она взяла на себя заботу о Ким).

Сейчас было почти восемь утра. Он немедленно позвонит в Данвеган. Хотя если Вирджиния не отвечает по мобильному, то она может не взять трубку и там, на острове. Однако Фредерик надеялся, что она не ожидает его звонка, и потому, быть может, подойдет к телефону машинально.

В доме было тихо. Ким и Ливия явно еще спали. Фредерик пошел в гостиную и плотно прикрыл за собой двери. Ему хотелось звонить в полном одиночестве, чтобы никто не мешал.

Набрав номер и слушая гудки, он смотрел, как за окном накрапывает дождь. Настоящий ноябрь. До чего холодно!

Фредерик пришел в страшное замешательство, когда после четвертого гудка трубку взяла Вирджиния.

– Алло, – услышал он ее голос.

Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.

– Вирджиния? – спросил он. Его голос скрипел, будто нож по стеклу. Фредерик был вынужден прокашляться.



– Вирджиния? – повторил он.

– Да.

Он снова прокашлялся:

– Удивительно; что ты подошла к телефону.

– Я же не могу прятаться вечно.

– Значит, ты на Скае?

Вопрос был не слишком-то умным, однако Вирджиния сделала вид, что она этого не заметила.

– Да, я на Скае. Ты ведь знаешь…

– Что?

– Ты ведь знаешь, как сильно я люблю этот остров.

– Ну и как погода? – осведомился Фредерик, собираясь с силами для дальнейшего разговора.

– Штормит. Но дождя нет.

– А у нас дождь с самого утра.

Вирджинии надоело обмениваться идиотскими фразами о погоде.

– Как дела у Ким?

– Нормально. Она спит здесь, у меня. Грейс сильно простудилась…

Он услышал, как Вирджиния вздохнула. Необходимо было задавать главный вопрос, хотя от мысли об этом Фредерика бросало в жар.

– А этот… Натан Мур – он с тобой?

– Да.

И больше никаких объяснений. Просто «да» – и все. Как будто бы это в порядке вещей – сбежать с другим мужчиной из дома и оставить семью в полном неведении!

Получается, что она все-таки сбежала с ним? Но как же так?

– Но почему, Вирджиния? Почему? Я не понимаю!

– Что ты имеешь в виду? Почему Натан Мур? Почему Скай? Почему сейчас?

– Все вместе. Мне кажется, это звенья одной цепи.

Вирджиния так долго молчала, что казалось, она вот-вот положит трубку. Когда он собрался повторить свой вопрос, женщина вдруг заговорила:

– Ты прав. Все связано. Я не хотела ехать в Лондон.

Фредерик едва не застонал:

– Но почему? Обычный ужин! Простой, заурядный, смехотворный прием! Ну что здесь такого, Вирджиния?

– Я туда не хотела.

– Но ты должна была сказать мне об этом! Я несколько часов провел на вокзале, встречая поезда, один за другим, один за другим! Я стер в кровь пальцы, набирая твой мобильный. Я страшно волновался, я поставил на уши Уолкеров, которые тоже не могли объяснить мне, в чем дело! Мы едва не сошли с ума от волнения! Как ты могла? Вирджиния, ведь раньше ты так не поступала! Еще никогда ты не вела себя так безответственно и эгоистично!

Она ничего не ответила. По крайней мере, она не пыталась оправдываться.

Спрашивать о роли Натана Мура во всей этой истории Фредерику было очень неприятно, но это было необходимо.

– Это была его идея? Это он тебя уговорил?

– Нет. Никто меня не уговаривал. Я сама хотела уехать. Он лишь помог мне.

– Помог?! Вирджиния, ты соображаешь, что говоришь? Как будто бы тебе кто-то помог сбежать из тюрьмы! Словно тебя удерживали здесь против твоей воли, словно ты сидела у меня под замком, в заточении, в яме…

– Хватит, – перебила она. – Конечно, это не так. И ты прекрасно знаешь, что я не имела этого в виду.

– А что тогда? Что произошло? Неужели все из-за того несчастного приема?

– Боюсь, что я не смогу тебе объяснить всего.

– Ах, так? Знаешь, Вирджиния, после всего, что случилось, я имею полное право потребовать объяснений!

– Да, имеешь. Только… – Внезапно ее голос стал усталым. – Только это не телефонный разговор.

– Это ты сбежала, вместо того чтобы честно поговорить со мной. И это не по моей воле мы с тобой сейчас висим на телефоне!

– Я буду отвечать за все, что произошло, Фредерик.

– Что значит за все?

Она не ответила.

– Что у тебя там с Муром?

Вирджиния молчала.

Он почувствовал, что к его горлу подкатывает холодный страх пополам с гневом. Но, похоже, гнев был все-таки сильнее, чем страх.

– Что у тебя там с Муром? – повторил он слово в слово. – Черт побери, Вирджиния, только не ври! Могу я рассчитывать хотя бы на это?

– Я люблю его, – сказала она.

У Фредерика напрочь перехватило дыхание.

– Что?

– Я его люблю. Прости, Фредерик.

– Ты… ты устраиваешься с ним в Данвегане, в нашем доме, и теперь говоришь мне по телефону запросто, безо всяких обиняков, что ты его любишь?

– Ты задал мне вопрос и получил честный ответ.

Ему стало немного дурно. Он чувствовал себя так, будто продирается по тесным закоулкам страшного сна.

– И с каких это пор? С каких пор в вас открылась такая непобедимая страсть? С того момента, как он объявился здесь, в Ферндейле?

Голос Вирджинии звучал вымученно.

– Я поняла это лишь здесь, на Скае. Но я думаю…

– Так. И что ты думаешь?

– Я думаю, – продолжала она тихо, – что я влюбилась в него с первого взгляда. Тоже здесь, на Скае. Сразу же после крушения яхты.

Фредерику казалось, что стены комнаты пляшут и медленно надвигаются на него.

– Так-так. Значит вот в чем причина такой самоотверженной благотворительности! А я-то ломал себе голову: и почему ты никак не успокоишься, Почему все протягиваешь и протягиваешь свою щедрую руку абсолютно чужим людям! Теперь все становится на свои места. Получается, Натану Муру нужна была не только твоя щедрая рука, а нечто совсем другое!

– Я понимаю твои чувства. Тебя это задело, и ты…

– Ах, вот как? Ты понимаешь мои чувства! А ты можешь представить себя на моем месте? Что, если бы и я вот так исчез, а потом вдруг заявил тебе, дескать, извини, я нашел себе другую?

– Это было бы ужасно. Но… но я ничего не могу поделать, Фредерик. Все уже случилось.

Шок постепенно отступал. Стены снова стояли прямо, дыхание у Фредерика восстановилось.

– Ты в курсе, что нарвалась на обманщика и прохиндея? – холодно осведомился он.

– Фредерик, я понимаю, что ты…

– Он хотя бы признался тебе в том, что он никакой не писатель, этот знаменитый автор бестселлеров? Или он продолжает хвастаться своими небывалыми успехами?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Не понимаешь? Так поговори с Ливией! Кажется, ты забыла, что твой новый любовник женат! Но это, похоже, нисколько тебя не волнует. Как и то, что ты сама замужем. Разве это могло помешать тебе запрыгнуть в кровать к другому мужчине!

Она молчала.

«Ну еще бы! Что же на это скажешь?!» – подумал Фредерик гневно.

– Дело в том, что он не опубликовал ни одной, даже самой завалящей книжонки! В природе не существует такого издателя, который захотел бы печатать его сумбурную муть! Твой Мур жил последние двенадцать лет исключительно на средства своего тестя, а после его смерти отнял у Ливии все ее имущество. Такой уж почерк у этого прилипалы. Но разве это кого-нибудь интересует, если он хорош в постели? Верно я говорю?

– Что я должна отвечать на это? – беспомощно спросила она.

– Ты меня об этом спрашиваешь?! – заорал он и швырнул трубку.

Он свирепо смотрел на телефон, будто бы невинный черный аппарат мог объяснить ему причины этого неслыханного кошмара. Но кругом царило безмолвие. Тишина стояла в комнате и во всем доме. Никто не сказал ему: «Это сон, Фредерик. Плохой, страшный сон. Или шутка. Конечно, невероятно глупая, дурная, но всего лишь шутка. Все это происходит понарошку».

Фредерик добрел до дивана, упал на него и закрыл лицо руками. Все происходит наяву, на самом деле. Какие-то смутные предчувствия терзали его еще тогда, на вокзале, в муторном ожидании приезда Вирджинии. Да, теперь, задним умом он понимал, что предчувствовал недоброе сразу. С того самого момента, как он узнал, что Натан Мур заявился в Ферндейл Хаус, и Вирджиния промолчала об этом, его душу глодали мысли о ее возможной измене, только он не позволял этим мыслям полностью завладеть собой. Некоторые вещи так неприятны, что ты не замечаешь их, даже если они написаны красной краской на стене твоей комнаты. Фредерику всегда казалось, что он не способен на самообман. Теперь он вынужден был признать: розовые очки сидели на его носу просто великолепно!

Он поднял голову и тут же уткнулся взглядом в темную древесную стену за окном: Похоже, Вирджиния держалась за эти деревья именно потому, что они были символом ее закрытой, меланхоличной натуры. И только сегодня ее голос звучал совершенно иначе. В нем не осталось и следа грусти, свойственной каждому ее слову, каждому движению, и знакомой ему с тех самых пор, как он заговорил с ней в поезде, мчащемся по сумеречным зимним ландшафтам. Тогда Вирджиния рассказала ему, что от нее ушел и бесследно пропал спутник жизни, с которым она прожила много лет, потому что он чувствовал себя виновным в гибели соседского мальчика. Фредерику показалось естественным, что вся эта история наложила отпечаток на ее психику, в результате чего она замкнулась в себе, стала слишком задумчивой и печальной. Через какое-то время он привык к ее вечному меланхолическому настрою и не спрашивал себя, нормально ли, что это длится годами. Печаль стала частью образа Вирджинии, ее неотъемлемой чертой, как ее руки и ноги, ее светлые волосы и синие глаза. Вирджиния часто выглядела несчастной. Избегала людского общества. И все это почему-то не слишком удивляло Фредерика.

Должен ли он был забить тревогу, поговорить с ней серьезно? Может ли он обвинить себя в равнодушии, в душевной слепоте? Конечно же, он замечал ее депрессию. Сначала она проявлялась очень ярко, потом стала более скрытой. Обязан ли он был докапываться до причин этой тоски, предлагать Вирджинии помощь? Конечно же, он часто спрашивал, как она себя чувствует. Спрашивал, лучше ли ей. И неизменно слышал в ответ только одно: «Хорошо. Все в порядке». И этот ответ удовлетворял Фредерика, хотя он, как ему казалось сейчас, всегда чувствовал в словах жены некую фальшь. Но так ему было удобнее – довольствоваться ответом, что все хорошо, нежели доискиваться до истинных причин проблемы. Убеждая себя, что «все в порядке», Фредерик уезжал в Лондон, сначала ненадолго, потом на все более длительные сроки и лелеял там ростки своей политической карьеры. Могли он поставить это себе в вину?

«Но, черт побери, у нее нет совершенно никаких причин падать в объятия другого мужчины! Мы женаты, у нас ребенок. Если Вирджиния чувствовала себя несчастной рядом со мной, то она обязана была сказать мне об этом. Мы бы поговорили. Мы бы сходили куда-нибудь… ну я не знаю, например, на консультацию к специалисту по семейным вопросам. Мы бы стали бороться за нашу семью. Но нельзя же просто так, ни с того ни с сего улепетывать, как заяц!» – возмущенно думал Фредерик.

Ну ладно, все это еще можно понять… Но почему именно Натан Мур, этот тунеядец, этот прощелыга, этот архиплут, этот бродяга без кола и двора? Как он сумел в два счета завоевать сердце Вирджинии, найти подход к ней, узнать, быть может, причину ее тоски? Видимо, Мур сумел открыть в ней то, что не удавалось еще никому, даже Фредерику.

«Глупости, – сказал он себе решительно. – Дичь, чепуха на постном масле».

Но если это глупости, то что же тогда правда?

Фредерик тяжело поднялся с дивана. Скоро должна проснуться Ким. И Ливия тоже. Сказать ей, что произошло? Однако он не чувствовал ни малейшего желания общаться с этим унылым, пессимистичным существом, да еще и делить с ним одну судьбу. Два обманутых супруга, которые покорно ждут, когда же их неверные половины соизволят вернуться домой… Если те вообще собираются возвращаться.

«Надо ехать обратно в Лондон, – твердо решил он. – Хватит сидеть тут и поджидать ее с распростертыми объятиями. Когда-то же она вернется, накувыркавшись вдосталь с любовником или вспомнив наконец, что у нее есть дочь, за которую она несет ответственность. И пусть тогда она сидит тут и дожидается меня».

 

 

С того момента, как пропала Рейчел, прошла ровно неделя. Сегодня было воскресенье, третье сентября. В воскресный день двадцать седьмого августа девочка отправилась в церковь, и больше ни один человек не видел ее живой. Ее отцу Роберту пришлось опознавать тело дочери в полицейском морге.

Минула всего неделя. Но казалось, что между этими двумя датами прошла целая вечность, целая жизнь.

Несмотря на все страдания последних дней, то августовское воскресенье казалось Кларе Каннингэм особенно мучительным. Она невольно восстанавливала в памяти все его события, час за часом, минуту за минутой…

«Вот я проснулась и встала. Теперь стою на кухне и готовлю завтрак. Примерно в это время на кухне появилась Рейчел, одетая в светло-голубую пижаму с аппликацией-лошадью на груди. Я заругала ее, потому что она опять прибежала босая, а кафельный пол на кухне такой холодный. Разве я сильно ругалась? Нет. Я всего лишь сделала ей замечание, хоть и немного раздраженно, поскольку и до того тысячу раз говорила ей, чтобы, вставая утром с постели, она не забывала надевать тапочки. Ведь у нее так часто болело горло! Мы с ней не спорили. Я только сказала: "Рейчел, ну сколько можно, ты снова скачешь по дому без тапочек?! Сколько раз я должна повторять, что пол холодный?" Она пробурчала что-то в ответ. Сходила снова в свою комнату и вернулась в тапочках. Нет, мы не препирались. И я не ругалась. Нет-нет, такого, чтобы я отравила последний день ее жизни руганью, – этого действительно не было…»

Некоторое время назад ей и в голову не приходило обдумывать этот эпизод с тапочками. Только после вчерашней встречи с Лиз Алби она вспомнила про него – поскольку та безостановочно корила себя из-за карусели. Кларе стало совершенно ясно, что Лиз не только отказалась выполнить последнее желание своего ребенка, но и вообще реагировала на вопли своей малышки ожесточенно и злобно.

– Если бы я только знала, что последние часы своей жизни она провела счастливой! – повторяла мисс Алби, когда они сидели в маленьком кафе на Рыночной площади. Лиз пила кофе, Клара заказала себе только чай. Есть им обеим нисколько не хотелось.

– Понимаете, Клара, если бы я могла теперь представлять себе, как она сидит на карусели и оглушительно визжит от счастья, как ее волосы развеваются от ветра, мне было бы намного легче.

Затем Лиз разразилась слезами. Клара тоже поплакала бы, но она не могла. Она лишь сидела, словно каменная статуя, и механически помешивала ложечкой свой чай. Клара знала, огромная масса слез только и ждет своего часа, чтобы хлынуть наружу, но с тех пор, как она убедилась в том, что Рейчел больше не вернется, плакать у нее не получалось. Слезы скопились где-то близко, но их словно сдерживала какая-то толстая металлическая заслонка, которая не сдвигалась ни на миллиметр. В какие-то мгновения женщина думала, что лучше бы поплакать: может, ей станет от этого легче. Однако состояния, противоположного оцепенению, она боялась еще больше. Клара страдала сейчас, как никогда в своей жизни, тем не менее она знала, что самый ужасный приступ ее душевной боли еще не начинался. Он поджидал женщину там, куда ее пока еще не пускала какая-то милосердная сила.

Встреча с матерью несчастной Сары не принесла особой пользы Кларе. Лиз с первого взгляда не очень-то ей понравилась. Слишком дешевыми, слишком банальными показались ее откровения, хотя они и были отмечены страданием. Наверное, душевные муки Лиз отточили ее способность переживать, позволив женщине многие вещи чувствовать тоньше и острее, чем до трагедии. Однако свойственная мисс Алби манера говорить и двигаться выдавала ее простецкое происхождение. К тому же Кларе, несмотря на все слезы и неподдельное горе Лиз, сразу же стало ясно, что эта молодая женщина вовсе не чувствовала настоящей привязанности к своей дочери, не говоря уже о любви. Выслушивая ее бесконечные самобичевания, Клара не раз и не два с раздражением думала о том, что Лиз, наверное, получила по заслугам, поскольку было очевидно, что раньше эта женщина только и мечтала о возможности отделаться от ребенка.

«Но почему я? За что? Какая несправедливость! Я так любила Рейчел. Она была моим первым ребенком, чудом, исполнением заветной мечты. Она была подарком небес. Ни единого раза в жизни мы с Робертом не пожалели о том, что у нас есть дочка, и были только благодарны судьбе за этот дар».

Но потом Клара устыдилась своих мыслей, поскольку обвинять Лиз она не имела никакого права. Этой ужасной участи мисс Алби не заслужила точно так же, как и кто-либо другой. Но главное, что ничего подобного не должно было произойти с самой малышкой Сарой. Как и с любым другим ребенком.

Приволакивая ноги, Клара ходила между кухней и столовой. Какой уютной была эта комната с большим обеденным столом посредине. Рейчел часто сидела здесь, разложив свои альбомы и краски, и рисовала. В столовой также стоял кирпичный камин, на карнизах висели портьеры с цветочным рисунком, а из окна был виден несколько запущенный, и потому похожий на заколдованный сад. В столовой их семья проводила гораздо больше времени, чем в гостиной, которая выходила окнами на улицу. Здесь, у этого обеденного стола, они так часто сидели вчетвером, все вместе играли в игры. А иногда девочки, в непривычном для них мире и согласии, мастерили платья для бумажных кукол, в то время как Роберт и Клара сидели в креслах у камина и читали. Изредка взрослые выпивали по бокалу вина и тихо переговаривались между собой.

Больше этого никогда не будет. Даже если они изо всех сил постараются воссоздать для младшей дочери прежний покой и уют, даже если они, несмотря ни на что, попытаются подарить ей прекрасное детство, все равно никогда не зарасти той зияющей ране, которую нанесла их семейству страшная смерть Рейчел.

В то последнее воскресенье в столовой был накрыт завтрак: кукурузные хлопья с молоком и овощами, румяные тосты и несколько видов джема. Рейчел пила какао, и после этого, как всегда, на ее верхней губе появились пышные коричневые усы. Несмотря на замечание насчет тапочек, девочка была в добром расположении духа. Она предвкушала удовольствие от посещения своей любимой воскресной школы.

Сегодня стол был пуст. Ни Клара, ни Роберт не чувствовали голода. Сью все еще была в Даунхэм-Маркете. Скоро придется забрать ее домой. Конечно же, малышка ничего не знает о том, что случилось, но она наверняка уже начала проявлять беспокойство…

Рейчел практически сразу же стала ревновать родителей к сестренке. «Это пройдет, это совершенно нормально!» – думала тогда Клара. Может быть, появление младшей сестры огорчало Рейчел больше, чем предполагали родители? Надо ли им было терпеливей реагировать на зловредные выпады девочки по отношению к малышке; воспринимать эту проблему серьезней, не упрощать ее; обращать на старшую дочь больше внимания?

Ах, это условное наклонение! Если бы да кабы… Теперь до конца своих дней они будут терзаться этими жестокими «бы», не имея ни малейшего шанса изменить случившееся.

В дверь негромко постучали, и Клара пошла открывать, покидая комнату, наполненную столькими воспоминаниями. Роберт был наверху в кабинете и не мог слышать стука. Клара открыла дверь безо всякого страха. Женщина ни при каких обстоятельствах не хотела говорить с журналистами, и если бы она сейчас увидела перед собой какого-нибудь представителя прессы, то легко послала бы его ко всем чертям. Сейчас она не боялась абсолютно ничего, ведь самое страшное с ней уже случилось.

На пороге стоял священник Кен Йордан из общины. Он пришел навестить Клару, но смотрел на нее несколько неуверенно, ведь она не принадлежала к числу активных прихожан.

– Если я пришел не вовремя, то, пожалуйста, скажите мне об этом, – попросил он. – Я ни в коем случае не хочу навязываться вам. Но я подумал… сегодня ведь ровно неделя с тех пор, как…

– Разве вам не надо в церковь? – осведомилась Клара.

Он улыбнулся:

– У меня есть еще немного времени.

Клара пригласила его в гостиную. На книжной полке стояла фотография Рейчел в рамке. В марте прошлого года девочка ходила с классом в поход, и фото было сделано там. Одетая в ярко-красную куртку, Рейчел широко улыбалась, а ее волосы были мягко растрепаны весенним ветром.

– Какая симпатичная, милая девочка, – сказал Кен.

Клара кивнула:

– Да.

– А это ваша вторая дочка?

Рядом с портретом Рейчел находилась фотография Сью. Довольная малышка в голубом купальнике и белой панамке сидела на песке. В прошлом году родители возили ее на пляж в местечко Уэллс-некст-зе-Си.

– Это Сью.

«Только не вздумай говорить сейчас мне, что я должна быть благодарна небесам за то, что у меня осталась хотя бы одна дочь!» – подумала Клара.

Кен этого не сказал. Ни о каких заменах, ни о каких «зато…» речи здесь идти не могло, и он хорошо понимал это.

– Прошу вас, садитесь, – предложила Клара.

Он сел на диван. «Внешне он не очень похож на священника, – подумала Клара. – Джинсы, темно-серая водолазка, пиджак в тон. Довольно молодой человек».

– Рейчел с таким удовольствием ходила в воскресную школу, – сказала женщина. – Она так восхищалась Дональдом Эшером. Больше всего она любила, когда он играл на гитаре, а дети пели хором.

Кен улыбнулся:

– Да, Дон умеет ладить с детьми. Он хорошо чувствует, чего они хотят, а чего нет.

– Вчера я встречалась с матерью другой погибшей девочки, – сообщила Клара. Она и сама не знала, зачем она рассказывает Кену об этом. Просто он располагал к разговору, от него исходило душевное тепло, и ему хотелось доверять. А может, она просто не знала, о чем еще говорить? Клара была из таких людей, что всегда идут на контакт, какое бы горе они ни испытывали.

– Помните Сару Алби? Я говорила с ее матерью, Лиз.

– Да. Помню. Такой же жуткий случай.

– Она просто извелась, упрекая себя. Она не разрешила Саре прокатиться на карусели, хотя девочка очень этого хотела. Мать и дочь сильно повздорили. Теперь Лиз сходит с ума из-за своей жесткости. Я могу ее понять. Сегодня все утро напролет…

Она прикусила губу. Кен смотрел на нее мягким, участливым взглядом.

– Что же? – поднял он брови.

– Сегодня все утро напролет я прокручиваю в мозгу последние часы, проведенные с Рейчел. Пытаюсь понять: может, что-то было не так. Я немного пожурила ее за то, что она опять прибежала на кухню босая. У нас там на полу плитка, а у Рейчел так часто болело горло. Я вовсе не ругала ее, но была немного раздражена тем, что сколько раз ее просила… Теперь я даже точно не помню… Я, конечно, помню, что тогда сказала, но каким именно тоном… Одернула ли я ее жестко или всего лишь немного пожурила…

Клара бессильно замолкла. Все это не имело теперь ровно никакого значения. Журила, бранилась, ругала, сделала замечание… Все это чепуха. Подумаешь, не надела тапки. Все неважно. Все до ужаса бессмысленно.

Кен взял ее за руку и легонько пожал успокаивающим жестом:

– Пожалуйста, не думайте об этом, Клара. Каждая мать запрещает детям разные вещи, которые те с огромным удовольствием сделали бы. Все матери ругают детей, раздражаются, когда те не слушаются. Ведь дети не всегда понимают, что полезно, а что вредно. Однако любовь при этом не уходит. В то последнее воскресенье вы заботились о Рейчел. Вам не все равно было, заболит у нее горло или нет. И даже если Рейчел и слышать уже не могла такие замечания, все равно она ощущала при этом вашу любовь и заботу. Можете быть уверены.

Его слова немного успокаивали Клару, но все же душевная рана была еще слишком свежа, и речи священника не могли принести настоящее утешение. В данный момент женщина даже и не представляла, что вообще когда-нибудь сможет утешиться.

– По крайней мере, Рейчел так радовалась в то утро предстоящим занятиям в воскресной школе, – выговорила она. – Дочка так ждала этого дня, а все из-за того лондонского священника, который собирался показывать детям какие-то слайды. Она просто не могла дождаться воскресенья.

Клара вздохнула, вспомнив, какой радостно-возбужденной была ее девочка в тот роковой день. На лице Рейчел было написано страстное воодушевление, и именно такой Клара особенно любила свою дочь.

– Какой такой священник? – спросил Кен, наморщив лоб.

– Разве вы не знаете? Из Лондона должен был приехать священник со слайдами про… про Индию, насколько я помню. Рейчел с нетерпением ожидала, когда она наконец увидит эти слайды.

– Странно, – высказался Кен. – Об этом мне никто ничего не сообщал. Никаких священников со стороны мы не приглашали и никаких показов слайдов не планировали. Обычно Дон всегда обговаривает такие вещи со мной.

– Как же так? Рейчел совершенно определенно говорила мне об этом. Точно! Я спросила ее, почему она вся трясется от радости, а она… Рейчел была неравнодушная девочка, понимаете? Она интересовалась всем новым… всем…

И вот теперь Клара тихонько заплакала. Но это были пока всего лишь умеренные, скупые слезы.

«Рейчел! Ах, моя Рейчел! Если бы я могла снова обнять тебя, услышать твой смех, заглянуть в твои сияющие глазки, поглядеть на твои веснушки, почувствовать твою горячую щеку рядом с моей щекой. Прожить с тобой вместе хотя бы еще один денек!»

– Клара, я понимаю, что говорю это, может быть, не в самый подходящий момент, но вам надо заняться этим делом! – твердо заявил Кен, задумчиво обводя взглядом пространство. – Я почти на сто процентов уверен, что никаких показов и приглашения священника из Лондона Доном даже не планировалось. Ни на то воскресенье, ни на какое-либо из ближайших. Дональд Эшер ни словом не обмолвился о какой-либо лекции со слайдами. Но я сомневаюсь, что Рейчел могла что-то напутать или придумать… Так это дело оставлять нельзя.

Клара подняла голову. Слезы высохли сами по себе – время настоящих рыданий еще не пришло.

– Разве теперь это имеет какое-то значение? – тихо спросила она.

– Конечно, имеет! Вся эта история со слайдами мне не нравится. А вдруг это как-то связано с гибелью Рейчел? Я сам наведу справки. Прежде всего я поговорю с Доном, затем нам надо связаться с полицией. Клара, ведь вы хотите, чтобы схватили того подонка, который сотворил такое с вашей дочерью? А что он сделал с вами!

Она кивнула. Желание добиться справедливости еще не проснулось в ней. В том океане боли, по которому ее носило, спасительных соломинок пока не предвиделось. Бороться за правду у нее еще не было сил.

Ее гость чувствовал это.

– Чем я могу вам помочь, Клара? – сочувственно спросил Кен. – Хотите, помолимся вместе?

– Нет, – выдохнула она.

Больше никогда в жизни она не будет молиться.

 

 

Фредерик предоставил Ким выбор – оставаться под присмотром Ливии дома или снова переселиться к Джеку и Грейс, и Ким все-таки выбрала привычных ей Уолкеров. После полудня он отвел ее к пожилым супругам, испытав при виде простуженной Грейс сильные угрызения совести. Однако добрая женщина тут же стала успокаивать его:

– Ладно вам, сэр, мы считаем Ким почти что нашей внучкой, а внуки ходят к бабушкам, даже если те немножечко простудились. Прошу вас, и думать забудьте об этом!

– К сожалению, мне необходимо возвращаться в Лондон.

– Естественно.

– Завтра начинаются занятия в школе…

– Мы будем отвозить ее туда и обратно. Никаких проблем! Даже не берите в голову. Лучше поберегите себя, сэр. Должна вам сказать, вид у вас не очень. Вы такой бледный…

Он посмотрел на себя в зеркало. Действительно, он выглядел довольно жалко. У Фредерика сильно болела голова, и его посеревшие губы сжались в скорбную ниточку.

– Да, видок у меня… действительно… Что поделаешь. Сами понимаете, ситуация довольно сложная.

Грейс глядела на него с сочувствием. О, как ненавистна была ему эта жалость! Самое гадкое, что в ближайшее время он еще не раз и не два испытает на себе такие сочувственные, жалостливые взгляды. Ведь рано или поздно всем станет ясно, что Вирджиния сбежала.

– Ваша жена… так больше и не позвонила?

– Нет, – заявил Фредерик. Он не собирался делиться с Грейс ни правдой, ни полуправдой – ничем.

На том же самом прокатном автомобиле он поехал в сторону Лондона. Нервы у него были напряжены до предела, и он знал, что в таком состоянии за руль лучше не садиться, но ехать на поезде и мучиться ничегонеделанием он не мог. Управляя машиной, он хоть как-то отвлекался от терзавших его мыслей.

В четыре часа дня Квентин уже открывал дверь своей лондонской квартиры. Там он немедленно плеснул в стакан виски и выпил его залпом. Впервые в жизни Фредерик чувствовал желание основательно набраться, напиться до потери сознания – так, чтобы забыть обо всем, вплоть до того, кто он такой. И кто такая Вирджиния. Пить и пить, до тех пор пока в его мозгу не сотрется даже смутная память о том, что в его жизни когда-то была эта женщина.

Алкоголь разбудил его воображение, потянув за собой шлейф мучительнейших картин Вирджиния в объятиях Натана Мура, но не принес спасительного забвения, о котором так мечтал Фредерик. Внезапно его охватило ребяческое желание внести смятение и тревогу в тот сладкий любовный угар, что царил сейчас в его данвеганском доме. Он подошел к телефону и продиктовал телеграмму: «Я снова в Лондоне. Деловые встречи. Ким у больной Грейс. Завтра начало учебного года. Твой ребенок нуждается в тебе. Фредерик».

Он немножко презирал себя за этот шаг, однако справедливо счел, что все его слова являлись чистой правдой и что вполне уместно было напомнить жене о ее материнском долге. Сам факт, что Вирджиния с легкостью оставила даже ребенка, был просто вопиющим. Что такое сотворил с ней этот Мур? Что он сумел ей дать? Что особенного она смогла в нем найти?

Такие мысли постепенно сводили Фредерика с ума. Он прекрасно знал, что его соперник – довольно гнилой субъект, и был глубоко убежден в том, что эта оценка никак не связана с его ревностью. Кроме того, Фредерик получил предостаточно информации от Ливии. Автор бестселлеров! Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Ливия. Оттого что она сейчас осталась в Ферндейл Хаусе совершенно одна, Фредерик, конечно, не был в восторге, хотя эта женщина вовсе не из тех людей, что могут скрыться из дома, прихватив с собой столовое серебро. Мистер Квентин просто не мог выставить ее на улицу. К тому же он считал, что вовсе не обязан устранять Ливию с дороги. Пусть она дождется возвращения супруга из небольшого любовного круиза и закатит ему пару хороших скандальчиков. Правда, Ливия, к огромному сожалению, всего лишь запуганная серая мышка. И что это существо сможет сделать своему мужу, когда тот вернется? Любое ее оружие – всего лишь пугач, а не тяжелая артиллерия.

Уолкерам он представил Ливию как знакомую по отпуску, которая намеревается провести некоторое время в Англии. Воспитание не позволило Грейс пуститься в дальнейшие расспросы, но ясно было, что у нее в голове роятся самые невероятные предположения. Наверняка Ким давно рассказала ей и о том, что в Ферндейл Хаусе какое-то время располагался и Натан. Внезапное исчезновение Вирджинии явно натолкнуло Грейс на пикантные догадки, которые в итоге оказались недалеки от правды. Скорее всего, она давно обсуждает свои версии с Джеком, а тот за глаза величает своего хозяина рогоносцем.

К половине шестого вечера Фредерику стало невыносимо оставаться в квартире. На улице накрапывал дождь. Мужчина натянул непромокаемую куртку, вышел из дома и быстрым шагом пошел по городским кварталам, пока не оказался в Гайд-парке. Несмотря на сырую погоду, здесь было удивительно много народа. Подростки гоняли на скейтбордах, родители гуляли с детьми, пожилые люди расхаживали туда-сюда, отрабатывая принудительную прогулку, прописанную докторами. Также повсюду фланировали парочки. Они-то и попадались ему на глаза в первую очередь! Молодые влюбленные ходили по дорожкам, держась за руки или крепко обнявшись, останавливались, целовались, забывая, на каком они свете. Обостренная наблюдательность позволяла Фредерику заметить, что многие из них выглядят, словно зачарованные, словно погруженные в невидимый кокон, отгораживающий их ото всей мирской суеты.

Он усиленно рылся в памяти, но не мог припомнить ни одной ситуации, когда они с Вирджинией были бы так поглощены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Такого не было даже в первые дни их медового месяца. Что же до Фредерика, то он-то как раз и был в свое время зациклен на Вирджинии, испытывал к ней примерно такие же чувства, какие написаны на лицах вот этих самозабвенно влюбленных обалдуев. Однако в своих чувствах он был одинок. Он любил ее, уважал, восхищался ею. Можно сказать, он просто молился на нее. И в этом бешеном водовороте сильных чувств он совершенно не замечал, как слабо, как нехотя отвечал ему предмет его обожания. Конечно, Вирджиния говорила ему какие-то ласковые слова, хотя никогда не злоупотребляла словом «люблю», и довольно быстро согласилась стать его женой. И если он воспринял бы ее возможный отказ как глубокую трагедию, ей, по сути, было бы все разно. А в день свадьбы она оставалась такой же погруженной в себя, как и всегда.

Едва ли не с завистью Фредерик уставился на светловолосую девчонку, чьи губы прилипли к губам патлатого юнца. С каким вниманием и восторгом ловила та каждое слово своего любимого!..

Конечно, нельзя сказать, что Фредерик был так уж слеп. Если честно, он порой чувствовал себя несчастным, ведь жена то и дело окатывала его прохладой. Однако он списал все это на ее темперамент, на ее склонность к меланхолии, на печаль, что пустила в ее натуре глубокие корни. Он чувствовал некую дистанцию между собой и супругой, но и мысли не допускал, что это связано с недостатком любви к нему. Зато его любовь не знала границ. Он, считавший себя холодной головой, прирожденным банкиром, все же потерял разум из-за женщины и долгое время выдавал желаемое за действительное, даже не замечая фальши. Это был показательный пример самообмана. А теперь концерт окончен, и он стоит здесь один, в мокром Гайд-парке, горько разочарованный и оскорбленный, и устало провожает глазами влюбленные парочки, в то время как его жена, женщина, которую он любит больше всего на свете, предается на его даче любовным утехам с отвратительным типом. И, может быть даже, она больше никогда не вернется домой.

«С чего ты вообще решил, что она вернется? Час за часом ты рисовал в своем воображении, как она приходит к тебе в раскаянии, подавленная и смиренная, после того как эта сволочь Мур использовал ее и выбросил за ненадобностью. Ты вел в уме бесконечные диалоги с ней, требовал объяснений и получал их, задавал вопросы и подбирал возможные ответы, и думал, каким же длинным будет путь к примирению. А если она не вернется или ты не захочешь принять ее обратно?» – спрашивал он у себя.

Фредерик сделал несколько шагов по направлению к скамейке, которая влажно блестела от дождя, и повалился на нее тяжело, как мешок. Сейчас больше всего ему хотелось водки. Хотелось, чтобы в его глотке пламенел чистый, крепкий алкоголь, а он сидел бы на лавке, как грязный бродяга, и больше не думал о том, что потерял Вирджинию, быть может, навсегда. И о том, что его нервы могут просто не выдержать внезапно свалившегося на него бремени. Исключать возможность такого исхода он бы сейчас не стал. Но это было бы самым худшим из всего, что могло случиться.

 

 

В пять часов вечера Кен Йордан стоял на пороге дома семьи Льюис. Он хорошо знал Маргарет и Стива, родителей Юлии, ведь они были активными прихожанами церкви и посещали службу почти каждое воскресенье. Кен помнил, что Юлия была близкой подругой Рейчел Каннингэм, поэтому он нисколько не удавился, увидев заплаканное лицо ее матери, когда та открыла ему дверь.

Еще в церкви, во время утренней проповеди, где он долго говорил о Рейчел и ее ужасной судьбе, Маргарет тихонько всхлипывала.

– Надеюсь, я не слишком побеспокоил вас? – спросил Кен. – У меня очень важное дело.

– Нет-нет, господин священник, вы нисколько не помешали! – воскликнула Маргарет, жестами приглашая его в дом. – Сегодня я плачу с самого утра. Может быть, оттого, что ровно неделю назад…

Она прикусила губу и горестно замолчала.

– Мы все места себе не находим от горя, – сказал Кен.

– Кто же способен на такое? Кто может сотворить такую гнусность?

– Больной человек, – ответил Кен.

Он прошел вслед за хозяйкой в столовую. За маленьким круглым столом, что стоял в эркере, сидел Стив, муж Маргарет, а перед ним дымилась чашка горячего чая. Мужчина поднялся.

– Господин священник! Как я рад вас видеть! Садитесь, пожалуйста.

Кен сел за стол, а Маргарет принесла еще одну чашку и налила гостю чаю.

– Прежде всего я хочу поговорить с Юлией, – сообщил Кен. – Но сначала вспомните, пожалуйста, говорила ли вам дочь, что в прошлое воскресенье в нашей школе планировался показ слайдов для детей? Говорила ли она хоть что-нибудь о священнике из Лондона?

Маргарет и Стив недоуменно переглянулись.

– Нет. Наша дочь ничего подобного не рассказывала.

– Конечно, я не собираюсь мешать полиции и разыгрывать из себя детектива-любителя, – вздохнул Кен. – Но это дело я так не оставлю. Сегодня утром мне довелось побывать у матери Рейчел.

И он вкратце пересказал то, что услышал от Клары.

– Сегодня с утра я говорил и с Дональдом Эшером. Ведь могло случиться, что тот запланировал какое-то мероприятие, но ничего мне об этом не сказал. Хотя, признаюсь, это маловероятно. И вот загадка: Дон и слыхом не слыхивал о слайдах и лондонском священнике. Он понятия не имеет, о чем речь. И тогда я подумал…

– Что? – спросил Стив с напряженным вниманием в голосе.

– Может быть, это и безумное предположение… но мне кажется, что между гибелью Рейчел и этими загадочными разговорами о каких-то слайдах и священнике из Лондона существует определенная связь.

– Действительно, очень странно, – согласился Стив.

– Я сейчас же позову Юлию, – сказала Маргарет, поднявшись с места.

Девочка спустилась из своей комнаты. Она была бледной и печальной. Ведь ее лучшей подруги больше не было на свете! Кену даже показалось, что Юлия пребывает в шоке.

– Священник хочет поговорить с тобой, доченька, – сказала мать.

Юлия смотрела на Кена огромными детскими глазами. «Как же вся эта история отразится на ней, на всей ее жизни?» – печально подумал священник.

– Только один вопрос, Юлия, – улыбнулся он. – А потом ты снова можешь идти играть.

– Я не играю, – поправила его девочка.

– Не играешь?

– Нет. Я думаю о Рейчел.

– Ты очень любила ее, правда?

Юлия усердно закивала:

– Она была моей лучшей подругой.

– Девочки были ну прямо как сестрички, – всхлипнула Маргарет.

– Как сестрички… – задумчиво повторил Кен. – Тогда вы, наверное, доверяли друг другу все свои тайны? Спорим, ты знаешь о Рейчел все! И, наверное, даже больше, чем ее родители?

– Да, – подтвердила Юлия.

– Тогда, Рейчел должна была рассказать тебе о показе слайдов. Их собирался привезти священник из Лондона и продемонстрировать у вас на занятии в воскресной школе. Говорила?

Глаза Юлии расширились, и в них появился подозрительный блеск. «Прямое попадание», – подумал Кен.

– Так она говорила тебе об этом? – настаивал он.

Девочка молчала. Она стояла, потупившись, и молча разглядывала свои носки.

– Юлия, если ты что-то знаешь, ты обязана рассказать это, – строго сказал Стив. – Это очень важно.

– Дональд Эшер ничего не слышал о таком показе, – продолжал Кен. – И это значит, что Рейчел узнала о слайдах от кого-то другого. Тебе известно от кого?

Юлия отчаянно замотала головой.

– Но ведь ты знаешь, что кто-то говорил с ней на эту тему?

Девочка кивнула. Она все еще не смотрела ни на кого из взрослых.

– Пожалуйста, доченька, расскажи нам все, – попросила Маргарет. – Может быть, это поможет поймать того преступника, который погубил Рейчел.

– Но я ей обещала… – едва слышно пискнула Юлия.

– Что ты обещала? – осторожно давил на нее Кен. – А? Никому не говорить про священника из Лондона?

Девочка снова кивнула.

– Но пойми же, Юлия, при таких обстоятельствах Рейчел обязательно позволила бы тебе нарушить клятву. Ведь с ней обошлись очень жестоко. Не забывай об этом! Ее мучил кто-то, кому она доверяла. И Рейчел наверняка очень хотела бы, чтобы этого человека наказали.

– Юлия, немедленно рассказывай все, что знаешь! – притопнул ногой отец. – Ты уже большая девочка и должна понимать, как важны твои слова. Слышишь?

Девочка подняла голову. Заметно было, что она не слишком-то понимает, почему взрослые считают ее слова такими уж важными, но их взволнованная настойчивость подействовала на нее. К тому же она слегка успокоилась, услышав от Кена, что Рейчел не стала бы возражать, если бы подруга нарушила свой обет молчания.

– Один дяденька сказал Рейчел, что он покажет нам слайды. Про детей из Индии.

Взрослые затаили дыхание.

– Какой дяденька? – с надеждой спросил Кен.

– Просто дяденька, у церкви, – ответила Юлия.

– Ты его видела? – быстро спросила Маргарет. Ее щеки пошли красными пятнами. – Ты тоже разговаривала с ним?

– Нет.

– Рейчел встретила его одна?

– Да. В одно из воскресений до того, как ее… За пару недель до того. Он заговорил с ней на улице перед церковью.

– Заговорил?

– Да. Он спросил у нее, куда она идет, и не могла бы она помочь ему.

– А потом?

Юлия сглотнула слюну.

– А потом он сказал, что он священник из Лондона и покажет нам на занятии чудесные слайды. Но только это большой секрет, Рейчел не должна была никому об этом рассказывать. И даже маме с папой, ведь они могут случайно проболтаться еще кому-нибудь, и тогда секрет перестанет быть секретом.

Кен хмыкнул;

– Значит, Рейчел не хотела проговориться раньше времени? Чтобы не испортить сюрприза?

Девочка снова потупилась:

– Да, но она все-таки рассказала об этом мне. Когда вернулась с каникул от тети.

– Ты не в счет. Ты ведь ее лучшая подруга! А лучшим подругам девочки рассказывают все. Подруга – это совсем не то, что родители!

– Правда? – спросила Юлия просветленно. Она не хотела ни при каких обстоятельствах бросать тень на погибшую Рейчел.

– Можешь быть полностью в этом уверена! Когда же Рейчел рассказала тебе про незнакомца?

– В субботу. Перед тем, как она исчезла. Она как раз вернулась из своей поездки и сразу же пришла ко мне.

– Рейчел рассказала тебе, что собирается встретиться с тем мужчиной?

– Да. Он сказал ей, что ему для показа слайдов нужна ассистентка. И он считал, что Рейчел очень даже для этого подходит. Перед воскресной школой они должны были встретиться в тупике Чепмен. Там дяденька собирался показать, что именно ей нужно делать. Потом он должен был отвезти ее на машине к церкви.

Маргарет на несколько секунд прикрыла глаза. Стив учащенно дышал.

– Значит, тупик Чепмен, – повторил Кен.

В начале этой улицы стояло несколько жилых домов, а дальше слева и справа простирались луга, и в конце концов она переходила в полевую дорогу. Если мужчина именно там посадил девочку к себе в машину, то он мог быть почти уверен, что никто этого не увидит.

– Я тогда обиделась на нее, – тихо выговорила Юлия, и у нее в глазах блеснули слезы. – Мы даже поссорились…

Кен догадывался из-за чего:

– Ты тоже хотела помогать во время показа слайдов, да? Быть ассистенткой важного человека?

– Да… Я ужасно разозлилась на нее!

Теперь слезы во всю катились у нее по щекам.

– Мне было так обидно! Всегда Рейчел! Именно ей всегда достается самое интересное! Мне казалось, что я не выдержу, когда она будет стоять перед всем классом и помогать дяденьке показывать слайды, а я – сидеть вместе со всеми и только смотреть. Мне вообще расхотелось идти в воскресную школу!

– Значит, тут тебя здорово выручила твоя ангина, правда? Юлия рыдала.

– Никакой ангины у меня не было. Так… ерунда… лишь немножко больно глотать. А маме я сказала, что глотать мне очень, очень больно. Но это была… неправда… Я ни за что не хотела туда идти! Мне было так завидно… Вот только…

– Что?

Девочка терла мокрое лицо рукавом пуловера.

– Рейчел все-таки была такая добрая. Она сказала мне, что я могу пойти вместе с ней. В тупик Чепмен. Она хотела спросить дяденьку, а вдруг и для меня найдется дело. Но я уже обиделась на нее и ответила, что ничего не хочу.

– О, боже! – негромко воскликнула Маргарет.

В воздухе повисло тягостное молчание. Взрослые, все трое, думали сейчас об одном. Что бы произошло, если бы Юлия пошла вместе с Рейчел? Разделила бы она страшную судьбу подруги? Или, может быть, мужчина скрылся бы из виду, заметив, что Рейчел идет не одна? Вторая версия почему-то казалась им правдоподобней. Может быть, Рейчел осталась бы в живых и все закончилось бы хорошо, не случись между подружками ссоры?

«Однако если бы они не заспорили, то Рейчел, вероятно, вовсе не предложила бы Юлии пойти вместе с ней», – подумал Кен Йордан. Его глаза покраснели от переутомления. Последние четверть часа совсем измотали его.

– Необходимо сообщить об этом в полицию, – сказал он Стиву и Маргарет.

– Почему же ты ничего не сказала нам? – укоризненно смотрела Маргарет на плачущую дочку. – Почему вы обе и словом не обмолвились про слайды? Ведь я тысячу раз говорила тебе, чтобы ты не разговаривала на улице с чужими! И Рейчел наверняка слышала об этом от своей мамы, не раз и не два. Так почему же…

– Не сейчас, Маргарет, – тихо прервал ее Стив. – Зачем сотрясать впустую воздух? Мы обсудим все это потом, в спокойной обстановке.

Кен снова повернулся к Юлий. Он не особо надеялся получить ответ еще на один свой вопрос, но все-таки решил задать его:

– А Рейчел не рассказывала тебе, как выглядел тот мужчина?

Юлия кивнула:

– Выглядел он классно. Супер, как в кино.

Взрослые переглянулись. Проверить, сколько в этих словах правды, было невозможно. Рейчел могла приукрасить всю эту историю и описать своего убийцу как супермена. «Но даже если он действительно выглядел Адонисом, разве это можно было бы считать приметой? Нет, конечно, – думал Кен. – Полиции будет известно только одно: Рейчел убил мужчина приятной наружности. Невелика помощь…»

Тем не менее Кен твердо решил немедленно пойти в полицейский участок и сообщить следователям обо всем, что услышал от Юлии. Кто знает, может быть, профессионалы смогут вытянуть из этих скудных фактов немного больше полезной информации.

 

 

Небо над Скаем окрасилось в холодный голубой цвет – чистый, яркий, безо всяких примесей. Штормовой ветер разогнал последние облака, воздух стал прозрачным, словно хрусталь. В опрокинутом зеркале моря отражалась небесная синева, а на гребнях волн покачивалась пышная белая пена. Солнце клонилось к западному горизонту. Еще немного – и небеса окрасятся в нежные пастельные тона, что постепенно вытесняли стальную синь и готовы были воцариться на вечернем небе, прежде чем на остров опустится ночная тьма.

Вторая ночь. Вторая ночь с Натаном.

Вирджиния отправилась на прогулку. Она чувствовала потребность побыть одной, и Натан сразу понял ее, объяснять ему ничего не пришлось.

– Я нарублю пока дров для камина, – сказал он.

Вирджиния посмотрела на него с молчаливой благодарностью, и мужчина улыбнулся ей в ответ.

Больше часа она ходила по морскому берегу, по плоской возвышенности мыса Данвеган, живописно нависавшего над морем, и не встретила ни одного человека. Всецело погрузившись в свои мысли, Вирджиния постепенно начала приводить их в порядок.

«Я люблю Натана, – думала она. – Эта любовь изменила во мне многое. После долгих лет летаргии у меня снова появилось ощущение полноты жизни. Я рассказала ему о себе такие вещи, которых не знает больше ни одна живая душа, даже Фредерик. Я расскажу ему о своей вине. Возвращаться к старой жизни я не хочу. Чувство свободы, легкости, счастья останется со мной навсегда. Я полностью изменю свой образ жизни. Уйду от Фредерика. Покину Ферндейл. Может быть, даже Англию. Все-все переменится в моей судьбе…»

Положение солнца на небе говорило о том, что пора возвращаться домой, если она не хочет, чтобы ее застигла тьма. Наступление вечера радовало ее. Скоро она окажется в маленькой уютной гостиной, где в кирпичном камине будет трещать огонь. Бокал вина… Нежность Натана… Ей так хотелось снова оказаться в его объятиях – сколько он ни ласкал ее, Вирджинии все было мало.

По телефону голос Фредерика звучал очень обиженно. Пусть. Все равно она пойдет своим путем – выбора у нее нет. Женщине казалось, что она даже дышит по-другому, не так как раньше. Она видит другие сны. Ей хочется обнять весь мир, прижать его к своей груди.

Когда она повернула домой, ветер дул ей в лицо. Хотя ураганных вихрей уже не было, все равно она преодолевала дорогу с усилием и пряталась от холода, подняв воротник.

Скай она тоже потеряет. Ну так что ж. Они с Натаном найдут себе новый Скай. Вместе они преодолеют любые трудности.

Почему же с Фредериком она чувствовала себя живым трупом? Потому что не любила его? Потому что его привязанность, его высокая страсть порою сильно докучали ей? Или потому, что ее мучило слишком сильное чувство вины по отношению к мужу?

Наверное, она всегда неосознанно чувствовала, что когда-нибудь сбежит от него. Ощущала, что Фредерик – не тот человек, рядом с которым ей хотелось бы провести всю жизнь, Может быть, ее полусонное, почти омертвелое состояние было ей необходимо для того, чтобы держать в узде все эти разрушительные мысли. Кто знает, может, за высокими деревьями Ферндейл Хауса она скрывалась именно от правды.

И никогда, даже в самых смелых мыслях Вирджиния не могла допустить, что расскажет мужу все-все о своей жизни и о главной своей вине. Фредерик знал, что она несколько лет прожила в гражданском браке с кузеном, ему также известно было о гибели маленького Томми и о том, что Майкл бесследно пропал, ушел из дома в никуда. Лишь слабенькими намеками, пунктирно она обмолвилась как-то Фредерику о том, что чувствует себя виноватой, поскольку никогда не искала пропавшего Майкла, легка отступилась от него, оставила на произвол судьбы.

Но больше Фредерик ничего не знал. Он не знал ни о ее бурной лондонской юности, ни о бесчисленных любовных похождениях, ни о былых увлечениях наркотиками. Не знал он и об Эндрю. Рассказывать ему обо всем этом было просто немыслимо! Может быть, причиной тому был его консервативный характер. Фредерик так любил порядок во всем, всегда придерживался четких жизненных правил и предписаний. Он владел не полной информацией о прошлом жены, а лишь тщательно просеянными и отфильтрованными сведениями. Образ ее прошлого был бледным, со многими пробелами, заполненными лишь туманом. Но, как ни странно, Фредерика это не тревожило. Да, он не очень хорошо знал жену, мать своего ребенка, женщину, с которой собирался прожить всю жизнь до гробовой доски. Он не знал ее, поскольку довольствовался теми крохами, что Вирджиния сочла нужным ему сообщить.

Ему она ни за что не расскажет, что же на самом деле предшествовало той истории с автомобилем и Томми. И с Майклом. Даже Натан еще не знал всех ее тайн. Но женщина уже понимала, что вскоре посвятит любимого мужчину в свою тайну. Этот человек должен знать о ней все.

«Поскольку Натан не такой трус, – думала она, – он способен ценить женщину, даже если в ее внутреннем облике есть и безобразные черты».

Небо заиграло мягкими пастельными тонами – это очень нравилось Вирджинии. Она стояла на месте и глядела на волны. От горизонта расходились полоски нежно-розового, бледно-лилового, светло-красного, наступая на яркую небесную синеву, размывая ее интенсивность. Солнце сжалось в плотный ком оранжевого марева, от него исходило все меньше света, и оно готово было медленно закатиться за море. Воздух становился все холоднее, крики чаек – все громче и визгливее.

Придется лишить Ким отца. Отнять у девочки тот надежный мир, в котором она растет, и чувство вины, и без того сильное, наберет в душе Вирджинии новые обороты. Шлейф вины потянулся за ней с новой силой уже в тот момент, когда она сбежала из дома с Натаном, поехала на Скай, почти два дня мчалась в машине по дорогам Англии, чтобы отдалиться от своей старой жизни насколько это возможно. Она обманывала не только мужа, но и дочь. Наверное, когда-нибудь ей придется отвечать за эту ложь. Придется заплатить за нее очень дорого. Тем не менее она уже не могла остановиться на полпути.

Уже издалека она заметила дымок, что поднимался из трубы их коттеджа. Увидела свет в окошках. В наступающих сумерках он был особенно притягательным. Вирджиния ускорила шаг, она хотела к Натану.

Тот сидел на корточках у камина и складывал наколотые дрова в аккуратный штабель у стены. Казалось, он был весь поглощен своим занятием.

– Натан! – воскликнула Вирджиния радостно.

Он поднял голову.

– Вирджиния! – Мужчина встал и, улыбаясь, подошел к ней. – Ты так чудесно выглядишь! Мне очень нравятся твои румяные щеки и волосы, живописно растрепанные ветром.

Немного смутившись из-за комплимента, Вирджиния начала приглаживать волосы руками.

– На улице очень холодно. И настоящий штормовой ветер.

– Правда?

Он подошел к ней еще ближе, обнял и уткнулся лицом в ее шею.

– От тебя замечательно пахнет. Морем. Ветром. Стихией. Я обожаю все это.

Слегка отстранившись, Вирджиния глядела на него. Она знала, что ее глаза светятся счастьем, и поэтому чувствовала себя немного глупо, но ничего не могла с собой поделать. Натан снова улыбнулся, и по этой улыбке женщина поняла, что он прекрасно понимает, насколько сильны чары его обаяния.

– Все чудненько, – сказал он, – вот только мне что-то не хочется снова открывать очередные консервы и сидеть у камина, где горит точно такой же огонь, как и вчера. Что, если нам пойти в паб? Я так мечтаю о фасоли, отбивной из ягненка и темном пиве!

Вирджинию охватило сильное беспокойство.

– Мне кажется, у меня где-то была банка фасоли, – поспешно сказала она и шагнула в сторону кухни. Натан удержал ее за руку.

– При чем здесь какая-то банка? Я хочу выйти с тобой и поужинать вне дома.

– Боюсь, что сезон для прогулок на Скае закончен, – сказала Вирджиния с дрожью в голосе. – С началом осени большинство пабов здесь закрываются.

– Да ладно тебе, Вирджиния! На Скае осталось предостаточно народа. Можно подумать, они смогут прожить без пабов, музыки и виски! На самом деле здесь полно работающих кабаков. Например, в Портри я сразу же найду тебе приличный паб, и не один. Хотя бы «Портри Хаус». Ты как? Может быть, сходим туда? Там подают изумительную рыбу!

Вирджиния вздохнула. Во всем остальном он проявлял такую чуткость, а тут…

– Что-то я не в восторге от этой идеи, – проговорила она грустно.

Улыбка исчезла с лица Натана.

– Ага! – недовольно фыркнул он. – Значит, ты меня прячешь, так? Со мной можно лишь разгуливать по пустынным берегам, сидеть в четырех стенах у камина или часами любиться за плотно закрытыми дверями, но на публике показываться – ни-ни! Правильно я понял? Ведь если мы пойдем куда-нибудь поужинать, нас увидят. Так? На острове тебя хорошо знают. Пойдут шепотки, сплетни… Верно я говорю?

Медленными движениями Вирджиния стянула с плеч куртку и повесила ее на спинку стула. Ее лицо горело.

– Натан, конечно же, я не собираюсь прятать тебя здесь годами. Или скрывать нашу с тобой любовь. Напротив! Но зачем же нам причинять лишнюю боль Фредерику? Именно сейчас, именно здесь, на острове? Ведь это его дом. Он еще не раз приедет сюда. Люди знают, что совсем недавно, в августе, он отдыхал здесь с семьей. Со мной. А сейчас всего лишь начало сентября, и вдруг я расхаживаю по пабам с другим мужчиной. Некрасиво так позорить Фредерика!

Он равнодушно пожал плечами:

– Как ты беспокоишься о нем…

– Но ведь он не сделал мне ничего плохого! При всем желании мне не в чем его упрекнуть. Я и так причиняю ему много боли. Зачем же мне еще усугублять ситуацию, давать пищу для бесконечных пересудов? Чтобы люди годами судачили о нем?

Натан внутренне кипел, но Вирджиния чувствовала, что на походе в ресторан для него свет клином не сошелся. Вся эта сцена была скорее пробой, репетицией, прощупыванием своей власти. Номер не прошел, и это привело Натана в ярость.

Вирджиния успокаивающе погладила его по руке.

– Эй, – тихонько проговорила она. – Давай не будем спорить, ладно? Лучше выпьем по бокалу вина, а потом…

Натан сбросил ее руку.

– На столе лежит телеграмма для тебя, – пробурчал он с кислой миной.

– Телеграмма? От кого?

– Понятия не имею. Ты что думаешь, я читаю твою почту?

Вирджиния взяла со стола коричневый конверт.

– Боже мой, – негромко вздохнула она, прочитав послание. Он смотрел на нее вопросительно:

– Ну и? От кого она?

– От Фредерика, из Лондона.

Она прочитала телеграмму вслух.

– Весьма впечатляет, – сказал Натан ехидно. – Твой муж использует ребенка, чтобы вырвать тебя из моих объятий. Интересно только, что он замышляет? Я бы не стал таким способом заставлять женщину вернуться.

– Мне кажется, он ничего такого не замышляет. Ему действительно надо в Лондон, Грейс и в самом деле может заболеть, и про начало учебного года – тоже абсолютная правда.

Вирджиния закусила губу:

– Боюсь, Натан, что мне придется вернуться.

– Надо сказать, он прекрасно управляет тобой!

– Ким всего семь лет. И если Грейс действительно заболела…

– Тогда остается еще ее муж.

– Но у него, наверное, и других забот по горло. В том числе и уход за больной женой…

– И еще он будет отвозить Ким утром в школу, а вечером забирать ее обратно, только и всего! Подумаешь, какая непосильная задача! Грейс наверняка не лежит на смертном одре. Наверняка подхватила всего лишь какой-то банальный насморк. Но ведь не умирает же она, верно?

– Натан, я все-таки мать и не могу так просто бросить ребенка…

– О том, что у тебя есть ребенок, ты знала и в четверг, когда решила удариться в бега!

Внезапно Вирджинию тоже повело от гнева.

– Ну и что я должна делать? Тебе гораздо легче! Ты оставил за плечами намного меньше, чем я!

– Так уж и меньше? А больная жена разве не в счет?

– До твоей жены тебе нет дела точно так же, как и… как и…

Приоткрыв рот, она молча крутила головой в поисках сравнения. Натан снова улыбнулся, но уже не той милой улыбкой, а холодно и цинично.

– Как до чего?

– Как до этой табуретки! – взвизгнула Вирджиния. – Только не надо рассказывать, что тебе страшно стыдно перед женой, когда ты со мной спишь!

– Нет, мне нисколько не стыдно. Однако не надо все так упрощать и огрублять. Я тоже иногда думаю о Ливии, но считаю, что я не должен попрекать тебя ее именем. У меня свои жизненные обстоятельства и свое прошлое, у тебя – свое. Каждый из нас должен сам решать, как поступать со всем этим дальше.

– И я вовсе не попрекаю тебя Фредериком, но…

– Нет, именно это ты и ведаешь. Именно в его честь мы не должны покидать эту хибару и сидеть тут взаперти, словно под домашним арестом. Именно по его телеграмме ты готова сняться в первую же минуту и мчаться назад. Фредерик тут, Фредерик там. Бедненький Фредерик! Ты его так огорчаешь! Вот бедняга! Мы постоянно должны оглядываться на него! Разве я хоть раз напомнил тебе о Ливии и о том, что ее мы тоже до ужаса огорчаем?

Вирджиния чувствовала, как ее голова наливается свинцом. У нее вырвались слова о Фредерике, но ведь к упоминанию о нем подтолкнул сам Натан – он начал настаивать на походе в кафе или паб. В то же время указать ему на это было нельзя, потому что он сразу же найдет слова, чтобы сразить все ее аргументы. Раздражение не давало ему спорить честно, по правилам.

– Прежде всего речь идет о Ким, – заключила Вирджиния устало.

– Ты не права, – безапелляционно заявил Натан. – Речь идет о том, что Ким становится инструментом для манипулирования друг другом. Эта телеграмма, – он указал на конверт, – не что иное, как объявление войны. Разве по ней не ясно, что Фредерик собирается сражаться с тобой до последней капли крови?

Вирджиния растирала лицо обеими руками. Как больно было осознавать, что происходит именно то, чего она так боялась, – она теряла Натана.

– Тем не менее мне нужно возвращаться, – заключила она.

– Тебе нужно сделать выбор.

– Между моим ребенком и тобой?

– Нет, между твоим мужем и мной. Если ты сейчас повернешь назад, значит, ты, как статис


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.107 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал