Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Понедельник, 28 августа 2006 года




 

 

Этой ночью Вирджиния спала очень плохо. Ее мучили кошмары, и она без конца просыпалась.

Когда она утром спускалась по лестнице, зазвонил телефон. На часах не было еще и половины восьмого. Обычно так рано сюда никто не звонил. Несколько мгновений Вирджиния колебалась: а не притвориться ли ей, что она не слышит звонка, и не брать трубку… Был выходной, Летний банковский праздник, и звонить в это время считалось дурным тоном. Однако, скорее всего, это был Фредерик.

Вирджиния подбежала к телефону и сняла трубку.

– Да!

– Привет, это я. Надеюсь, не разбудил?

– Нет. Я только что встала.

– Ну как твоя голова? Прошла?

– Нет.

Секунду-другую Фредерик молчал.

– Что же, мне очень жаль, – сказал он наконец. – Я вовсе не хотел, чтобы ты мучилась.

– Все в порядке. Боли почти утихли.

– Вирджиния…

Настаивать на своем снова и снова было для него не так уж легко.

– Вирджиния, я вовсе не собираюсь давить на тебя, но… Подумала ли ты насчет моей вчерашней просьбы?

Конечно, женщина знала, что он не оставит ее в покое. Однако в глубине души она все-таки надеялась на маленькую передышку перед следующим выходом на ринг.

– Мне действительно было очень плохо, – подчеркнула она. – Я болела. Я не могла ни о чем думать.

Фредерик вздохнул:

– Послушай, я, честно говоря, не понимаю, почему такая простая вещь требует у тебя так много времени на раздумья.

Она вовсе не хотела идти в наступление, но…

– А я не понимаю, почему ты не в состоянии строить свою карьеру один! – В ее голосе звенел металл.

После таких слов Фредерик должен был положить трубку. Но, похоже, что присутствие Вирджинии на приеме действительно было очень важно для него, поэтому он продолжил разговор.

– Давай не будем спорить, – сказал он подчеркнуто спокойным тоном, но Вирджиния чувствовала, что это спокойствие стоит ему немалых усилий. – Я уже достаточно подробно разъяснил тебе суть дела. Почему ты не хочешь уступить мне хотя бы разок? Все, что от тебя требуется, – это положить в чемодан вечернее платье, сесть в поезд и приехать в Лондон. Или попросить Джека отвезти тебя. Мы всего лишь сходим вместе на званый ужин, и обещаю тебе: если общество действительно покажется тебе кошмарным и невыносимым, я никогда больше не попрошу тебя о таком одолжении.

Она вынуждена была признать, что Фредерик построил свою просьбу довольно грамотно. Он не настаивал, а просил, мягко и дружелюбно, и намекал, что не будет постоянно заставлять ее делать неприятные вещи.

Так почему же не уступить ему хотя бы разок?

Отнекиваться снова было невозможно. Вирджиния уже и сама начала казаться себе неубедительной и фальшивой. Однако при мысли о том, что она выставит себя на всеобщее обозрение массе абсолютно чужих людей, которые начнут безжалостно оценивать ее, чопорно поднимая брови, ей становилось дурно. Нет, нет, скорее забыть об этом, иначе у нее снова начнет раскалываться голова!



– Я обдумаю твое предложение, – вздохнула она. – Обещаю тебе. Я действительно сяду и поразмыслю над твоими словами.

Такой ответ, естественно, не устраивал его, но Фредерик понимал, что в данный момент он все равно не добьется от жены большего.

– Дай мне знать, когда ты примешь решение, – сказал он и положил трубку.

«Я давно приняла решение! И ты это прекрасно знаешь! Почему же ты не оставишь меня в покое? Почему ты заставляешь меня чувствовать себя сволочью?»

Она вошла в кухню и почувствовала аромат свежесваренного кофе и жареного бекона. У рабочего стола стоял Натан. Из тостера выскочили два подрумяненных ломтика хлеба, и мужчина ловко подхватил их и грациозно уложил на тарелку.

– Доброе утро! – провозгласил он. – Уже проснулись?

– Доброе-доброе, – процедила Вирджиния.

Недовольно прищурившись, она наблюдала за тем, как пришелец орудует в ее единовластном царстве. Натан был одет в джинсы и футболку, явно маловатую для его могучих плеч и мускулистых рук. Присмотревшись внимательней, Вирджиния поняла, в чем дело: это футболка принадлежала Фредерику, который не был так атлетически сложён, как этот мореход. Натану явно требовалась одежда на размер больше.

– Вам нужно носить футболки своего размера, – заметила Вирджиния.

– Что?

Натан окинул свое одеяние беглым взглядом:



– Ах, вот вы о чем. Это не моя футболка. Я нашел ее в вашей прачечной – там лежала стопка глаженого белья. Мои вещи такие грязные и потные, что я подумал… Надеюсь, вы не против?

– Да-да, конечно, не против.

Комната-прачечная находилась в подвале. И зачем же этот проныра забрался в подвал? Надо же, как бесцеремонно он шныряет по дому, по всем его закуткам! Получается, пока она лежала в кровати и спала, он преспокойно обследовал чужое жилище! Когда она представила это, ей даже стало немного не по себе. Нет уж, сегодня ночью она обязательно запрется в своей спальне на ключ. Если, конечно, он снова останется ночевать.

«Естественно, останется! – с невеселой иронией подумала она. – Если я не вышвырну его за дверь – останется стопроцентно! Покинуть этот дом без посторонней помощи он не способен».

– Собственно, я собиралась сегодня утром на пробежку, – сказала она, – но, к своему стыду, проспала. Это случилось со мной, наверное, первый раз в жизни.

– Просто вчерашний вечер вас эмоционально опустошил. Ничего удивительного, что вы проспали. Вам же надо было как-то восстановиться. А о пропущенной физкультуре не жалейте. Посмотрите за окно: какой противный дождик там моросит и сильно похолодало.

Только теперь она заметила, что на кухне темнее обычного. Виновата в этом была погода. Оконные стекла истекали дождем.

– Как быстро наступила осень, – разочарованно протянула Вирджиния.

– Ничего, скоро сентябрь, – бодро ответил Натан. – В сентябре еще бывают славные денечки. Но надо признать, что после нынешнего похолодания настоящего тепла уже не будет.

Вирджиния резко погрустнела и почувствовала слабость. Он сразу же заметил ее состояние:

– Садитесь за стол. Я налью вам горячего кофе – это как раз то, что вам нужно. Хотите яичницу-болтунью со свежим тостом? Я большой специалист по болтуньям, то есть яичницам.

Натан аккуратно наполнил тарелку кушаньем и поставил ее перед Вирджинией. «Гм, все-таки приятно, когда тебя обслуживают», – подумала женщина, садясь на стул. Она взяла чашку и сделала первый глоток кофе. Сварен он был великолепно. Бодрящий и крепкий, однако совсем не горький.

– А вы отлично варите кофе, – покосилась она на гостя. Тот улыбнулся:

– А то! У нас дома главнокомандующим на кухне всегда был я. С годами человек приобретает хороший опыт.

«У нас дома»… Эти слова Натана подтолкнули Вирджинию к определенным размышлениям.

– Вчера я забыла у вас спросить, как дела у Ливии.

– Да так. Не лучше и не хуже.

Натан не двигался, но его ответ прозвучал как своего рода пожимание плечами – равнодушное пожимание.

– Вы вообще были у нее? – настаивала Вирджиния. Она помнила, что Натан вернулся из больницы слишком уж радостным и беззаботным, поэтому она имела все основания предполагать, что он так и не навестил Ливию.

Мужчина посмотрел на нее с огромным удивлением. Он тоже сидел за столом. Перед ним дымилась чашка кофе, однако яичницу и тосты он почему-то есть не стал.

– С чего это мне не быть в больнице? Разве не для этого я брал у вас машину?

На миг Вирджиния почувствовала себя полной идиоткой.

– Я всего лишь подумала… Вы выглядели таким… спокойным. Мне кажется, если бы мой муж лежал в больнице в тяжелом состоянии, то я бы места себе не находила от волнения.

– Разве это могло бы что-то изменить? – осведомился Натан.

– Вы правы. Наверное, ничего, – согласилась Вирджиния. – И что говорят врачи? – добавила она с напускным безразличием в голосе. – Должно быть, вы разговаривали с ними, или как? Когда ваша жена пойдет на поправку?

На сей раз Натан действительно пожал плечами:

– Радужных прогнозов делать никто не решается. В первую очередь перед врачами стоит задача поднять Ливию на ноги чисто физически, а уж что касается психики… Для этого, скорее всего, потребуется совершенно другая клиника.

– Вы считаете, что ей придется лечь в психиатрическую лечебницу?

– Возможно, возможно. Полностью этого исключить нельзя. Психика у нее всегда была, скажем так, неустойчива. А вся эта история окончательно выбила ее из колеи.

Вирджиния задумалась о том, как же ей поизящнее перейти к теме возвращения в Германию. Может быть, спросить у него, знает ли он какие-нибудь хорошие немецкие клиники? Или без обиняков сказать про возможность получения помощи от немецкого консульства? Или спросить напрямую, когда он планирует возвращаться в свою страну?

Но пока она безмолвно блуждала в потемках политеса, преодолевая неловкость и перебирая различные варианты вопросов, Натан вдруг выдал безо всяких предисловий:

– А в вашем районе опять пропала маленькая девочка. – Что?

– Готовя завтрак, я включил телевизор. Там рассказывали о маленькой девочке, которая недавно пропала и была найдена убитой. А вчера опять потерялась девочка. Уже другая.

– Какой кошмар!

Вирджиния смотрела на Мура широко раскрытыми глазами. Она уже забыла о том, как минуту назад подыскивала слова, чтобы любезно выпроводить его из дома.

– Эта девочка из Кингс-Линна?

– Да. По телевизору называли имя, но я его не запомнил. Та девочка отправилась в воскресную школу, но так в ней и не появилась. С тех пор о ней ничего не слышно.

– Ужас какой! Какое горе для родителей!

– Когда вы поедете за дочерью?

– Сегодня вечером.

Подцепив вилкой следующий кусочек яичницы, Вирджиния отправила его в рот. Несколько минут назад это блюдо доставляло ей столько удовольствия, но сейчас оно показалось ей совсем не вкусным.

– Теперь я не могу оставить Ким без присмотра даже на секунду, – сказала она.

– В гостях, к тому же в компании других детей, с ней точно ничего не случится, – заверил ее Натан. – И здесь, под вашим присмотром, тоже. Но отпускать ее одну, как вы понимаете, нельзя. Я имею в виду на прогулку, в школу, в магазин…

– Ни в коем случае не пущу, – подтвердила Вирджиния, отодвигая тарелку. – Натан, ваша яичница-болтунья просто сказочно вкусна, но, простите, сейчас мне кусок в горло не лезет. Я…

Натан посмотрел на нее с легким беспокойством:

– Наверное, мне не стоило рассказывать вам об этом.

– Вы тут ни при чем. Рано или поздно я все равно включила бы телевизор и все узнала.

– Что вы собираетесь делать сегодня утром? Чем вы вообще занимаетесь, когда на дворе с самого утра такой собачий холод и сырость?

– Не знаю. Ничем особенным. Сегодня во второй половине дня я собираюсь съездить в Кингс-Линн. Мне нужно сделать кое-какие покупки. Затем я схожу в больницу к Ливии, а потом заберу Ким.

Натан кивнул:

– Отличный план.

Вирджиния сидела, плотно обхватив ладонями кофейную чашку. Теплый фарфор грел ей руки, и это тепло передавалось дальше, по всему телу, успокаивая и баюкая ее. Перемена погоды вызвала у женщины смену настроения, и далеко не в лучшую сторону. Ее славная, уютная, обжитая крепость внезапно показалась ей хмурой и неласковой. А еще эта дикая новость о пропаже очередной девочки. И разъяренный Фредерик со своими требованиями. И эти странные люди, общаясь с которыми она явно впутывается в какую-то темную историю с неясным исходом…

Натан слегка подался вперед, к Вирджинии. В его глазах читалась участливость и неподдельный интерес.

– Вы неважно себя чувствуете, правда?

Она вздохнула:

– Да нет, нисколько. Меня беспокоят лишь несколько маленьких проблем, вот и все.

– Маленьких? Должно быть, ваши проблемы не такие уж маленькие, раз вы выглядите такой удрученной.

– Это мои проблемы! – огрызнулась Вирджиния.

– Пардон.

Натан снова отодвинулся и принял прежнее положение.

– Я вовсе не хочу быть навязчивым.

– Ладно, забудем. Это всего лишь…

Не договорив фразу, Вирджиния смолкла. Был как раз подходящий момент уцепиться за слова Натана, ведь это он заговорил о навязчивости, а не она. Очень удобный момент! Надо сказать ему все! Что он не может вечно кормиться за ее счет. Что он должен наконец подумать о возвращении в свою страну. Что нормальные люди не поселяются в чужом доме, как в своем, и не фланируют по нему без препятствий. Разве можно так жить, и в ус не дуя, не строя абсолютно никаких планов на будущее? Надо немедленно сказать ему, что…

Но прежде чем Вирджиния открыла рот, Натан прервал ее нестройные мысли.

– Знаете, о чем я все время думаю со вчерашнего вечера? – прищурился он. – О том, что же такое с вами произошло? Ведь что-нибудь должно было случиться, верно? Почему вы не захотели насовсем уйти от Майкла, этого хлюпика и слабака? Почему держали в тайне вашу связь с Эндрю? И почему сейчас вы замужем за Фредериком Квентином, а не за Эндрю Стюартом?

 

 

Примерно через шесть недель после знакомства с Эндрю Стюартом Вирджиния узнала, что он женат.

В декабре, незадолго до Рождества, Эндрю пригласил Вирджинию провести с ним уик-энд в Нортумберленде, в летнем домике одного из его друзей. Именно в эти выходные Вирджиния собиралась серьезно поговорить с Майклом, честно рассказать ему про связь с другим мужчиной, попросить у старого друга прощения и уйти от него навсегда. Она долго тянула с этим объяснением, планировала его то на ближайший выходной, то на следующий, но никак не решалась начать. И когда Эндрю предложил ей совместную поездку в Нортумберленд, она очень обрадовалась, что снова получила отсрочку в таком неприятном деле.

Майклу она сказала, что едет с подругой на активный отдых – гимнастика, сауна, салон красоты… Когда же он поинтересовался, о какой именно подруге идет речь, Вирджиния отмахнулась, сказав, что это старая приятельница из бурной лондонской юности, и он, дескать, все равно ее не знает. Ощущать себя врушей было страшно неприятно, и Вирджиния поклялась себе, что обязательно положит конец этой игре, пропитанной обманом и предательством. Майкл имел право узнать всю правду. Кроме того, она уже давно мечтала открыто ходить с Эндрю.

Той зимой в Нортумберленде выпало совсем мало снега, зато дождям и туманам не было конца. Мир, казалось, был соткан из одной лишь сырости и влаги. Дом приятеля Стюарта стоял в большом отдалении от других построек, и уже на пути туда машина Эндрю прочно засела в грязи. Под проливным дождем они с Вирджинией долго и мучительно откапывали увязшие колеса и справились с этим лишь к наступлению темноты. Промерзшие до костей и промокшие до нитки, они без сил ввалились в старый уединенный дом. Но и тот встретил их не слишком-то ласково. Воздух внутри был влажным и спертым, к тому же согреться в выстуженных стенах было невозможно. Хозяева приезжали сюда лишь изредка. В последний раз это было на Пасху, после чего все лето и осень дом простоял пустым, нетопленым и неухоженным.

– И какой черт меня дернул сюда поехать! – проворчал Эндрю, обнаружив, что прежде чем растопить единственный камин, ему придется не только сходить за дровами, но и наколоть их. – Что за бредовая идея!

– Н-н-н-напротив, – стуча зубами и дрожа от холода, возразила Вирджиния. Она сидела на диване, обхватив себя обеими руками и тщетно пытаясь согреться. – Д-д-д-доволь-но н-неплохая ид-д-дея!

Эндрю собрал остаток сил, и через некоторое время в очаге разгорелся веселый огонь, а пара рюмочек виски согрела нутро усталых путников. Вирджиния отправилась на очаровательно старомодную кухню и сварила громадную кастрюлю томатного супа, которым они и питались последующие два дня.

В резиновых сапогах и толстых дождевых куртках они с Эндрю до изнеможения бродили по туманным заболоченным лугам и по пропитанным влагой долинам. Гулять так можно было часами, не встречая ни одной живой души, кроме мокрых косматых овец – уныло опустив головы, те щипали траву на пастбищах. Вирджиния, привыкшая к бешеным ритмам Лондона и беспокойной студенческой жизни Кембриджа, никогда не думала, что ей настолько по душе придется север Англии – неласковый, малонаселенный, сонный. Мест, где можно было бы предаться хоть каким-нибудь развлечениям, здесь отродясь не бывало. Ближайшая деревня находилась в шести милях отсюда. Там Вирджиния и Эндрю пару раз купили в крошечном универсальном магазинчике хлеб и масло да разок посетили паб, один-единственный на всю округу. Они выпили темного пива, послушали жаркие споры о политике, разгоревшиеся между местными стариками, а потом умиротворенно, рука об руку, вернулись в свое скромное пристанище.

Вирджиния не скучала ни по тусовкам, ни по новым впечатляющим знакомствам, ни по какому шику, блеску и гламуру. Центром мироздания на эти несколько дней стал для нее Эндрю. Долгие декабрьские ночи рядом с ним были преисполнены ласки, а короткие деньки, насквозь пропитанные дождем, становились быстротечной паузой между новыми симфониями нежности.

Утром своего последнего дня в Нортумберленде Вирджиния вспомнила о Майкле. Одетая в пижаму, она сидела у камина в гостиной и пила кофе, в то время как за окном кружились долгожданные снежинки в такт рождественской музыке, нежные трели которой лились из радио. Эндрю, тоже в пижаме, лежал на диване. Вдруг он заметил, каким отсутствующим взглядом смотрит в окно его любимая.

– Что случилось? – поднял он брови. – Вирджиния, ты меня слышишь?

Она обернулась.

– Я думала о Майкле, – сказала она тихо. – И о том, что я собираюсь рассказать ему про нас с тобой еще до Рождества. Мне это очень нелегко, ты понимаешь. Он всегда держался за меня, и почти всю жизнь я была его прибежищем, пыталась защитить ото всех бед. Мы с ним очень близки, и мне бесконечно тяжело обманывать его на каждом шагу. Как представлю, что он будет встречать Рождество в одиночестве… мне становится ужасно стыдно. Матери у него больше нет, с отцом он не поддерживает никаких отношений. В принципе он мог бы пойти к моим родителям, но те большую часть года проводят на Менорке. Он всегда легко находил с ними общий язык…

Эндрю молчал. Вирджиния решила, что он по-своему переживает о судьбе своего предшественника.

– Что ж, Майкл как-нибудь устроится, – вздохнула она, стараясь говорить как можно беззаботнее. – И я в любом случае хочу провести Рождество с тобой, а не с ним.

Ее любимый все еще молчал. Вдруг он поднялся с дивана, подошел к камину и подложил в огонь еще одно полешко.

– Эндрю? – чувствуя что-то неладное, произнесла Вирджиния.

Он молча глядел на ликующие язычки пламени, которые с плотоядным потрескиванием набросились на новый кусок дерева.

Вирджиния отставила свой кофе в сторону:

– Эндрю, что такое? В чем дело?

Не поднимая глаз, он заговорил:

– Что касается Рождества… Вирджиния, рыбка моя, боюсь, у нас с тобой не получится встретить его вместе.

– Но почему же?

Эндрю набрал в грудь побольше воздуха.

– Из-за Сьюзан, – сказал он, отвернувшись. – Это моя жена. Двадцать третьего декабря она приезжает в Кембридж.

Его слова утонули в полном молчании. Оно длилось довольно долго, и в этой тишине все сильнее и сильнее вздымалось нечто невидимое, но страшное.

– Что ты сказал? – выговорила Вирджиния, когда несколько минут прошли как вечность. И непонятно было, чего больше прозвучало в ее голосе – беспомощности или неверия.

Он наконец повернулся к Вирджинии и нашел в себе смелость посмотреть ей в лицо. В глазах Эндрю читалась печаль и тревога, но вместе с тем было видно, что он испытал облегчение, как человек, который в конце концов решился не откладывать в долгий ящик неприятный разговор, а начал действовать.

– Мне очень жаль, Вирджиния. Наверное, я должен был сказать тебе об этом намного раньше. Я женат.

– Но…

Она обхватила руками голову, как будто одним этим движением могла утихомирить все свои мысли, болезненной чехардой закрутившиеся в мозгу.

– В последние недели я сильно мучился, не зная, как сказать тебе об этом. Так получилось, что я с самого начала упустил удобный момент, а с течением времени говорить об этом становилось все неудобней… Я просто трусил, Вирджиния. Я надеялся, что вот-вот подвернется подходящий случай… Конечно, я должен был отдавать себе отчет в том, что в таких делах удобных моментов просто не бывает. И что каждый пропущенный день только усугубляет ситуацию.

– Твоя жена…

–…сейчас живет в Лондоне. Она школьная учительница. В Кембридже мне представился уникальный шанс стать партнером одной крупной юридической компании. И я не имел права упустить эту возможность. Сьюзан, конечно, не могла сразу найти себе работу в Кембридже, поэтому осталась на время в Лондоне. Но со следующего года, в сентябре, она выйдет на работу в кембриджскую школу.

Вирджиния сидела, будто молнией сраженная.

– Я не могу в это поверить, – шептала она, качая головой.

Эндрю подошел к ней вплотную, присел на корточки и взял ее руки в свои.

– Вирджиния, я поговорю со Сьюзан, – пообещал он. – Я расскажу ей… про нас с тобой. Я сделаю так, что все будет в порядке.

Вирджиния подняла на него замутненный взгляд:

– Что значит в порядке?

– Я предложу ей развод, – сказал Эндрю.

 

Позже Вирджиния поняла, что она повела себя в точности, как те женщины, – о которых она много раз слышала и читала и которых презирала – женщины, что позволяют себя обманывать, легко поддаются на уговоры и довольствуются пустыми обещаниями.

В первое время абсолютно ничего не изменилось. Вирджиния отмечала Рождество с Майклом, Эндрю – со своей Сьюзан, и никто не пускался ни в какие объяснения друг с другом. Вирджиния не хотела признаваться брату в том, что она вступила в связь с женатым мужчиной, и теперь должна ждать, когда тот разойдется с женой. По ее мнению, меньшим злом было не говорить вообще ничего.

Все осталось по-прежнему. В начале января Сьюзан вернулась в Лондон, и Вирджиния снова начала тайком встречаться с Эндрю. Их отношения с каждым днем становились все запутанней. После того как все соседи Эндрю узнали, что в природе существует настоящая миссис Стюарт, он перестал водить любовницу к себе домой. Однокомнатная квартирка Вирджинии, где к тому же постоянно обретался Майкл, естественно, тоже не годилась для встреч. Поэтому им пришлось проводить свои любовные свидания либо в сельских постоялых дворах, либо в маленьких пригородных отелях. Их неудержимо влекло друг к другу, они ласкались и ворковали часы напролет, однако никакого серьезного перелома в их судьбах так и не происходило. Вирджиния ненавидела выходные, когда Сьюзан приезжала из Лондона, однако она утешала себя мыслью, что Эндрю тоже должен терпеть ее близость с Майклом. Конечно, Вирджиния очень часто спрашивала любимого, поговорил ли он с женой. Но тот отвечал на ее вопросы довольно уклончиво.

– Говорить об этом в рождественский вечер или в новогоднюю ночь – сама понимаешь… Так воспитанные люди не делают. Декабрь все-таки до ужаса сентиментальный месяц!

Позже Эндрю стал ссылаться на то, что Сьюзан очень устает в школе.

– После рабочей недели она опять приехала такой изможденной! – пояснял Эндрю. – Ученики у нее – это что-то: хамы, негодяи и бездельники. Она вынуждена принимать успокоительное, чтобы вообще быть в состоянии подниматься утром и идти на работу. Боюсь, она просто сойдет с ума, если я заикнусь сейчас о разводе.

В глубине души Вирджиния надеялась, что к началу февраля, ко дню ее рождения, Эндрю все-таки сделает ей подарок – решится разойтись с женой. Но и эти мечтания оказались несбыточными. Вместо этого Эндрю пообещал ей, что весной они вместе поедут в Рим. С одной стороны, Вирджиния обрадовалась, а с другой – она понимала, что эта поездка никак не сможет решить их проблему.

Прежде она еще ни разу не бывала в Вечном городе, а увидев его, влюбилась с первого же взгляда. Пульсирующая жизнь, ярчайшее солнце, нежное тепло… Земля под ногами, насквозь пропитанная древней историей… Все это не только очаровало Вирджинию, но и наполнило необычайной легкостью, и каждый день был для нее, как глоток шампанского. Когда они шли по мосту к замку Святого Ангела, она даже остановилась на несколько мгновений, чтобы убедиться, что все это происходит с ней не во сне, а наяву. Хотя именно на этом мосту с ней случилось нечто странное: при виде величественной крепости Вирджиния внезапно почувствовала необъяснимый страх. На несколько секунд ею овладела паника, грудь сдавило, стало трудно дышать… Вирджиния хватала ртом воздух, словно рыба.

– Ты чего? – повернулся к ней Эндрю, стоявший рядом и лихорадочно щелкающий фотоаппаратом. Он опустил камеру и присмотрелся к подруге. – Тебе нехорошо?

– Да…

– Солнце, – уверенно заключил Эндрю. – Во всем виновато солнце. Давай вернемся и посидим где-нибудь в тени. Сегодня такая жара, и, похоже…

– Нет, – помотала головой Вирджиния. – Думаю, солнце здесь ни при чем.

Ей стало чуть лучше, бледность сошла с лица.

– Просто я ни с того ни с сего почувствовала… – Вирджиния терла ладонью лоб, покрытый мельчайшими капельками пота. – Я просто внезапно поняла, что чувствую себя счастливой в последний раз. Ведь это все очень скоро закончится.

– Что все?

– Эта легкость и беззаботность… Я еще никогда не чувствовала себя так воздушно, как в этом городе. Как этой весной. С тобой. Мне кажется, это апогей всей моей жизни. Потом все пойдет только под гору.

– Боже мой, милая, до чего же дикие у тебя мысли!

Он обнял ее. Уткнувшись ему в плечо, Вирджиния слушала его утешающий голос.

– Зачем ты выдумываешь всякую ерунду? Тебе всего лишь двадцать три! Какие твои годы? Если жизнь когда-то и покатится под гору, то до этого еще, как до Китая пешком! У тебя впереди столько чудесного! Вот увидишь.

И все-таки «у тебя». «У тебя впереди…» – эти слова больно ранили Вирджинию. Почему же он не говорит «у нас впереди»?

Вирджиния прямо спросила его об этом. Эндрю отреагировал на ее вопрос с некоторым раздражением.

– Опять ты за свое! Ты что, взвешиваешь каждое мое слово, как на аптекарских весах? Так нельзя, дорогая. В конце концов, сейчас мы говорили о тебе, а не обо мне. И почему ты иногда так любишь переиначивать мои мысли на свой лад?

Она поглядела снизу вверх на крепость, затем опустила взгляд на быстрые волны Тибра, с шумом катившиеся под ее ногами.

Наверное, он прав. Не надо придавать так много значения каждому его слову. Даже самой странно, откуда у нее такая чувствительность. Всегда жизнерадостная, веселая и озорная, она никогда не была склонна копаться в себе или цепляться к словам других людей, искать в них какой-то тайный смысл. Почему же она так себя ведет именно сейчас – в такой божественный солнечный денек, на Тибре, у подножия замка Святого Ангела?

«Потому что запутанная ситуация, хочешь ты этого или нет, все равно подтачивает тебя изнутри», – мысленно сказана себе Вирджиния и тут же испугалась этих мыслей, попыталась задвинуть их куда подальше, словно коробку с мусором.

Ведь нельзя же омрачать эту великолепную неделю в Риме, проведенную наедине с любимым.

Вечером они снова пошли на Испанскую лестницу. Там они бывали почти каждый день, ведь их отель, маленький и скромный, располагался всего в двух шагах от нее. Ночи были неимоверно теплые, и поэтому на Испанской лестнице всегда было много народу. Так приятно было просто сидеть на ступенях, наблюдая за всем, что происходит вокруг, слушать людскую болтовню и гудки автомобилей, когда над головой простирается черное-пречерное небо, все усыпанное сверкающей алмазной пылью.

Эндрю много фотографировал Вирджинию на этой лестнице. На всех фото она выглядела счастливой и беспечной, и ее глаза просто сияли от радости. В жизни Вирджинии больше не было фотографий, где ее глаза излучали бы такое блаженство.

Счастье закончилось в день отъезда, с первыми лучами утреннего солнца, которые упрямо просачивались в комнату сквозь щели в ставнях. Рим постепенно просыпался от недолгого сна. Понимая, что над ними нависло расставание, Вирджиния и Эндрю предавались страсти с особой горячностью и самозабвением.

Днем им предстоял перелет в Лондон. Уже вечером Вирджиния вновь будет сидеть за столом вместе с Майклом, смотреть, как тщательно он намазывает маслом хлеб, повторяя при этом в своей душещипательной манере, что он скучал по ней и все это время чувствовал себя очень одиноко. Вирджиния поведает ему о своем путешествии в Рим, которое она совершила исключительно в познавательных целях. Конечно, с самого начала ей нелегко было убедить Майкла в том, что ей необходимо ехать туда одной. Но если уж совсем откровенно, Вирджиния и не пыталась тратить на убеждения слишком много усилий, а просто поставила его перед фактом, и Майклу волей-неволей пришлось согласиться с ее решением. Каждое утро он звонил ей в комнату отеля, чтобы справиться, как она себя чувствует в одиночестве. Иной раз эти звонки так действовали Вирджинии на нервы, что она готова была заорать на него от гнева.

Сейчас, в последнее утро римских каникул, она лежала у Эндрю под боком, ослабевшая, как будто бы слегка растаявшая от любви. Ловя последние мгновения неги, она внезапно подумала, что так больше продолжаться не может. Все это нечестно и отвратительно.

Вирджиния приподнялась на локте:

– Эндрю, я прошу тебя, скажи что-нибудь. Ведь нельзя больше так, правда?

Эндрю открыл один глаз и посмотрел на нее:

– Что ты имеешь в виду?

– Да все! Вечный обман. Игру в прятки. Нашу частую разлуку. Наши метания по бесконечным отелям. Поначалу это казалось мне таким привлекательным, но сейчас… Я устала, Эндрю. Это стало казаться мне таким… таким… гадким!

Вздохнув, Эндрю приподнялся на кровати. Он сидел, потирая руками глаза, и внезапно стал очень усталым и грустным. У Вирджинии опять защемило в груди – почти так же, как на том мосту через Тибр. Ее любимого явно что-то мучило.

– Эндрю, – тихонько позвала она. – Эндрю, обещай мне, что ты срочно переговоришь со Сьюзан. Ведь так не может продолжаться вечно.

Он смотрел не на нее, а куда-то в угол, где не было ничего, кроме последних теней уходящей ночи.

– Я все время собирался сказать тебе одну вещь, – произнес он так же тихо, как и Вирджиния минуту назад, – но мне не хватало слов. И смелости.

Женщине стало холодно. Словно в ознобе, она натянула на себя одеяло.

– Смелости? Для чего? О чем ты хотел мне сказать?

– Вирджиния, выяснились некоторые обстоятельства. Я… не могу сейчас говорить со Сьюзан. Уже не могу.

– Почему?

– Потому что… – Эндрю буравил взглядом темное пространство между стеной и шкафом. – Сьюзан ждет ребенка, – сказал он наконец.

На улице кто-то завопил во всю глотку, затем послышались грохот и лязг металла. Видимо, гостиничные рабочие разгружали фургон, отчаянно ругаясь и споря. Потом в их перепалку вклинился пронзительный женский визг.

Вирджиния почти не слышала этот шум. Он показался ей приглушенным и посторонним, долетающим до нее как будто с другой планеты.

– Что? – растерянно переспросила она.

– Жена сказала мне об этом в начале февраля.

– Но как же… я имею в виду… когда?

– В сентябре, – ответил Эндрю. – Ребенок родится в середине сентября.

Вирджинии стало не по себе. Почувствовав головокружение, она осторожно прислонилась спиной к массивному изголовью кровати.

– Значит, в сентябре, – повторила она. – Получается, это было в декабре…

Она замолчала.

Эндрю выглядел так, словно больше всего на свете ему хочется выпрыгнуть из окна и убежать куда глаза глядят.

– Ну да, в декабре, – подтвердил он, – когда Сьюзан приезжала в Кембридж. Мы оба выпили по бокалу. Это естественно, ведь было Рождество. Все произошло очень просто, само по се…

Внезапно он понял, что запутался в собственной лжи, но все же попытался довести до конца свою очередную нестройную версию.

– Но ведь ты уверял меня, что уже целый год не прикасаешься к ней!

– Я говорил правду. Это случилось один-единственный раз. Внезапно, по настроению, после бокала вина… Потом я удивлялся сам себе, ломал голову: ну почему же так получилось…

– Ты уверен, что это именно твой ребенок?

– Да, – кивнул Эндрю.

Головокружение у Вирджинии усилилось. Она открыла рот, чтобы закричать, но не могла издать ни звука.

 

 

Дженни Браун терпеть не могла спать днем. Но во время школьных каникул ее каждый день заставляли спать после обеда. До чего бессмысленным казалось ей это занятие! К тому же в течение учебного года тихого часа ей никогда не устраивали, ведь она возвращалась домой во второй половине дня.

Однако мама все равно настаивала на том, чтобы Дженни раздевалась и на полчаса отправлялась в кровать. Спорить с ней было бесполезно. Можно хоть сто раз повторять, что она совсем не устала, все равно ответ был один: «Марш в кровать! В конце концов, я тоже имею право на отдых!» С тех пор у Дженни появились смутные подозрения, что мама посылает ее спать только потому, что не хочет уделять ей время.

После обеда мать устраивалась либо в зале, либо на маленьком балконе, если было лето, и нервно выкуривала по пять-шесть сигарет подряд. «Такой уж у меня способ расслабляться», – объяснила она однажды дочери. Работа у нее была очень тяжелая. Она вкалывала в прачечной, где стирала и гладила белье клиентов, поэтому всегда была утомлена и взвинчена до предела. Когда Дженни ходила на учебу, она обедала в школьной столовой, и мать могла оставаться на работе. Но во время каникул Дорис Браун приходилось в перерыве бежать домой, чтобы на скорую руку состряпать что-нибудь для почки. Сама она при этом почти не прикасалась к еде. «Я питаюсь сигаретами», – часто говорила она, но Дженни понимала, что этим сыт не будешь, поэтому мама и была такой худой.

В два часа дня женщина снова уходила на работу и возвращалась домой лишь поздно вечером. Дженни чувствовала себя очень одиноко. Мамы ее подружек всегда были дома, играли со своими детьми, варили для них какао и заботливо намазывали вареньем ломтики белого хлеба. Но зато эти дети не были такими самостоятельными, как она. Девочка слышала однажды, как мать ее подружки Софи сказала Дорис: «Я не перестаю удивляться, до чего же самостоятельна ваша Дженни!»

Иногда, когда девочке было слишком уж грустно и одиноко, она вспоминала эти слова, и ей сразу становилось легче. Однако Дженни не раз приходилось случайно слышать и другие, не столь приятные слова. Гуляя во дворе, она нахваталась сведений о том, например, что Дорис – мать-одиночка и что это обстоятельство вызывает у людей особую жалость, которая порой переходит в презрение. Их соседка миссис Эшкин как-то сказала своей подруге, что отец Дженни неизвестен, «ведь, наверное, трудно выбрать виновника из кучи мужиков». Дженни не поняла, что именно имелось в виду. Однако выражение лица соседки и тон, с которым произносились эти слова, красноречиво говорили ей, что мама сделала нечто такое, за что ее презирают.

Дженни всегда очень хотела иметь папу. Или, может быть, не всегда, но, по крайней мере, с того момента, когда девочка начала понимать, что ее жизнь и жизнь ее сверстников – вовсе не одно и то же. С тех пор, когда она начала ходить в детский сад, ее стали часто приглашать в гости к другим детям, просто на обед или на дни рождения, и тогда Дженни сделала для себя маленькое открытие: в других семьях были папы.

Папы – это было что-то! Всю неделю они сидели в офисах и зарабатывали деньги, устраивая все так, чтобы мамы могли оставаться дома и заботиться о ребятишках. В выходные папы ходили с детьми купаться, гоняли с ними на велосипедах или учили их кататься на скейтбордах. Они чинили сломанные игрушки, заклеивали дырки в велосипедных шинах, то и дело отпускали шуточки и помогали стоить домики на деревьях. Папы водили свое семейство в зоопарк, в пиццерию; они никогда не были нервными и худыми от недоедания и никогда не твердили своим детям, чтобы те оставили их в покое.

Часто папы вместе со своими детьми решались предпринять что-нибудь такое, о чем мамы и слышать не хотели. Например, сплавляться в резиновой шлюпке по притоку реки Грейт-Уз. Такое приключение подарил однажды детям папа Кати Миллс – он взял на борт пятерых досей, и Дженни едва не сошла с ума от радости, когда ей позволили участвовать в этом замечательном турне.

Дженни и представить себе не могла, чтобы ее мама устроила нечто подобное. Надуть резиновую лодку и отправиться в выходной вниз по реке с пятью детьми на борту… О боже, это просто немыслимо! Вечно нервная, постоянно жалующаяся на головную боль, Дорис не могла и десяти минут прожить без сигареты. Мама также терпеть не могла, когда Дженни в субботу или воскресенье приглашала к себе кого-нибудь из подружек. И даже на день рождения, который был в сентябре, девочке не разрешалось устраивать больших праздников.

– Пожалуйста, если хочешь, пригласи какую-нибудь девочку, и я дам вам денег, чтобы вы купили себе в кафетерии по куску торта, – пожимала плечами Дорис.

И все. Вот если бы у Дженни был папа! Вот если бы мама влюбилась в какого-нибудь хорошего человека и вышла за него замуж…

Вот и на этот раз та же неприятность. Скоро день рождения, и как же Дженни отметит его? Сегодня двадцать восьмое августа, следующая пятница – уже первое сентября, а семнадцатого числа Дженни исполнится девять лет. В этом году ее день рождения выпадает на воскресенье. Как здорово было бы пригласить на свой праздник всех-всех подруг! Дженни раздала бы им чудесные маленькие открытки, где красивым шрифтом был бы напечатан такой текст:

 

«Дорогой друг____________________!

Буду очень рада видеть тебя на моем дне рождения, который состоится ______ числа, в _____ часов.

До скорой встречи!

Твоя подружка Дженни.»

 

Она уже присмотрела пригласительные билетики в одном магазине канцтоваров. Они были такими миленькими: салатового цвета, с красненькими божьими коровками и листочками клевера – на счастье. Дженни даже знала, чьи имена она вписала бы в эти карточки. Она уже давно составила список подружек и бережно хранила его в ящике своего письменного стола. Дженни с полной серьезностью и ответственностью обдумывала, какую начинку положить в именинный пирог, во что поиграть на празднике и какие крошечные сувениры вручить гостям в благодарность за их подарки. Все выглядело просто отлично. Закавыка была лишь в одном: мама эти планы не одобрит. Это Дженни знала точно.

За окном лились потоки дождя, поэтому на сей раз тихий час не показался девочке таким уж насилием над личностью, как вчера днем, когда на небе сияло яркое солнышко. Дженни с огромным удовольствием поиграла бы тогда во дворе, к тому же дворник установил там недавно неплохие качели. Но ее обязали лежать в постели, не обращая внимания на яркий солнечный свет, упорно пробивающийся сквозь задернутые желтые шторы. Сегодня небо было хмурым, а комната мрачной.

Ей вспомнился дяденька, с которым она познакомилась в том самом магазине канцтоваров, где она с вожделением разглядывала новенькие глянцевые пригласительные открытки. Он первый с ней заговорил, причем очень любезно. Похоже, этот мужчина очень хорошо понимал ее проблему. Он сочувствовал девочке, но при этом не ругал ее маму – этого Дженни уж точно бы ему не позволила.

– Слушай, ты имеешь полное право на веселый день рождения! – с жаром воскликнул он. – Все маленькие девочки, которых я знаю, мечтают об этом! Вот эти пригласительные открытки ты выбрала? Надо же, какой у тебя замечательный вкус. Открытки действительно расчудесные.

Он был таким дружелюбным. Добрым, всепонимающим, мудрым. Есть ли у него свои дети? Да уж наверняка. И бывают же такие папы! Правда, он немножко… как это… фамильярный, но зато на таких, как он, можно положиться. Если бы его сын или дочка. разбили себе коленку, он не стал бы ругаться из-за какой-то там дырки в джинсах. Скорее всего, он сказал бы, что тут нет ничего страшного. Совсем иначе вела себя Дорис. Если Дженни случайно портила какую-нибудь вещь, то мама страшно злилась и ругала дочку так сильно и так громко, что даже забывала пожалеть ее из-за синяка, ссадины или шишки.

Тот дяденька сказал особенные слова, которые крепко запали Дженни в душу.

– Если хочешь, я помогу тебе устроить замечательное торжество! – сказал он. – Ты знаешь, я лучший в мире организатор детских праздников. Я провел для детей уже столько дней рождения, что мне уже впору выдавать диплом специалиста.

– Моя мама ни за что не согласится приглашать домой много ребят, – печально возразила Дженни. – Она говорит, что наша квартира слишком мала для праздников. И если там начнут бегать и беситься дети, то обязательно что-нибудь разобьется или сломается. У моей мамы очень маленькая зарплата, понимаете? Поэтому она всегда боится за вещи.

Дяденька сочувственно кивал.

– Конечно, твоя мама тоже в чем-то права. Получается, что ваша квартира абсолютно не подходит для большого детского праздника.

И затем он сделал ей замечательное предложение:

– А почему бы тебе не пригласить твоих друзей ко мне? У меня большой дом с шикарным садом. Если погода позволит, то мы накроем столы в саду. Если снова зарядит дождь – тоже никаких проблем. Подумаешь дождь! В подвале моего дома есть громадная мастерская. Мы выкинем оттуда весь хлам, и она вместит хоть сотню ребятишек!

Все это было похоже на сказку. Новый знакомый тут же предложил ей сесть к нему в машину, чтобы съездить и посмотреть его чудесный дом, но Дженни побоялась, что тогда она не успеет к обеду вовремя. Мама терпеть не могла опозданий. За это Дженни грозили ужасные штрафы – домашний арест, запрет смотреть телевизор или лишение карманных денег. Дженни не хотела рисковать своими маленькими удовольствиями. Тогда добрый дяденька сделал ей другое предложение:

– Хорошо, до твоего дня рождения еще есть время! Ты можешь все хорошенько обдумать. Но помни: тебе обязательно нужно осмотреть мой дом загодя, чтобы заранее спланировать торжество. Слушай меня внимательно. Обычно я заезжаю в эту лавочку по понедельникам, когда выходит журнал про мотоциклы. Сегодня я оказался тут в виде исключения. Раз на то пошло, так и быть, я сделаю еще одно исключение и приеду сюда завтра. Договорились? В то же самое время. Ну как? Сможешь?

Мама Дженни часто работала по субботам. Рабочий день длился всего лишь до четырех часов дня, но Дженни вполне хватило бы времени на поездку до возвращения матери.

– Ладно, я согласна. Но только не в это время. Я всегда должна приходить к обеду вовремя!

Добрый человек опять пошел ей навстречу:

– О'кей. Можно выбрать другое время. Поедем тогда когда ты сможешь. Во сколько тебе удобно?

Дженни немного задумалась. Мама уходила из дома примерно без пяти два. Если тут же, едва она скроется, быстро помчаться в магазин канцтоваров, тогда можно оказаться там в десять минут третьего. Для верности можно добавить еще пять минут.

– В пятнадцать минут третьего, – сказала Дженни. – Я могу прийти в это время.

– Пятнадцать минут третьего подходит мне просто тютелька в тютельку! – восхитился мужчина. – Я буду ждать тебя здесь, а ты все хорошо обдумай насчет праздника.

– Какой вы добрый, – пробормотала Дженни.

Мужчина улыбнулся:

– Дженни, ты замечательная девочка. Очень красивая, умная и вежливая. Сделать тебе маленькое одолжение – это настоящая радость для меня! – На несколько мгновений он задумался, потом взглянул на девочку с некоторым сомнением. – Только, видишь ли, Дженни… Тебе не кажется, что наш план нужно держать пока в строгой тайне? Представляю, как разозлится и раскричится твоя мама, если узнает, что ты собираешься праздновать свой день рождения где-то на стороне и вообще без нее!

Да уж! Дженни тоже представляла себе эту картину. Прекрасно представляла!

– Но ведь она все равно заметит, что я куда-то ухожу в свой день рождения.

– Конечно, заметит. А куда денешься? Перед самым праздником мы, конечно, поделимся с ней нашими планами. Если хочешь, я сам поговорю с твоей мамой. Но к этому моменту у нас все должно быть уже готово. Все надо продумать вместе: во что играть с гостями, что подавать на стол… Может быть, нам потребуется украсить наш подвальчик цветами и всем, чем ты захочешь. А лампочки? Мы развесим в саду на деревьях гирлянды разноцветных лампочек! Когда твоя мама узнает, сколько усилий мы с тобой приложили для того, чтобы праздник удался, ей просто нечего будет возразить! Ей останется только радоваться. «До чего же все здорово!» – скажет она.

Нет, он не знает ее мамы. Дженни не могла припомнить ни единого случая, когда мама чем-нибудь восхищалась. Но, может быть, стоит попробовать приятно ее удивить?

– И своим подружкам тоже ничего не говори, – потребовал дяденька. – А вдруг ничего не получится, и тогда все скажут: «Вот какая врушка-болтушка!» Неприятно будет, правда?

Душа у Дженни ушла в пятки.

– А почему не получится? – спросила она тревожно.

– Ну как же, – развел руками мужчина, – а вдруг твоя мама начнет возражать? Или тебе, скажем, вовсе не понравится мой дом?

Если первое Дженни еще могла как-то допустить, то второе было для нее просто немыслимо.

– Да, правда, – кивнула она.

– Договорились? – заговорщически прищурился мужчина. – Никому ни слова?

– Никому ни слова, – торжественно пообещала Дженни. Он погладил ее по голове.

– Мы устроим лучший день рождения в твоей жизни, Дженни, – сказал он.

И вот, пожалуйста, случилось непредвиденное! Позавчера, в субботу, мама вернулась с работы пораньше – в обед. Собственно, с самого утра она чувствовала себя неважно, ходила такая бледная-бледная, а когда в обед попыталась проглотить хоть крошку еды, ее сразу скрутило и начало тошнить. Мама сказала, что ей очень плохо и она при всем желании не сможет пойти сегодня в прачечную. Дженни сразу поняла – с ней что-то серьезное, ведь обычные болезни она всегда переносила на ногах и шла на работу, чего бы ей это ни стоило. После долгих мучений над раковиной мама в конце концов позвонила начальнице и принесла ей свои извинения. Затем она упала на диван и сказала, что умирает. Конечно, Дженни перепугалась и расстроилась сверх всякой меры. Однако при этом она чувствовала, что едва ли не больше переживает из-за сорвавшейся встречи с добрым дядей. Он будет ждать ее в два пятнадцать. Дженни робко спросила у мамы, можно ли ей пойти к подружке Алисе. У девочки еще оставался шанс успеть на встречу… Но мама, несмотря на боли, очень рассердилась:

– В кои-то веки я заболела, а ты! Кто подаст мне стакан воды? Кто позаботится обо мне? Тебе лишь бы удрать, а мать тут подыхай, да? Хорошую дочь я вырастила!

Пришлось Дженни остаться дома. Ближе к вечеру она заварила чай, натерла на терке яблочко и поставила перед маминой постелью. Девочка была несчастна, как никогда в своей жизни. Добрый дяденька уж точно разобиделся на нее, и наверняка он больше и носа не покажет в тот магазинчик.

На следующий день маме стало намного лучше, только вот идти на встречу в воскресенье не было уже никакого смысла. Печальная, словно великомученица, Дженни сидела дома в тягостном ничегонеделании и лишь молилась про себя, чтобы в понедельник дяденька снова приехал в магазин. За журналом про мотоциклы.

К счастью, мама почувствовала себя настолько окрепшей, что решила идти на работу, несмотря на праздник. Как и многие другие работодатели, хозяйка прачечной оплачивала выходные в двойном размере. Мама сказала Дженни, что лишние деньги на дороге не валяются, и уверенно заправила покрывалом диван, на котором еще вчера лежала больная, курила и глядела в потолок. Однако от извечной усталости она по-прежнему с трудом передвигала ноги. Глядя на нее, Дженни подумала, что человеку все-таки обязательно нужно когда-нибудь отдыхать.

Вот мама берет с вешалки свой непромокаемый плащ. Вот она натягивает его на плечи. Проводит расческой по волосам перед зеркалом и глубоко вздыхает. Она вздыхает всегда, когда идет в прачечную. Когда-то она сказала Дженни, что в аду, наверное, лучше, чем у нее на работе.

Связка ключей легонько звякнула в маминых руках, отправляясь с комода в ее сумку. Мама распахнулась дверь… Щелкнул, захлопываясь, замок… Мамины шаги на лестнице постепенно умолкли…

У Дженни заколотилось сердце. Рывком она сбросила с себя одеяло. Бежать в магазин? Ей было очень нелегко решиться на поступок, который мама бы уж точно не одобрила. Но девочка снова вспомнила о зелененьких пригласительных билетах, которые лежали в магазинной витрине и манили ее как магнит. Она представила крошечные разноцветные лампочки на деревьях, а под деревьями – дымящийся гриль с аппетитными жареными колбасками. Эта встреча очень нужна ей. Просто позарез необходима!

Подскакивая на одной ножке, Дженни молниеносно натянула на себя джинсы, потом свитер, выхватила из шкафа свежие носочки и запрыгнула в кроссовки. Наскоро причесавшись, она прихватила челку заколкой. Ей так хотелось выглядеть аккуратной и чистенькой! Оставалось только надеяться, что она не вспотеет, пока будет мчаться к месту встречи. Девочка пулей вылетела из квартиры, завязывая на себе пелеринку-дождевик.

Сбегая вниз по лестнице, Дженни чувствовала, что ее сердце колотится все сильнее. Оно и понятно, ведь больше всего на свете девочка боялась больше никогда не увидеть доброго дядю.

 

 

Стрелки часов приближались к половине третьего, когда Вирджиния припарковала машину на Рыночной площади в центре Кингс-Линна – на той самой площади, где в средние века казнили преступников и сжигали на кострах ведьм. Несмотря на то что дождь шел не прекращаясь и небо было плотно затянуто в кисею облаков, она чувствовала себя гораздо лучше, чем в предыдущие дни. Женщина не знала тому причины и лишь смутно догадывалась: наверное, все дело в том, что она начала говорить о Майкле. Долгие годы она запрещала себе даже думать о нем, а теперь вот часами напролет рассказывает о своих воспоминаниях совершенно постороннему человеку. И эти воспоминания касались не только Майкла, но и ее жизни, всего, что было между ней и братом.

Однако – нет, не всего. Она твердо решила не посвящать Натана в некоторые подробности своей личной жизни.

 

Сегодня Вирджиния намеревалась навестить Ливию, затем забрать из гостей Ким, но перед этим… На Рыночную площадь ее привело одно сногсшибательно смелое решение, которое она приняла за несколько минут до отъезда из усадьбы: она купит себе новое платье, вечером позвонит Фредерику и скажет ему, что в пятницу она будет в Лондоне и что он может рассчитывать на нее.

Сердце Вирджинии учащенно билось от такой неожиданной решимости. Чтобы успокоиться, женщина повторяла себе, что ее никто ни к чему не принуждает, что путь назад еще не перекрыт и ситуация примет необратимый характер лишь тогда, когда она позвонит Фредерику. До того момента это был ее личный план, подвластный только ей одной. Она может играть этим планом, как хочет, может скорректировать его, перекроить, отменить – все было в ее руках.

«Так что не сходи сума, пожалуйста! – приказала она самой себе. – Ты идешь сейчас в бутик и выбираешь хорошее платье. В этом нет ничего страшного. В худшем случае ты выбросишь деньги на ветер».

Она вышла из машины и, перепрыгивая лужи, поспешила через площадь ко второй линии домов. Вот идиотка, забыла зонтик! Ладно, все равно. В том маленьком изысканном бутике, куда она направляется, ее хорошо знают и примут с распростертыми объятиями, даже если она будет выглядеть как мокрая курица.

На полпути Вирджиния сбавила шаг и решила заглянуть в магазин канцтоваров, мимо которого она как раз шла. Купить, что ли, для Ливии пару глянцевых журналов или карманных детективов, в больнице ведь так скучно. Собственно, приобрести все это можно было и в холле лечебницы, но Вирджиния неосознанно пыталась хоть на несколько минут оттянуть покупку платья. И абсолютно неважно, что она там себе внушала минуту назад – посещение бутика было первым шагом на сложном пути, и этот шаг страшил ее больше всего.

В магазине канцтоваров толпилось необычно много народа. Большинство посетителей явно не собирались ничего покупать, а просто пережидали дождь. Владелец магазина, представительный пожилой господин, прекрасно это понимал и стоял, недовольно озираясь по сторонам. Посмотрев на него, Вирджиния подумала, что он по-своему прав.

Кроме английской прессы, на стойках магазина пестрели издания на иностранных языках. Вирджиния подобрала два немецких журнала. Хоть и не такие уж свежие выпуски, но все равно они должны были порадовать Ливию. Если та, конечно, вообще в состоянии что-либо воспринимать. По словам Натана, еще никому из медперсонала не удалось вступить с больной в полноценный контакт.

Выбрав еще два альбома-раскраски для Ким, Вирджиния стала пробираться к кассе, лавируя среди многочисленных посетителей магазина. Седовласый владелец лавочки явно обрадовался, увидев наконец настоящего покупателя, а не зеваку.

– Стоят тут на дороге и загораживают товар, – проворчал он. – Подумаешь, дождь! У меня все-таки магазин, а не укрытие.

– Но на улице действительно льет как из ведра, – спокойно заметила Вирджиния и полезла за кошельком.

Вдруг седовласый закричал диким голосом, так, что она даже вздрогнула.

– Нет, это мне уже надоело! – взвизгнул он. – Ну-ка убери свои грязные лапы! В последний раз тебе говорю!

Все обернулись, испуганные этим внезапным всплеском ярости. У самой дальней стены магазина сгорбилась маленькая девочка в голубой пелеринке-дождевике. Перед ней высилась стойка со всевозможными открытками ко дню рождения и к свадьбе, карточки-соболезнования, карточки-приглашения… Под всеобщим пристальным вниманием девочка покраснела как рак и стала кусать губы, чтобы не расплакаться.

– В который раз приходит и лапает детские приглашения! – прорычал владелец магазина. – Я ее уже предупреждал! Слышишь ты, маленькая леди, либо ты сейчас покупаешь открытки, либо марш отсюда! Хватают все подряд своими жирными пальцами, а потом пятен не оберешься! Я тебе покажу!

– Ладно вам, ведь это ребенок! – примиряющим тоном воскликнула Вирджиния.

Владелец магазина гневно вытаращился на нее:

– Ребенок… Да это самые страшные в мире вредители! Дети все ставят вверх тормашками, все крушат и ломают! Знали бы вы, какие убытки я терплю после того, как через мой магазин пройдет полчище шалопутных школьников! Им все надо схватить, за все подержаться. Книги, сувениры, открытки, – ничему нет пощады! Мало того, что портят вещи, так ведь еще и безбожно воруют, прямо как сороки. Сами знаете, какие тяжелые сейчас времена. Все это стоит мне денег, а у меня нет ни одного лишнего фунта!

Седовласого господина можно было понять. Но в данном случае его ругань была направлена явно не по адресу. Маленькая девочка, утиравшая слезы, вовсе не была похожа на тех наглых пакостников, которых отчаянно бранил владелец магазина.

Вирджиния оплатила покупку и вышла на улицу. Дождь ни капельки не угомонился и, похоже, собирался лить до вечера. Больше никаких предлогов у нее не осталось, теперь нужно идти и выбирать платье. Едва справляясь с приступами страха, Вирджиния побежала в бутик, держа над головой пакет с журналами.

Выбор вечерних платьев был, как всегда, огромным. Она решилась в пользу темно-синего туалета, закрытого спереди и открытого сзади очаровательным вырезом, который показывал спину в весьма привлекательном, но вовсе не в провоцирующем свете. К этому платью можно было надеть сапфиры, которые подарил ей Фредерик сразу после рождения дочери.

«Очень элегантно, и достаточно консервативно для приема в таком обществе!» – иронически усмехнулась Вирджиния.

Было пятнадцать минут четвертого. Теперь она поедет в больницу к Ливии.

 

Ливия Мур лежала в палате с двумя соседками. Ее кровать стояла прямо у окна. Отвернувшись в сторону, женщина лежала пластом без движения. На тумбочках других больных громоздились книги и фрукты. Дамочки шушукались между собой, но, как только Вирджиния вошла, они сразу же замолчали. Приближаясь к постели миссис Мур, она спиной чувствовала на себе любопытные взгляды.

– Ливия! – тихонько позвала она. – Вы меня слышите? Это я, Вирджиния!

Ливия была совсем плоха. Вирджиния просто ужаснулась, увидев молодую женщину в таком состоянии. Хотя в последнюю их встречу на Скае она была похожа на лунатика, но псе же нежный загар кожи и взъерошенные ветром волосы придавали ей относительно здоровый вид. Теперь же щеки Ливии ввалились, приобрели вялый желтоватый оттенок. Ее руки, что лежали поверх одеяла, время от времени непроизвольно вздрагивали. Немытые волосы были зачесаны назад, открывая лоб и виски, на которых отчетливо проступили голубые клубочки пульсирующих вен. Разве черты ее лица всегда были такими заостренными, пальцы – такими худыми и хрупкими, а ее шея – такой жилистой?

Услышав голос Вирджинии, Ливия с усилием открыла глаза, однако посмотрела не на гостью, а в окно, сплошь заштрихованное дождем. При этом было ясно, что она не воспринимает ни погоды, ни мокрой зелени газона, который раскинулся прямо под ее окном.

– Ливия, я принесла вам кое-что почитать, – сказала Вирджиния, вытаскивая журналы из намокшего пакета. Но ей уже было ясно, что молодая женщина не способна сейчас читать. – Я подумала, что вам здесь очень скучно…

Ливия не шевелилась. Только руки ее снова и снова безвольно ходили по одеялу.

– Да ей прямая дорога в психушку, – негромко проворчала одна из обитательниц палаты. – Ума не приложу, что она здесь делает.

Похоже, Ливия не пользовалась особой любовью окружающих. Ее соседки, пухленькие и румяные, уже почти выздоровели и ожидали скорейшей выписки. Им хотелось, чтобы к ним в палату положили такую же бодрячку, как они, которая болтала бы без устали на всевозможные занятные темы. Но вместо бойкой дамочки они получили это безмолвное привидение, кожа да кости, от которого не было никакого толку. Похоже, Ливия сильно нервировала своих соседок.

– В первую очередь ее необходимо поставить на ноги, а о душе можно позаботиться и позже, – заметила Вирджиния. С большим удовольствием она проигнорировала бы этих бабешек, однако, не желая навредить Ливии, ей приходилось упражняться в терпении.

– С тех пор как ее привезли в палату, она не издала ни звука, – сообщила другая женщина. – Только руками сучит. И как прикажете на это реагировать? Нервы уже не выдерживают.

Вирджиния снова повернулась к Ливии и ласково погладила ее по голове.

– Все будет хорошо, – тихонько прошептала она, надеясь, что женщина все-таки слышит ее.

– Натан сейчас живет у нас, – продолжала Вирджиния.

Она намеренно сказала «у нас», чтобы Ливия не подумала ничего такого. О том, что Фредерик уехал в Лондон, молодой женщине знать было вовсе не обязательно. Хотя, наверное, такие детали вообще не интересовали ее. Сумеречное состояние Ливии говорило о том, что она находится в другом, особенном мире.

Вирджиния посидела еще немного рядом с больной, гладя ее дергающиеся руки. Через несколько минут Ливия снова закрыла глаза. Очевидно, до нее совсем не доходило, что кто-то сидит у ее кровати.

– А правда, что она едва не утонула в море? – услышала Вирджиния, вставая со стула.

В глазах обитательниц палаты стояло дружное любопытство.

– Да, яхта, на которой она плыла, столкнулась с грузовым кораблем, – подтвердила Вирджиния.

– Какой же красавчик у нее муж! – с завистью вздохнула одна из женщин. – Черт побери, когда я вчера увидела этого Аполлона, то чуть с кровати не упала! Эх, скинуть бы мне годков двадцать, и тогда… Он настоящий Казанова! Опасен, очень опасен, скажу я вам. За таким мужиком нужен глаз да глаз. А она лежит тут как бревно, ничего не понимая. Да на ее месте я бы сошла с ума только из-за этого!

Вторая женщина двусмысленно захихикала:

– Думаешь, он пользуется случаем, чтобы…

– А то! В таких, как он, бабы влюбляются до безумия. С его лицом и фигурой… Да за ним, наверное, идет настоящая охота!

Обе громко расхохотались. Вирджиния сдержанно попрощалась и стремительно вышла в коридор. Встреча с Ливией подействовала ей на нервы, но разговоры в палате просто вывели ее из себя. Она постояла немного, привалившись к стене. Действительно ли Натан Мур тот мужчина, при взгляде на которого женщины тают и превращаются в хихикающих дурочек, как эти две из палаты?

«Неужели он действует точно так же и на меня?» – задумалась Вирджиния.

Конечно же, она давно оценила мужественное обаяние его внешности – еще тогда, на Скае, при первой же встрече в доме миссис О'Брайан. Когда Натан вошел, Вирждиния сразу заметила, что в отличие от своей бледной трясущейся жены он сохранил бодрость и самообладание, хотя точно так же, как и она, чудом спасся от гибели и остался в чем был. Он излучал энергию и спокойствие. Золотистый загар и длинноватые волосы, которые он небрежным движением откидывал со лба, придавали ему вид отдыхающего туриста, только что вернувшегося с солнечного берега, и вовсе не выдавали в нем человека, чье имущество до последней щепки погибло в морской пучине. Вирджиния вспомнила сегодняшнее утро, когда она увидела Натана в футболке Фредерика, слишком маленькой для его мускулистых плеч.

«Мне нельзя больше находиться с ним в доме наедине. Очень хорошо, что сегодня Ким возвращается домой!» – думала она. Весьма кстати оказался и скорый отъезд в Лондон, хотя при мысли о светском рауте на душе у Вирджинии скребли кошки. Может быть, Натан уйдет восвояси? Или он полагает, что его оставят одного в доме, пока хозяйка будет находиться у мужа? Если Вирджиния допустит это, тогда не миновать серьезной ссоры с Фредериком. И тот имеет полное право сердиться. Но, надо признать, состояние Ливии и в самом деле тяжелое, так что Натана тоже можно понять – везти жену в таком виде в Германию отважится далеко не каждый. Перенесет ли она дорогу и очередную смену обстановки?

Она решила еще раз поговорить об этом с Натаном сегодня вечером. Если он собирается оставаться в Кингс-Линне до тех пор, пока Ливии не станет лучше, то ему придется переехать в гостиницу. А чем он заплатит за проживание? Что ж, придется одолжить ему еще денег. Но разве он не может попросить помощи у своего издателя? Популярный автор всегда может рассчитывать на отчисления со своих тиражей, которые накапливаются с течением времени. Кроме того, ему могли бы дать аванс.

Так в чем же проблема?

Торопливым шагом Вирджиния покинула больницу. Всякий раз, когда она думала о Натане больше одной минуты, ей становилось не по себе, потому что волей-неволей она постоянно наталкивалась на разного рода несоответствия. Его отчаянное положение при ближайшем рассмотрении оказывалось хотя и тяжелым, но вовсе не таким уж беспросветным, и выяснялось, что его проблемы вполне решаемы. Но до чего же беспечно ведет себя при этом Натан: он спокойно живет и даже в ус не дует! Вероятно, самым большим препятствием на пути возвращения к нормальной жизни являлась болезнь его жены. Но разве лучшим решением было положить Ливию в английскую больницу? Конечно, молодая женщина вполне хорошо говорила по-английски, но Вирджиния была уверена, что медики могли бы добиться гораздо больших успехов, обращаясь к пациентке на ее родном языке. Об этом тоже нужно будет сказать Натану. Если, конечно, она вообще решится снова вступать с ним в дискуссии…

«Собственно, он сам должен был додуматься до этого! – сердилась про себя Вирджиния, садясь в машину, стекла которой тут же запотели от ворвавшейся снаружи влаги. – А еще он должен понимать, что некрасиво ставить меня в неловкое положение, заставлять ломать голову над тем, как же повежливее вытурить его из моего собственного дома! Когда я скажу ему, что еду к Фредерику, он просто обязан будет ретироваться, самое позднее в пятницу».

Но интуиция подсказывала, что ее расчеты не оправдаются. Как назвал Натана Фредерик? Клещом. Нехорошее слово. От клещей так просто не отделаться. Можно сколько угодно пытаться сбросить их с себя и раздирать ногтями кожу – не тут-то было. Клещи прирастают к источнику пищи. И только когда они вдоволь насытятся, когда насосутся крови так, что уже готовы лопнуть, только тогда они сами отпадают. Толстые, жирные, они неуклюже плюхаются на землю,


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.056 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал