Студопедия

Главная страница Случайная страница

Разделы сайта

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Отрывки из дневника






 

Нет никакой испины, только сказки.

Приписывается Томасу Кингу

 

Я не доверяю биографиям. И не так уж важно, насколько тщательно биограф вникает в детали, всё равно никому не дано разобраться досконально, что происходит в чьей-то чужой голове. Автобиографиям я тоже не доверяю, поскольку самих себя мы обманываем ничуть не реже, чем нас обманывают составители биографий. Вот мое основное утверждение: если вам нужна правда, обращайтесь к художественной литературе. Я уже слышу протестующие возгласы: «Но ведь в художественной литературе сплошные выдумки!» Это действительно так. Но я всегда верила, что вымысел, который применяется в художественных произведениях, гораздо больше соответствует истине, чем составленная кем бы то ни было история жизни. Тогда почему же я начала писать дневник? Ну что ж, эта идея принадлежала не мне. А я, по правде сказать, была решительно против.

После того как Иззи вернулась жить на свой остров, я обратилась к врачу. Отъезд моей подруги не играл решающей роли, болезнь развивалась постепенно и очень давно. Я всегда была подвержена приступам жестокой депрессии, которые я умудрялась ловко скрывать, но, несмотря на это, болезнь не отступала. Иногда по утрам я была способна только на то, чтобы вылезти из постели и с трудом встретить новый день. А после отъезда Иззи, когда я осталась одна в своей квартире, мне уже не для кого было носить жизнерадостную маску. Дело в том, что, если хорошенько притворяться веселой, можно иногда обмануть саму себя и действительно немного улучшить свое состояние. Без ежедневных встреч с Иззи пустота, которая всегда существовала во мне, настолько увеличилась, что грозила поглотить меня целиком.

Итак, я решила обратиться к специалисту. Софи уже прошла через это. И Венди. Даже Кристоф, хотя никак не пойму, зачем ему это было нужно, он всегда казался мне таким собранным и уверенным в себе. Правда, быть может, и обо мне некоторые люди говорят то же самое. Не всякий способен заглянуть под маску.

Так или иначе, я отправилась к доктору по имени Джейн Кук, которую рекомендовала мне Софи. Это мало помогло. Я всегда была неплохим рассказчиком и могла бесконечно рассуждать. Но только не о себе самой. И на приемах у Джейн Кук произошло то же самое. После двух месяцев еженедельных визитов она посоветовала мне начать вести дневник.

— Вы как-то сказали мне, что каждый может узнать о вас из ваших историй, — сказала она.

— Это правда.

— Но ведь всегда остаются вещи, о которых вам хочется поговорить, иначе бы ваши истории иссякли. Мое предположение верно?

— Боюсь, мне не хватит жизни, чтобы записать все истории, которые я хочу рассказать, — ответила я.

— Времени всегда не хватает, — улыбнулась Джейн.

— Но сочинений недостаточно. Я знаю людей, которым их произведения помогают излечиться, но я не чувствую ни малейшего облегчения. Написание сказок — это то, без чего я не могу обойтись, но получается так, что какая-то часть меня сочиняет книги, а вторая половина в это время испытывает депрессию. И это два совершенно разных человека. Мои сочинения помогают другим людям преодолеть их тяжелые моменты, но по отношению ко мне такого не происходит.

Джейн кивнула:

— А вы не ведете дневник?

— Никогда не видела в этом необходимости.

— Я бы посоветовала вам попробовать.

Мне показалось, что я поняла, о чем идет речь.

— Вы хотите, чтобы я написала в дневнике о том, о чем не могу рассказать вам устно?

— Мне кажется, что вам гораздо проще изложить некоторые мысли на бумаге.

— Значит, я буду писать о своей жизни в дневнике, а потом показывать вам?

— Нет, — покачала головой Джейн. — Я хочу, чтобы вы относились к дневнику как к историям, но предназначенным только вам лично, а не посторонним людям. И не стоит устанавливать никаких правил относительно того, о чем надо писать. Единственное, чего надо придерживаться, так это ежедневного обращения к записям. Можно описывать прошедший день, а можно планировать что-то на завтра. Новые сюжеты для книг, события из прошлого или философские рассуждения — всё, что угодно. Относитесь к дневнику как к возможности вести диалог с собой, и никаких свидетелей. Никакого давления, никаких ожиданий.

— Просто записки для себя. — Джейн снова кивнула.

Я рассмеялась:

— Это похоже на своеобразную мастурбацию. — Джейн улыбнулась в ответ, но по ее глазам я поняла, что она с этим не согласна.

— Нет ничего противоестественного в том, чтобы помочь себе, — сказала она. — В нашем обществе сложилось странное мнение, что помогать самому себе стыдно, но это неверно. Мы заслуживаем некоторой передышки, чтобы позаботиться о своем здоровье.

— Хорошо, — согласилась я. — Я буду писать дневник. А что потом?

— Ничего, — ответила Джейн. — Я не хочу, чтобы вы отнеслись к ведению дневника с каким-то предубеждением. Просто попробуйте для себя. Может, с его помощью вы вспомните что-либо, что мы сможем обсудить на наших встречах, может быть, и нет, но это не основная задача. Я просто хочу, чтобы вы поговорили с собой и изложили это на бумаге. Попробуйте, и посмотрим, что получится. Мы сможем оценить результат через несколько недель.

Так вот чем я теперь занимаюсь — разговариваю с собой, работаю над своей автобиографией, ха-ха, вместо того чтобы рассказывать сказки другим людям. Будет ли это автобиографией, ведь я пишу просто для себя и не собираюсь это публиковать? Я не знаю, что это будет и как повлияет на мое самочувствие, но я попытаюсь это сделать.

 

* * *

 

Вчерашние записи — да, доктор Джейн, я пишу уже второй день, вот так-то, — снова наводят меня на мысли об автобиографии, но уже с другой точки зрения. Публика ненасытна, когда дело касается личной жизни знаменитостей. Журнал «People» никогда не достиг бы своей популярности только благодаря серьезным статьям.

Я понимаю, что Джейн ожидает от моего дневника целительного эффекта, но я надеюсь еще и на другое использование этих страниц, поэтому мое намерение вести записи несколько окрепло. Не знаю почему, но мне небезразлично, что напишут обо мне после смерти. Я трачу немало времени, чтобы донести до людей истину при помощи сказок, и ненавижу, когда кто-либо ведет нечестную игру, обсуждая мою жизнь. Неважно, что будут думать обо мне самой, но не хочу, чтобы ложь дискредитировала мои истории. Персонажи моих книг кажутся реальными, поскольку все они взяты из реальной жизни. Мне нет необходимости исследовать чужую боль, достаточно прикоснуться к своей собственной.

Так что я решила: раз я заполняю эти страницы по рекомендации доктора Джейн, я могу воспользоваться случаем и поведать историю своей жизни. Я обещаю быть предельно честной. И постараюсь преодолеть свое отвращение к автобиографиям из страха перед тем, что напишут после моей смерти.

А правда заключается в том, что успех «Ангелов моей первой смерти» никого не удивил так сильно, как меня. В то время, когда друзья радовались моей внезапной славе и финансовой независимости после продажи первой же книги, меня терзала одна мысль: а вдруг после моей смерти составитель биографии придет к Маргарет и получит ее версию моего детства, а не правдивую историю? Иззи, Алан, Джилли и все остальные смогут рассказать о моей жизни в Ньюфорде, но вернуться в прошлое и открыть настоящую причину, приведшую меня в город, могу только я.

Вот что побудило меня начать вести дневник: страх и болезнь. И я не собираюсь ничего приукрашивать. Я расскажу правду — я всегда буду писать только правду на этих страницах, — но сделаю это по-своему.

 

* * *

 

Вот странная мысль: что, если у каждого из нас внутри существует определенный запас слов? Тогда рано или поздно он иссякнет, верно? И никто не может предсказать, когда именно это произойдет, поскольку лимит у всех разный, как у каждого свои особые отпечатки пальцев и структура волос. Я могу написать половину сказки, а потом слова кончатся, и сказка останется недописанной. Окажется, что необходимые слова я использовала на свой дневник.

Господи, не хочу даже думать об этом.

 

* * *

 

До четырнадцати лет я не догадывалась о причинах ненависти ко мне моей матери. Как и у всех нежеланных детей, у меня периодически возникало подозрение, что я приемный ребенок. Что мои настоящие родители в один прекрасный день появятся и заберут меня с собой. Но я никогда до конца не верила в это. Еще будучи ребенком, я поняла, что некоторые люди удачливы от рождения, а другие всю жизнь обречены провести в дерьме. Либо вы разыгрываете сданные карты, либо сгибаетесь под тяжестью обстоятельств. И вот однажды, когда мне было уже четырнадцать лет...

Это оказалось тяжелее, чем я думала. Даже после долгой моральной подготовки, по прошествии стольких лет, я всё еще не могу подробно описать всё, что тогда произошло. Всё-таки насколько легче рассказывать правду в художественной литературе! Во всяком случае, одного я никогда не скрывала: я называла свою мать по имени — Маргарет, но никогда мамой.

Всем своим друзьям я говорила, что я сирота, но на самом деле у меня была семья. Мой отец отправился в тюрьму за сексуальные домогательства по отношению ко мне и был убит одним из заключенных, когда я была еще ребенком. Мне хотелось думать, что таким образом его наказали за надругательство над маленькой девочкой, но истинная причина была в другом: мой отец оказался еще и доносчиком.

Мать покончила жизнь самоубийством. Вовсе не потому, что она безумно любила отца и не могла без него жить. Просто она была не способна примириться с реальной жизнью. Не способна рассказать мне о ней.

Других детей у матери не было.

 

* * *

 

Встала с постели. Сходила в туалет и посмотрелась в зеркало. Снова легла. Не уверена, что мне когда-нибудь захочется подниматься. Вы хотели, чтобы я делала такие записи, доктор Джейн? Надеюсь, что нет, потому что меня это угнетает еще больше и нисколько не помогает, должна вам сказать.

 

* * *

 

Определенно, вчера у меня был не самый удачный день. Наверно, надо найти более веселую тему для повествования, вроде того момента, когда я впервые встретила Иззи и поняла, что мы с ней связаны, как небо и горизонт. Я знаю, мы навсегда останемся друзьями. После двух недель совместного проживания я захотела большего, чем просто дружба.

Я поняла, что влюбилась в нее с самого первого дня, но никак не могу набраться смелости, чтобы признаться. Остается надеяться, что я сумею это сделать раньше, чем кто-то из нас умрет. Может быть, в старости, когда мы обе поседеем и никто больше нас не захочет, правда, я не могу себе представить, чтобы кто-то был способен отказаться от Иззи. И не только из-за ее красоты, хотя она, бесспорно, очень хороша собой. Она — ангел, посланный с небес, чтобы немного скрасить наше пребывание на планете Земля. Общаясь с ней, мы все становимся лучше.

Она умрет от смущения, если услышит эти слова. Когда дело касается скромности, ей нет равных. И такой она была с самого начала.

 

* * *

 

Хочу рассказать о том, что поведал мне Джон, приятель Иззи. Он преподнес свой рассказ как сюжет для одной из моих сказок, но я вряд ли смогу его использовать. Хотя и забыть тоже не могу. Мы с ним ужинали в небольшом ресторанчике в один из тех дней, когда Иззи выбивалась из сил, устраивая свою первую выставку в галерее «Зеленый человечек». Тогда мы оба чувствовали себя одинокими и покинутыми. Я сказала Джону, что недавно перечитывала Библию, в основном чтобы освоить язык, которым она написана, но в итоге с удивлением обнаружила в этой книге массу интересных историй.

— А какого мнения ты о тех эпизодах, которые не вошли в Библию? — спросил меня Джон.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну хотя бы то, что в раю было не только древо познания, а еще и древо жизни и тот, кто ел его плоды, жил вечно. И Господь выгнал Адама и Еву именно из-за этого. Они могли получить и знания, и вечную жизнь.

— Откуда тебе это известно? — поинтересовалась я.

— Не помню, — ответил Джон. — Но ты можешь спокойно использовать эту историю в своих книгах.

— Может быть, я так и сделаю.

Джон пожал плечами, как делал каждый раз, когда не хотел продолжать разговор, и мы стали беседовать на другую тему.

Как забавно, я никогда не ревновала к нему Иззи. Я была счастлива, что она счастлива с ним. Понимаю, мои слова звучат банально, но что я могу поделать? Это правда.

 

* * *

 

Сегодняшний день прошел нормально. Я довольно рано проснулась, села писать и работала до тех пор, пока в половине первого не пришел Алан и не спросил, не хочу ли я составить ему компанию за обедом «У Перри». Там мы встретили Кристофа. Алан быстро закончил еду и вернулся на работу — он в своем издательстве сейчас занимается сборником стихов Кристианы Уиллер. А мы вдвоем с Кристофом решили пройтись по узким улочкам Старого Рынка, насладиться атмосферой тех мест и, не выезжая из Ньюфорда, вообразить, что находимся в старой Европе. Я очень люблю эту особенность нашего города: в нем смешано столько разных архитектурных стилей, что можно представить себя в любом из знаменитых городов мира. Всё, что для этого требуется, так это свернуть за угол.

Старый Рынок действительно очень стар. Пожилые женщины в черных платьях и шалях собираются небольшими группами и сплетничают, точь-в-точь как стайки ворон. Сморщенные старики сидят за столиками уличных кафе, потягивают крепчайший кофе, курят трубки и играют в карты или домино. Извилистые, вымощенные булыжником улицы слишком узки для большинства автомобилей. Ветхие остроконечные крыши словно нагнулись друг к другу и шепотом делятся секретами с ласточками и чайками. В воздухе пахнет хлебом, рыбой, луковым супом и чем-то еще, не таким приятным. Внезапно перед глазами появляются маленькие скверики и площади, кусты роз и едва различимые заросшие клумбы. На площадях стоят деревянные скамьи и кованые фонари. Кажется, что до самого Ньюфорда сотни миль пути. Или сотни лет.

К тому времени, когда я вернулась домой, я почувствовала себя настолько отдохнувшей, что снова села писать, закончила «Козочку Мерседес» и написала три страницы новой сказки, у которой еще нет названия. Я пока даже не знаю точно, о чем она. Просто возникли подходящие персонажи, и теперь я с ними общаюсь.

 

* * *

 

Сегодня я взяла с собой дневник на встречу с доктором Джейн, но не стала ничего показывать. Она только поинтересовалась, нравится ли мне это занятие, и я сказала, что пишу с удовольствием.

— Но, даже ведя дневник исключительно для себя, я испытываю трудности, когда вспоминаю прошлое. Как только дело доходит до воспоминаний, мой мозг отказывается работать.

— Не стоит писать через силу, — успокоила меня Джейн. — Помните, мы договорились не ждать от этих записей слишком многого. Пишите о том, о чем вам хочется.

— Похоже, что у меня всё получается нормально.

— Вы уже освоились на начальной стадии. Теперь надо к этому привыкнуть.

Не помню, о чем еще мы с ней разговаривали. Наверняка ничего важного. Я чуть не сказала, что хочу прекратить наши еженедельные встречи, но вовремя вспомнила слова Кристофа о необходимости длительного лечения и решила еще на некоторое время смириться с необходимостью посещать врача. Не могу сказать, что эти часовые беседы один раз в неделю значительно улучшают мое самочувствие.

 

* * *

 

Я совершенно увязла в новой сказке. Никогда еще в моей голове не возникали столь медлительные персонажи, как в этом случае. Но из собственного опыта я уже знаю, что стоит выпустить их на бумагу, и они не дадут мне покоя, пока история не закончится, поэтому стараюсь работать побольше. Для героев книги не имеет значения, насколько плохим будет конец сказки, лишь бы я ее дописала.

 

* * *

 

Маргарет испытывала наслаждение, когда заставляла меня страдать. Не понимаю, что она имела против меня. Насколько я себя помню, она всегда искала повод причинить мне боль — физическую или эмоциональную, для нее не имело значения. Чем может трехлетний ребенок — а я помню себя с этого возраста — вызвать такую ненависть? Я чуть не сошла с ума, пытаясь найти причину. Я с детства старалась отыскать способ изменить к лучшему наши отношения.

Только немного повзрослев, я поняла, что ее чувства не были направлены против меня лично. Маргарет была властной женщиной, а я просто являлась еще одним объектом, который она могла контролировать. Я надеюсь, моя сестра — прошу прощения, сводная сестра — Сьюзан испытывает ко мне благодарность. Если бы не было меня, все эти проблемы достались бы ей, а не мне. Но, с точки зрения Сьюзан, солнце всходит и заходит вместе с Маргарет и Питером. Особенно с Маргарет. Всё должно происходить согласно ее желаниям. Я хочу сказать, что, несмотря на то что Питер действительно стал насиловать меня с того момента, как мне исполнилось шесть лет, и старый развратник делал это с удовольствием, именно Маргарет подтолкнула его к этому. Она садилась на кровать и наблюдала за нами. Маргарет подсказывала разные «интересные» позиции. Маргарет делала снимки своим полароидом, а потом рассылала их больным извращенцам, которые не имели своей собственной игрушки шести лет от роду. Учитывая то, что привело моего отца в тюрьму, я не думаю, что моя жизнь была бы лучше, живи я с обоими родителями и дальше.

Временами я размышляю, каково это — иметь любящих родителей? Родителей, которые были бы готовы на всё, лишь бы уберечь свою дочь от тех мерзостей, которыми упивалась Маргарет.

Я никогда этого не узнаю, не так ли?

 

* * *

 

Сегодня я решила помыть консервную банку, прежде чем отправить ее в мусорное ведро, и сильно порезала палец. Не могу поверить, что из такой маленькой ранки вытекло столько крови. Я так долго смотрела, как алая струйка стекает в раковину, что могла умереть от потери крови, но наконец очнулась, промыла порез и забинтовала палец, а потом весь день прислушивалась к ноющей боли.

К счастью, пострадал указательный палец на левой руке, так что я могу продолжать свои записи. Но, к несчастью, ха-ха, мне не о чем писать. Это маленькое происшествие было самым значительным событием дня.

 

* * *

 

Утром позвонила Иззи, и мы с ней славно поболтали. Она приглашает меня провести выходные на острове, так что вскоре я ее увижу. После долгих лет, которые мы провели вместе, я никак не могу привыкнуть к тому, что теперь она находится так далеко, но моя жизнь начала меняться задолго до того, как Иззи упаковала свои вещи и уехала.

Иззи очень изменилась после того, как рассталась с Джоном и пережила это ужасное нападение. Не знаю, что было для нее хуже. Она сочла нападение подростков предательством со стороны города, к которому всегда относилась с любовью, словно город был повинен в побоях, обрушившихся на нее. Когда через несколько лет она уехала жить на остров, я нисколько не удивилась. Наверно, не удивилась только я одна.

А что касается разрыва с Джоном... Интересно, догадывается ли он, что разбил ей сердце? Только из-за него Иззи решила никогда больше не пользоваться своим волшебным даром. Она приняла такое решение после того, как произошли эти ужасные события, но главной причиной было предупреждение Джона об опасностях, подстерегающих ее ньюменов. Так я называю существ, которые появились в нашем мире благодаря творчеству Иззи. Я наткнулась на это слово, когда искала в словаре что-то другое. Оно обозначает духовную силу или влияние и часто отождествляется с природным объектом, местностью или явлением. Как раз то, что нужно.

Мы с Иззи много раз обсуждали ньюменов. Я настаивала на том, чтобы она позволила этим существам самим выбирать, стоит ли появляться в нашем мире, но она боялась подстерегающих их опасностей и своей ответственности за причиненные им страдания. Не знаю, что именно убедило Иззи продолжать пользоваться своим даром. Сомневаюсь, что на нее подействовали исключительно мои доводы — когда Иззи что-нибудь приходит в голову, ее упрямство не знает пределов. Скорее всего просто после отъезда Рашкина Иззи подумала, что теперь ее создания находятся в относительной безопасности.

Так или иначе, она приняла решение и полностью отдалась работе. Картины, выходившие из-под ее кисти, могли бы выдержать любую проверку временем, если бы только они сохранились. В ее распоряжении была студия Рашкина — он уехал то ли на отдых, то ли еще куда-то, — и там она творила волшебство, заполняя множеством плодов своего воображения не только холсты, но и улицы нашего города.

Сами по себе ньюмены не часто бросались в глаза. Хочу напомнить, что Ньюфорд всегда имел репутацию места, где обитали самые различные чудаки. На всем западном побережье именно здесь наблюдалась самая большая концентрация мистиков, язычников, мудрецов и тому подобных личностей, так что появление еще нескольких странно выглядящих существ не могло обратить на себя внимание прессы, за исключением газетенок наподобие «Ньюфорд сан».

Иззи никому, кроме меня, не рассказывала о ньюменах — даже Алану и Джилли. Ей казалось, что стоит заговорить об этом, и ее сила иссякнет, а между нашим миром и тем, откуда появлялись персонажи ее картин, возникнет непреодолимая стена. Я до сих пор придерживаюсь мнения, что никакого потустороннего мира не существует, по крайней мере в том виде, о котором говорила Иззи. Магия исходила только от нее самой. Этот мир был в ее душе, в том потаенном уголке, который открывался только в процессе творчества или в снах. Это не менее удивительно и чудесно, но, с моей точки зрения, полностью не соответствует ее представлениям.

Через несколько месяцев скорби по поводу разрыва с Джоном Иззи вдруг стала очень общительной. Она редко задерживалась надолго в нашей квартире на Уотерхауз-стрит, зато стала завсегдатаем разного рода вечеринок. Иззи увлеклась крепкими напитками, стала баловаться наркотиками, и у нее появилась нескончаемая череда любовников. В те времена не выпадало такого дня, когда бы у нее никого не было, еще один или двое оплакивали расставание с ней, и на очереди в эту карусель уже стояли желающие. Она словно уподобилась представительницам викторианской эпохи из романов, которые так любит Кристиана.

Но Иззи не только веселилась и развлекалась, как могло показаться со стороны. Она находила время и для своей карьеры. Вскоре она поднялась до такого уровня, что ее картины, изредка выставлявшиеся на продажу, оценивались в четырехзначных цифрах. Но, несмотря на ее успехи, как за мольбертом, так и в постели, вряд ли она тогда была счастлива.

В тот же период, прямо пропорционально взлету Иззи, росла и моя удача. Переломный момент наступил тогда, когда Алан решил опубликовать сборник «Ангелы моей первой смерти». До сих пор не могу понять, почему этой книге сопутствовал такой оглушительный успех. После этого круг моих знакомств значительно расширился, и я общалась со многими писателями, гораздо более талантливыми, чем я. Например, Анна Бурк. Или Кристоф Риделл, особенно с его последними произведениями. Конечно, Фрэнк Катчен. В те дни в Нижнем Кроуси у нас был свой кружок. Не такой многочисленный, как у художников, музыкантов или хотя бы артистов, но писатели редко бывают общительными. Для работы мы предпочитаем тишину уединения, изредка отвлекаемся на встречи с издателями за обедом или на раздачу автографов, а при первой же возможности снова возвращаемся в свои норки. Кроме разве что Фрэнка, которому выглядеть писателем нравилось гораздо больше, чем работать над книгой. Но всегда существуют исключения, и Фрэнк только подтверждал общее правило, умудряясь при этом выполнять исключительный объем работы.

Издаваемое Аланом «Кроуси ревю» в поисках авторов обычно не выходило за пределы Нижнего Кроуси, но весьма скоро из студенческой газеты это издание превратилось в один из самых популярных журналов. Следующим закономерным шагом для «Ист-стрит пресс» стал выпуск книг. Алан прозондировал почву выпуском романов Таммы Джойстин «Зимовка», «Пыль» и «Мечты и письма любви», а также сборника стихов Кристианы и только потом принялся за мои сборники коротких сказок. Первые две книги были довольно удачными для местного издательства, окупив затраты на печать за шесть месяцев продаж. Потом появились «Ангелы моей первой смерти» и всё изменилось.

Я получила так много денег от продажи сборника в мягкой обложке, последующих переводов и прав на сценарии, что почувствовала себя преступно богатой. С такими средствами я могла позволить себе купить целый дом, но предпочла остаться в квартирке на Уотерхауз-стрит, а почти все деньги вложила в учреждение Детского фонда.

Я пишу это не ради того, чтобы похвастаться. На самом деле, если выбирать между вечной памятью и фондом, я бы без колебаний выбрала фонд. Я верю в то, что пишу в своих книгах — я не могу не писать, — но раз уж это занятие приносит большие деньги, то пусть оно служит фонду и поддерживает его хотя бы до тех пор, пока у меня не пропадет желание сочинять сказки. И то, и другое служит одной цели: дети такие же люди, как и взрослые, и у них есть свои права, этого нельзя отрицать. И фонд, и сочинительство призваны просвещать людей. Но фонд всегда будет занимать главенствующее место, поскольку он помогает нуждающимся. Я бы сама отдала всё на свете, чтобы иметь возможность попасть под опеку фонда, а не жить с моими родителями.

 

* * *

 

Завтра я уезжаю на остров к Иззи. Я очень волнуюсь. Уже три раза упаковывала и распаковывала вещи. Хотелось до отъезда закончить ту новую сказку, над которой я работала, но никак не могу сосредоточиться. Может, просто написать: «А потом они все умерли. Конец»? И так и оставить. Это не будет хуже того, что я уже написала. Но кто знает? А вдруг поездка к Иззи поможет мне ожить? В ее обществе случаются и более странные вещи, это я могу сказать абсолютно точно.

 

* * *

 

Я чувствую себя как никогда превосходно. Иззи не раз предлагала мне поселиться вместе с ней на острове, и, если бы мне всегда было так хорошо, как сейчас, я бы не раздумывала. Но с каждым часом становится всё труднее находиться рядом с ней и не сметь признаться в своей любви. Признаться в том, что я хочу близости между нами. Не могу сказать, что она ханжа, но совершенно точно знаю, что мысль об однополой любви вряд ли ее обрадует.

Я вспоминаю один случай, когда мы с Иззи проходили мимо кафе на Ли-стрит и увидели за столиком в тени дерева двух обнимающихся женщин.

— Господи, — воскликнула Иззи. — Почему они занимаются этим на публике?

— Мужчины и женщины часто так поступают.

— Да, но между мужчиной и женщиной это нормально. Я даже не могу себе представить, как можно целовать другую женщину с такой страстью.

Я тогда промолчала. По правде говоря, я даже не уверена в том, что сама склонна к лесбийской любви. Меня не привлекают мужчины, но и женщины тоже. Я люблю только Иззи.

 

* * *

 

Мне нравятся работы, созданные Иззи за последние несколько лет, но я всё равно скучаю по ее прежней манере. А может, я просто скучаю по ньюменам.

Иззи говорила, что они появляются из такого места, где раньше у них были другие истории, так они сами говорили ей, и это всё, что они помнят. Но все мы живем в своих историях — я, вы, каждый из нас. Некоторые истории проходят у всех на виду, другие — скрытно, как моя любовь к Иззи. Когда мы в конце концов уходим под землю, истории продолжаются. Не вечно, но некоторое время. Это, по-моему, своего рода бессмертие, но имеющее свой предел, как и всё на свете.

Хотя в случае с ее ньюменами это утверждение неверно. Несмотря на то что они появляются в мире благодаря картинам Иззи, они живут в своих, тайных историях. Иззи может их отыскать — или скорее они могут найти ее. Я могу их увидеть, потому что знаю, куда смотреть. Думаю, и другие люди время от времени их замечают, но вряд ли воспринимают как нечто реальное. Раньше я считала, что всё будет иначе. Я надеялась, что их появление изменит наш мир, но ошиблась, как бывало не раз в моей жизни, и наверняка будет еще. Просто раньше мои ошибки расстраивали меня не так сильно. Никогда их цена не казалась столь высокой.

После пожара ньюмены погибли, и их истории умерли вместе с ними. Только Иззи их помнит, да еще я.

И, мне кажется, Рашкин, где бы он ни находился.

 

 






© 2023 :: MyLektsii.ru :: Мои Лекции
Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.
Копирование текстов разрешено только с указанием индексируемой ссылки на источник.