Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Помочь нельзя оставить 3 страница




Привозят мужика по «скорой». Что характерно, из ментовки. Mужик – никакой совсем. Кома – два. То есть на внешние воздействия ещё реагирует, но неохотно и вяло. И выхлоп от него такой, что аж глаза ест.

И вот не нравится он мне, и всё. Ну, сами посудите. Одет очень пристойно, даже дорого. Ни денег, ни документов, ни прочих материальных ценностей жёлтого металла. А судя по хабитусу, должны бы быть. Ну, хотя бы гайка типа «перстень‑печатка», граммов на семьдесят. А нету. И запах какой‑то подозрительный. Как будто менты «скорую» вызвали, сдали его, а он уже в машине граммов девятьсот опростал. Или даже литр. Cвежий уж больно выхлоп. До перегара ещё часов пять. Вот вы спросите – а твои какие проблемы? Есть больной, лечи. Нет, тут не так просто всё.

Дело в том, что менты (плохие, естественно, которые оборотни в погонах) что делали? Берут человека с улицы, лишают имущества, огуливают рукавицей с песком по затылку пару раз, стакан водки (или чего не жалко) в рот, и в «03» звонят:

– Мы тут невнятного товарища подобрали, а от него пахнет. Не иначе, отравление! Суррогатами алкоголя!

Очень модное слово было. Даже лосьон «Пингвин» им обзывали. А народ пил и нахваливал. Апельсиновый ликёр в чистом виде, только вдвое крепче. Деликатес, если кто понимает, конечно.

В итоге – лечишь интоксикацию, а там череп. Больной помер, а ты отписывайся, почему такой мудак и от черепа его не лечил. А это вообще не наш профиль, на это травматологи есть.

Стараясь не дышать, заглядываю я этому деятелю в глаза. Ну, что и требовалось доказать. Один зрачок больше другого раза в два. Анизокория[4]. Соответственно, череп. Причём ментовского авторства явно.

Теперь быстро. Вызваниваю дежурного лекаря, объясняю про ментовский череп. Тот прилетает, весь в мыле, я звоню в нейрохирургию, все забегали, все при деле. И тут смотрю, доктор заскучал как‑то, огонь в глазах погас, даже плечи поникли. Я аж вспотел.

– Что, всё?..

– Серёжа, иди на хрен. Я уже вторые сутки на работе, а ты меня дёргаешь. Даже пожрать не успел.

– A череп? Там же анизокория такая, что...

– Слушай, ты эту свою анизохерию нашёл, ты её и лечи.

– ???

Подскакиваю к каталке. Веки мужику раздвигаю, смотрю. Так вот же она! Не делась никуда. Не ошибся, не показалось. Клиент живой ещё, слава Б‑гу.

И тут усталый доктор, с тоской на меня глядя, подходит к товарищу с другой стороны.

Дальше попробуйте поставить себя на моё место.

Врач, склонившись над телом больного, медленно достаёт из кармана психиатрический ключ. (Hа самом деле, ручка дверная обыкновенная. Страшная вещь в умелых руках.) Медленно раздвигает больному веки. Медленно, но сильно, бьёт его ключом в глаз. Tихий, надтреснутоглухой звук заметался между стен приёмного покоя...



Глаз был стеклянный. Соответственно, анизокория у него была хроническая. По жизни. А я начитался учебников и полез спасать человечество, не дав доктору нормально пообедать. За что и был наказан, схлопотав наряд вне очереди в виде командировки за портвейном по морозу.

 

Напряжённее всего работалось в праздничные дни.

Pасскажу, как мы новогоднюю смену работали. Году в 88‑м. Или 87‑м. Не помню точно, да и не важно это. Какие‑то отдельные моменты ужe и не вспомнить, но атмосферу праздника передать попробую.

С утра – подготовка. Все топчаны из отсадника вон, каждый квадратный сантиметр на счету. Сейф вычищен. Ручки шариковые, пять штук. Должно хватить. Так, мешки для одежды, зонды, диагнозорасширитель, ремни. Чего забыли?

Ага, маркеры. Вроде всё.

– Лар, времени сколько?

– Три.

– Ну, сейчас начнётся.

Накаркал, однако.

– Серёга, принимай. Интоксикация алкогольная.

– Понеслась!

...

– Алё, «скорая», охренели совсем! Куда тащишь! На пол клади!

– Сергуня, в дальний угол его, перегружать замахаешься потом.

– Лар, записывай! Неизвестный номер одиннадцатый, ватник синий, брюки коричневые, без обуви.

– Я те сейчас повыступаю, а ну лёг!

– Эй, четвертая станция, чё за бабушка? Какое сердце?!! Это не к нам, это за угол, не мешай...

– Серёж, сколько машин в очереди?

– Семь вроде. Не, вон восьмая.

– Перекур, позвони, чтоб чаю принесли.

– Да сами вы обалдели чай пить, не колышет меня твой вызов! Да на, только он без сахара.



...

– Ларк, пиши. Неизвестный номер... Стоп. Как фамилия? Ларис, Михайлов он, говорит.

– Да по мне хоть Пердыщенко‑Задунайский, лишь бы утром вспомнил, кто он.

– Двадцать вторая, это что за фигня? Какой суицид? До завтра подождать не могла? Ну ё.., двенадцать машин в очереди.

– Сколько у нас всего?

– Сорок шесть, двадцать семь неизвестных.

– Намана... Эй, у вас клиент убегает! Хехе, шутка! Сам туда иди! Угу, и тебя с праздничком!

– Ларис, отсадник полный.

– Кого можно – на бочок, ноги заплети, ещё влезет. А нет – вторым слоем.

– Времени сколько?

– Полвосьмого. Вечера.

...

– Чего у вас? Ага, привет. Так, мужик, быстро раздевайся. Что? Дома будешь женой командовать!!

– Да ты чё! Я ж водила из бригады. Суицид вон привезли.

– Извини, братан, не признал. Так, мужик, быстро раздевайся. Что? Дома будешь женой командовать!!

...

– Ларк, неизвестный номер пятьдесят один, куртка чёрная, джинсы, ботинок один, чёрный.

– Стильный мужчинка. Вон в уголок его, где ещё не наблёвано.

– Да тут везде наблёвано.

– Неизвестных – шестьдесят четыре. Штабелем. Отпустили сколько?

– ХЗ, утром проверим. Ты где номера писал?

– Да где придётся. На руках, на лбу. Маркеры хорошие, несмываемые. Разберёмся.

– Полпятого утра. Скоро выписывать начнём.

– Не говори. Давай хоть по бутерброду съедим.

...

Девять утра. На полу – последний мальчик из выписных. Лет шестнадцати. В костюме. С галстуком. Хороший, домашний, только никакой. Бывает, первый раз, наверное, так нажрался. Ну да ладно, папа ему, бедолаге, дома всё объяснит.

– Эй! Давай‑ка вставай! Всё, домой! Домой! Ножками! Алё‑о!

– Всё! Я сказал – ВСЁ!

– Чё всё?! А ну завязывай хамить! Встал – пошёл!

– Я... не хамлю. Я... Всё, говорю, ВСЁ!!! Никаких больше Новых го´дов!!!

– М‑да. Тут ты прав...

...

Или вот – 8 марта. День особенный. Потому что российские эмансипированные тётки так отрывались наравне с сильным полом, что временами его даже перепивали. Не то чтобы они в другие дни тушевались, но 8 марта – это было святое в плане нажраться и загреметь к нам с алкогольной интоксикацией. Я, как вы понимаете, достаточно специфическую социальную прослойку имею в виду. И хоть никакого эстетического чувства её представительницы не вызывали, в праздник отношение к ним смягчалось. На запахи источаемые невзирая. Какие ни есть, а всё ж – дамы! Их день.

Вот сидим как‑то на смене, как раз в Международный Половой Праздник имени Женщин. В отсаднике, под утро уже, пара подотчётных тётенек копошится. Самоё себя ещё не осознали, но уже обделались по полной программе. Похмельное утро – это, знаете ли, не каждый организм выдержит, особенно когда является оно в казённом доме, на полу, за решёткой. Ну, благо, всё равно им же убирать, поэтому претензий за антисанитарию никто не предъявляет. А запашок‑с, так у нас и не парфюмерная фабрика «Северное сияние», дело привычное.

И тут одна, как альпинист, по отвесной двери до смотрового окошка добралась и давай в него барабанить. Не, красавица, влажная уборка помещения за собой – это альфа и омега устава заведения! Не пойдёт.

Подхожу и довольно ласково, хоть и с укоризной, сообщаю ей o своём отношении к происходящему (дышать аккуратнее стараюсь, бо очень пахучая тётенька попалась).

– Слушай, ты б заткнулась, что ли. Шесть утра на дворе!

– Сынуленька, я Власова!

– И?

– А вот на Власову... сумочка записана... должна.

– А ещё пару часов не потерпишь?

Ухожу вздремнуть полчасика. Ан нет – барабанит, что твой заяц с батарейкой в заднице.

– Ну чего тебе, жертва аборта? Из шланга полить, чтоб замолчала, а, Дама‑с‑Фекалиями?

– Не, сынуленька, не надо. Ты мне сумочку бы принёс...

По опыту знаю – не отвяжется. Скандалить сил нет, да и пустое это. Если вспомнила про личную собственность – сливай воду. Не заткнётся, пока в целости оной не удостоверится.

– Какая сумка была? От Гуччи, небось, с тыщей рублей внутри?

– Не, хороший мой, што ты! Белая такая, не новая уже, с ручкой. Ты её мне принеси!

– Ой! А если нет, то что? Ты и меня обоссышь?

– Тьфу на тебя, ты с виду же хороший мальчик, сумочку принеси, будь ласков... пжалста...

И смотрит радостно из‑под облёванного перманента. Тут дешевле пойти навстречу. Иду, смотрю по акту, нахожу сумку. Белая. Во всяком случае, была когда‑то. Несу.

– Вот спасибо. А там внутри, сынуленька, у меня что‑то есть!

– Всё на месте, на, можешь проверить.

– Нееееет! Ты сам посмотри.

Вы в бомжовские сумки руками лазали когда‑нибудь? Но мне уже всё равно было. Лишь бы отстала, а там – полчаса законных придавить, у батареи. Лезу. Тошнит, но спать хочется сильнее.

– Ну, что у тебя тут?

– Конфетки... (умильным голосом, кокетливо так).

– КАКИЕ КОНФЕТКИ В ШЕСТЬ УТРА???!!!

– Шоколадные...

В остервенении вытряхиваю сумку на пол. Хорошо, что туда только блевали. Могли и насрать, были прецеденты. За уголок выуживаю безжалостно, в кашу, растоптанную коробку какой‑то соевой дряни.

– На тебе твои конфеты, отвали только!

– Нет, сынуленька... Это – тебе! С чайком покушаешь...

И вроде озверевать полагается от подобной публики, ан нет – чаще наоборот получалось. Да и чего злиться? Хороший человек, о ближнем заботится. Даже в нелёгкую пору похмелья и расслабленности сфинктеров.

Или вот привезли знакомого старого, Вову. Вова у нас часто гостил. Дурак был законченный, но тут уж что кому на роду написано. Мы к нему, в общем, неплохо относились. Когда не безобразил. А тут Вова набезобразил‑таки. Нажрался циклодола – и полквартиры разнёс. Это лекарство такое. От болезни Паркинсона. Циклодол – штука интересная, если много съесть. Такое показывают, что не дай Господь. Меня как‑то им для науки накормили, так потом впятером вязали, еле справились.

Упаковали Вову на отделение, пригрозили для порядка и дальше работаем.

Я себе по «приёмнику» шустрю, и тут звонить начали. С отделения. Болтать особо некогда, поэтому объяснять ничего не объясняют, но просят зайти. А мне тоже недосуг. Самим, что ли, не справиться?!! Раз позвонили, два, три... И тут слышу топот. Пришли. Человек пять. И в глазах у всех – нехорошее.

Короче, бегу на отделение от греха, пока до членовредительства не дошло. И ещё изза дверей слышу – зовут. Меня причём. Жалобно так, но громко очень. Вовиным контральто. На четыре октавы.

– Серёооооога!!! Серёгаааааа!

Он, оказывается, таким образом уже час надрывался. Без передыху. Полвторого ночи на дворе – коллектив нервничает.

Захожу в палату, а там тоже нервные все, особенно зек у двери. Но его хоть наручниками пристегнули.

– Чего тебе, Вова?

Ласково так спрашиваю, но строго. Он так ко мне рванулся, что чуть ремни не порвал, которыми его привязали. Глаза горят, дрожит весь и шёпотом на всю палату выдаёт:

– Серёга, слышь! Куртка моя где?

– Какая куртка, Вова? Ночь на дворе! Я тебя щас жгутом удавлю...

– Тсс... У меня там под подкладкой ещё циклодол есть. Ты не нашёл просто. Давай его съедим, а? А я орать не буду. Лады?

И рожа такая благостная‑благостная.

При всей весёлости работы с алкашами и токсикоманами основной темой всё же был суицид. Через самоотравление чем ни попадя. Bпрочем, суициды тоже самые разные встречались. Были серьёзные, были наглодемонстративные.

Например, извечные пятнадцатилетние «он меня не любит!» и пять таблеток анальгина в качестве страшного и мгновенного яда. И смех, и грех. Но ведь что обидно – возвращаются. Через пару месяцев, глядишь, опять привезли. Опять «не любит». Нет, не тот, что в прошлый раз. Другой уже. Тут уже мухи отдельно, котлеты отдельно. В пятнадцать лет – оно же очень серьёзно всё. Сложно объяснить, что всё пройдёт, устаканится. Сложно. Но можно, если ребёнок вменяем, просто перегрелся от избытка чувств и гормонов. С кем не бывало.

А иногда – ну такие попадались! В глазах пустенько, сама анальгину попила, сама подружке позвонила. Чтобы та «03» набрала и всех заинтересованных лиц до кучи. Так и привозили иногда, с группой поддержки.

Сама, засранка, кобенится, орёт: «Жить не буду! Не надо меня лечить!» И то верно. От анальгина какое лечение? Однако общественность уже на взводе, все наскипидарены до температуры кипения. Косятся недобро и того, который «не любит», порвать готовы. А он, бедный, в уголке стоит, и так тоскливо ему... По глазам видно.

Здесь что главное? Хорошо подготовленный экспромт. С полоборота срываюсь на крик (тут важно всех посторонних убрать, от греха):

– Ах ты, тварь такая!!! Жить не хочешь? Да и не надо! Кому ты сдалась?! Да тебе полчаса осталось! Не хочешь? Ну и пошли в морг. Пока дойдём, как раз и всё!

Очень желательно, чтобы истерика правдоподобно выглядела. Тренировкой достигается. После чего хватаешь это чучело и ведёшь в морг. Благо он всего этажом ниже был. Далее – по порядку. Сначала дверь в холодильник открыть, визжащую дуру затолкать внутрь и только потом свет включить. Ибо сперва запашок, а потом, одним ударом – визуальный ряд. Всё‑таки Институт «скорой». И в морге всего на выбор – и с ДТП, и из‑под поезда, долго перечислять. Впечатляет, в общем. Даже кто привычный. Я, хоть и знал, что внутри, всё равно вздрагивал каждый раз.

Дальше – успеть поймать. Это главное. Потом – ничего не сломать, пытаясь удержать. И себя в обиду не дать тоже важно. Сложно жене потом объяснять, почему именно на твоей роже кто‑то маникюр затачивал.

Всё. Противник деморализован, просится куда угодно, лишь бы отсюда. Жить хочет и даже очень.

Работа в таком горячем цеху, как токсикология, кругозор будущего врача расширяла, как ни одно другое отделение.

Вот, например, весьма поучительная история о недопустимости спешки и поверхностной оценки состояния больного при постановке диагноза.

Вы, что такое «отзвон», – знаете? Ну, это когда койко‑места в больнице кончаются, никого не принимаем. Если только что‑то очень серьёзное. А тут удача, причём редкостная. Накануне спирт выдавали. И вот сидим мы в общем «приёмнике», в большой коллектив влившись, отдыхаем вдумчиво. Кто как. Люди с претензией – те спирт глюкозой разводят, охладив предварительно, и пьют аккуратно, маленькими глоточками смакуя. Демократическая общественность пьёт, как есть – тёплый, неразбавленный, из чайных чашек. Больничной запеканкой закусывая. А если кто здоровьем ослаб – те портвейном запаслись и бухают по облегчённому протоколу.

(Понимаю, насколько данное описание напоминает соответствующий пассаж из бессмертного произведения «Москва– Петушки», но ничего с этим поделать не могу. Потому что именно так всё и происходило.)

Разомлели все: кто на гитаре бренчит, кто санитарок за попы хватает – хорошо...

И тут в запертую наружную дверь стучат, причём настойчиво. Выглядываем – ни тебе «скорой», ни халатов. Стоит мужик и до нашего помещения колотится. Ну, мало ли, отправляем девочку проверить, что за на фиг, а затем выгнать наглеца без права на возвращение. И тут видим, что дверь она открывает и мужика внутрь ведёт. А он руками машет, объясняет чего‑то. И видно, что чувствует пациент себя неважно. Санитарка же идёт белая вся, с глазами по три рубля одной монетой, и только рот открывает‑закрывает.

Народ, издалека на это дело посмотрев, по походке диагноз ставить начал.

– Аппендицит.

– Да ну, стал бы он при аппендиците так скакать резво!

– Не, мужики, на панкреатит похоже. При нём боли опоясывающие, точно.

– Сам ты панкреатит! Мужик под пятьдесят, откуда? Была бы баба – тогда да.

– Да не, а может, у него колика? Печёночная. Холецистит это.

В этот момент товарищ подходит к стойке и, дыша перегаром, на живот себе показывает.

– Не, ну бл..., сидели, как люди, а он, бл..., на хрен, во! Я ему чё, ни хрена, нормально всё. А он, бл... – во! А на хрен, когда нормально сидим? Больно, сука. Он, сука, гондон, мне во чего... А так нормально сидели, бл... Козёл, на хрен.

Доступно так анамнез изложил. Доходчиво.

Тут, кто ближе сидел, через стойку перегнулись, и я в том числе. Посмотреть. А у мужика из живота нож торчит, по рукоять почти. И не кровит уже. Они с соседом на кухне за жизнь беседовали. Сосед остался неудовлетворён, видимо, формой аргументации по какому‑то из обсуждаемых вопросов. И переаргументировал посвоему. Благо, в доме напротив дело было. Идти недалеко.

Панкреатит, в общем, как и было сказано. Ага.

Ну, народ, хоть и выпимши, забегал. Страдальца этого на каталку и в шоковую, чтоб не бегать далеко. Нож вынули, пузо заштопали, недели через две домой ушёл. Ничего важного не зацепило, как по пьяни и полагается. Был бы трезвый – или печень, или кишечник распороло бы. Как пить дать.

Бывали и курьёзы совсем невнятные.

Сижу, тружусь. Знакомые ребята с 4‑й станции заходят. Хихикают.

– Ну, здорово! Привезли чего или так?

– А то! Вон, суицид принимай!

– Где?

– Да вот же!

– Ой...

Бабулёк. Лет 150‑ти на вид, но на ногах стоит. Росту – ну метр двадцать, никак не больше. Усохла, наверное. Морда лица распухшая настолько, что глаз вообще не видно, одни губы и щёки.

– А чего это с вами, бабуленька? – спрашиваю.

– Да ты брось, Серёга, она уже лет двадцать ничего не соображает. И не разговаривает совсем. Ты гляди, чего она нажралась! Только перчатки надень.

И упаковку полиэтиленовую на стол бросают, початую изрядно. А там – отбеливатель какой‑то промышленный, чистый хлор, если по запаху судить. Как бабку насквозь не прожгло, ума не приложу. Вяленая была, что ли? А бабулёк стоит, глазами моргает, оживилась вся. И где она только эту дрянь нашла?

– Мужики, а с чего вы взяли, что суицид? Может, у неё органолептические девиации в фазе обострения? Токсикоз какой, на фоне ложной беременности, а?

– Не, ну ты скажешь! А куда её, с таким ожогом?

И то верно. Ожог – что‑то с чем‑то. Случай явно наш. А суицид не суицид – она разве скажет, если и так уже двадцать лет молчит?

Начинаю бумаги оформлять, промыватьто всё равно бесполезно, только хуже будет. Пишу историю, со «скорой» шуткамиприбаутками перекидываемся. Бабусика же на стульчик посадили. Во‑первых, чтобы не отсвечивала, а во‑вторых, чтоб не рассыпалась по ходу дела, мало ли.

И тут боковым зрением замечаю – чтото неправильное происходит. Поворачиваюсь – а бабулёк жестом фокусника свежую упаковку отбеливателя откуда‑то выудила, не менее сноровисто вскрыла и шустро так, щепотью, его себе пихает в то место, где у неё когда‑то рот был! Вот зараза. Отбираю упаковку, попутно пытаясь не обжечься.

Вы бы видели это возмущение! Свиристит, отбеливателем плюётся – только уворачиваться успевай, чтоб глаза не выжгло! Кое‑как упаковали, чтобы остатки бабушки не попортить, и на отделение переправили. От греха. А то мало ли, где и что у неё ещё заныкано.

 

А ведь все эти больнично‑скоропомощные развлечения накладывались на институтскую программу, которую хочешь не хочешь, а учить и сдавать приходилось. Зачастую на фоне полутора ставок, а это – сутки через двое. А что в рабочие сутки в институте пропускаешь – то по вечерам отрабатывать. Надо отдать должное факультетскому начальству – с пониманием относились. Всё‑таки мы все по специальности трудились, премудрости профессии с самых низов постигая. Полы мыли, санитарили, позже фельдшерили. На сон времени, правда, почти не оставалось. Досыпали на лекциях, если туда попадали. На практических занятиях, впрочем, тоже. На анатомии, помню, хорошо спалось, под формалин. Оно, конечно, не эфир и не хлороформ, но тоже ничего было. И ведь на всё времени хватало! И на пьянство, и на прочие безобразия. И даже учились неплохо. Молодые были.

Вот как‑то ночью сижу у себя в «приёмнике». Звонят – открываю. А там одногруппник Дима, с 12‑й станции. Привёз гастарбайтера суицидного. Фамилию его до сих пор помню (не Димину, у него другая) – Насруллаев. С двумя «л». Значимая такая фамилия, в четыре утра особенно. Насруллаев поссорился с женой и через это решил сделать конец своей жизни, немножко тазепаму поев. То ли препарат просроченный попался, то ли тех трёх таблеток оказалось маловато, но сволочь Насруллаев был бодр и разговорчив. Однако оформлять‑то всё равно надо. Психиатр разберётся, а наше дело маленькое. Заполняю бумаги. А Дима хоть в конце смены, но тоже бодрый. Нервничает, ему утром зачёт по химии пересдавать. Я тоже нервничаю, потому что не менее нервный Насруллаев мельтешит и нервирует нас с Димой с каждой минутой всё больше и больше.

– Так, Дим, паспорт его где?

– Да вот, держи. Слушай, а что там с альдегидами этими? Они то ли окисляются, то ли нет.

– Окисляются, не волнуйся. Год рождения? Шестидесятый? Да не твой, мудака этого.

– Ты, слушай, кому «мудак» говоришь? Зачем мудак? Да! Мудак!!! На этой сука женился, всё ей покупал – мало! Сапоги купил, туфли‑шмуфли – мало ей, билят, всё.

– Слушай, а эти все, тригалогениды, они окисляются?

– Кто? Какие‑такие гниды? Дима, зачёт – по химии, при чём тут вши?.. Так, проживает по адресу... Там точно только тазепам?

– Точно вроде. Я про хлороформ, йодоформ этот.

– А! Не, йодоформ, по‑моему, не окисляется. Если не вру.

– Слушай, ну зачем женщин такой сука, ты мне скажи! Я ей всё, да, ресторан‑шместоран, она мне – на хрен иди! Я так жить не буду, она виноватый, ты понял?! Ты меня зачем лечить привёз?

– Не засти, страдалец, задолбал. Я тебя не привёз, это он вот. Я тебя вообще урою сейчас, вместо лечения. Кстати, там, в зачёте, ещё эфиры есть, я вопросы видел. Гепатитом болел?

– Я? А, тьфу.. А что за эфиры, чего хотят?

– Да там вроде в общем виде всё, по верхам. На станции пролистаешь, не сложно. А ну заткнись, блин, достал! Это я не тебе, Дим.

– Да ясно, что не мне.

– Деньги, ценности при себе есть?

– Слушай, я тебе денег дам! Да! Можешь забирать этот сука, што хочишь, с ней делай, вапще забирай совсем! Мне не надо, я жить не буду...

– Не, я со своей не знаю, что делать, а тут ещё и твоя. Дим, тебе не надо? Он и денег даст.

– Нах, у меня зачёт завтра. Нет, сегодня.

– Слышь, нам обоим не надо, сам разбирайся. Переодевайся вон, в халат и тапочки.

– А ты вечером что сегодня? Да не ты! Ты вечером в дурке будешь, если не заткнёшься.

– Я на сейшн, Гриша‑Шлягер из Ферганы вернулся.

– А‑а... не, мы в общаге бухаем, там день рождения у кого‑то, подъезжай после сейшена.

– Если не убьюсь в умат с устатку – подгребу. Вечером ещё лабу по физиологии отрабатывать, зараза.

– Ну, лады, в полдевятого в кофейне.

– Давай. Сопроводиловку оставь только.

Так и жили. Сегодня так уже не получается, силы не те. А тогда легко всё было, ни тебе давления, ни тебе радикулита.

 

А ещё частенько с детьми дело иметь приходилось, поскольку иные пили взрослее взрослого, а в вытрезвитель их нельзя было. Не водилось тогда детских вытрезвителей. Не говоря уже про двенадцатилетних мутантов с диагнозом «хронический алкоголизм, полинаркомания, токсикомания». А куда денешься – такой вот экстремальной педиатрией тоже приходилось заниматься.

Мальчика привезли. Обычный такой мальчик, ничего особенного. Тринадцати лет. Пьяный только сильно. А так как в вытрезвитель его, мальчика, нельзя, то его к нам, в лечебное учреждение. Порядок такой. Наверное, чтобы в вытрезвителе его плохому не научили. Как будто у нас можно было научиться хорошему!

Так вот. Мальчик. Одет – не то чтобы стильно, но с некоторой претензией. Пиджак 48‑го размера на голое тело, штаны тренировочные, сапоги кирзовые. То есть с претензией одет, но неброско. Благо, лето на дворе и не холодно.

В таких случаях обычно родителям звонят. Чтоб забрали от греха. А мальчик даже телефон дал домашний. Вообще, довольно воспитанно себя вёл. На хрен всего раз пять послал и зарезать обещал всего два раза. Не то что некоторые.

Звоню я ему домой, а там папа. Я объяснил ситуацию, но чувствую, энтузиазма на том конце провода не вызвал. Папа, судя по всему, уже парой портвейнов после работы освежился и прерывать отдых не намерен.

– Да удави ты его там, нах...

Конец цитаты. И трубку бросили невежливо.

Пришлось оставить мальчика. Выпустишь – через час опять привезут. А заведение наше, надо сказать, довольно спартанских правил придерживалось. И отдельных помещений для М и Ж не предусматривало. Площадей не хватало остро. А как назло, в отсаднике уже тётенька отдыхала. Нет, тётенька – это, конечно, громко сказано. Но существо явно женскополового типа. По некоторым признакам. Только грязное очень.

Ну, да и ладно, не впервой. Я с мальчиком инструктаж по правилам поведения в закрытых помещениях провёл и дальше работаю. Но вот тихо как‑то. Подозрительно это, когда тихо. Заглядываю тревожно в отсадник – так и есть. Пристраивается мальчик к тётеньке, явно с целью удовлетворения потребностей в половом сексе.

Я, как рвотный спазм подавил, так и говорю ему:

– Мальчик, ты ж посмотри, на кого ты карабкаешься. Такой молодой, а уже неразборчивый. Может, у неё триппер!

– А у меня самого триппер, – мрачно сказал мальчик хриплым баритоном.

Интересное поколение росло. Многообещающее.

Но каким бы увлекательным местом работы ни была токса, осторожность следовало соблюдать ежеминутно. Под статьёй мы ходили постоянно – не успел глазом моргнуть, а ты уже под следствием.

Привезли придурка. Гадкий какой‑то был, неприятный. Что внешне, что в общении. Чем‑то от него веяло таким, нехорошим. Решили в отсаднике оставить, от греха. А в отсаднике бомжик спал. Суровый такой, ощутимо утомлённый жизнью. Поэтому одеколона в него поместилось – не в каждого столько пива войдёт. Опять же, кома комой, но на отделение его чтобы отправить – на санобработку полдня угробить надо. А возможностей таких не было, работы море. Да и к утру проспится ведь, как новенький будет. Не впервой.

Лучше бы он, бедолага, помылся.

Закидываем пассажира в отсадник, но, по трезвом размышлении, руки ему за спиной ремнём прихватываем. Во избежание. А дальше – как обычно. Тяжёлый день был, везли и везли.

Через пару часов дежурный доктор вдруг напрягся:

– Серёж, загляни в отсадник, неспокойно чего‑то.

– Да ну, тихо вроде.

Ну да если этот доктор чего‑то сказал, лучше прислушаться. Он никогда зря ничего не говорил. Открываю дверь, заглядываю... и запястьям стало сразу холодно. Почему? А от предчувствия скорых наручников.

На полу огромная лужа крови, в которой лежит бомжик. Без ушей. Эта сволочь, которая со связанными руками, ему их отгрызла. Ага. Зубами. Когда я влетел, он ему уже теми же зубами ширинку расстёгивал...

Недоглядели. И объяснять это, похоже, придётся следователю.

Кидаюсь вперёд, чикатиллу эту к стене отбрасываю, бомжа переворачиваю. Живой. Ору, как будто это мне уши откусили – бинты, перекись, ментов! В голове пусто, а в воздухе ощутимо пахнет парашей.

Народ бомжика перевязывает, а я ухо пытаюсь у ублюдка этого изо рта достать (одно он сожрал‑таки), может, пластику ещё можно будет сделать. Оба в кровище, только он улыбается, а я нет.

В этот момент менты подъехали.

– Ну Серёга, ну чё там у тебя? Сам не можешь жизни научить? Давай, веди баклана своего в машину.

– Вот ты его и забирай, вон он, в углу сидит.

– О бля.. во у вас тут дела... ААА!!! Сам его веди!

Просто эта гнида через весь отсадник плюнула в мента жёваным ухом, которое живописно шмякнулось тому под ноги. Нестандартный ход, согласен, даже бывалого мента проняло. Он‑то на хулиганку банальную ехал. А наш доктор Лектер, в довершение антуража, хохочет демонически из угла. Тарантино бы к этому делу приставить – все «Оскары» наши.

Клиента переправили в отделение, бомжик забинтованный спит, чисто Мумия‑2. Голливуд сраный.

До утра пытаемся сообразить, как из этого дерьма вылезать. Вариантов, прямо скажем, немного.

А к утру пациент ожил. Встал, пописал интеллигентно в угол и стал проситься на выход.

– Мужик, ну ты как? В смысле, чувствуешь себя?

– Да нормально, уши вот только. Болят.

– А чего с ушами‑то? Застудил, небось?

– Не, я, понимаешь, обходчиком работаю. Путевым. В метро. Вот мне электричкой уши и отдавило. Прикинь?

– Оба?

– Оба.

Ну, оба в дурку и уехали. Чикатилла в Серпы[5], бомжик на Пряжку[6]. А мы отписывались полгода где‑то. До сих пор, как вспоминаю, не по себе делается. Хороший срок поднять могли, жирный.

Иной читатель возмутится, а зря. Не можешь спасти больного – спасай себя. Устав такой. Кровью писанный.

Надо сказать, в плане ознакомления с медициной как таковой токсикология предоставляла самые широкие возможности. Тут тебе и психиатрия, и соматика любая, даже гинекология.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.027 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал