Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Эфиоп твою мать




Полуденный цикл завершился. Притащилась домой, развезенная почти в бэксайд. Чувствуется легкая нехватка. Желается полная анестезия. Пересчитываю мелочь, стою в очереди. На кассе — любительница, вчера только цифры выучила, настукивает цены с видом запойного поэта. Жизнь сочится по всем перцепциям. Терпеливо ожидают парочка диких мужиков, две соплюшки-малолетки, едва перевалившие за первый десяток, вонючий бомжара и покорное судьбе тело. Напившаяся молока, батонов и макарон тетка отваливает от прилавка.
Дикие мужики с чувством собственного достоинства и легкого нетерпения со вкусом именуют желаемый товар — выпивон с закусоном, любительница нехотя фланирует между прилавком и кассой. Затем подходит очередь монек.
Монька 1: Розового, сникерсы, пачку презервативов.
Монька 2 (возмущенно): Ты че? Мы на сколько туда идем?! На две минуты, что ли?!
Монька 1: Тогда две пачки презервативов!
Бомж задумчиво наблюдает, как малолетки исчезают в поисках приключений. Поворачивается ко мне и с вежливым недоумением делится впечатлениями:
— Памха их побери! Вот ведь молодежь пошла!
Хлопаю глазами под местной анестезией.
— Девушка, вам плохо? — осведомляется бомж, тянет черные руки поддержать под локоток. Только теперь соображаю, что это никакой не бомж, а самый обычный советский негр.
Продавщице надоедают взаимные раскланивания:
— Эфиоп! Вы что брать будете?!
Тащу бутылку за горлышко точно последняя алкоголичка. Почему последняя? Ни первая, ни последняя… Может же девушка напиться средь бела дня? Смыть (хоть временно) ужасающее видение живого трупа. Если умирают бабы, которых трахал, то это — старость. А если умирают мужчины, с которыми трахалась? Вот так подкрадываются годы. Хоть бы пакет дала, задумчиво гляжу на пузырь. Пить одной — стремно. Но Лярва вряд ли придет поддержать. Знает, что ее подружка как выпьет, так дуреет.
— Вам помочь? — эфиоп твою мать.
— Помочь, — киваю и сую бутылку в черные руки. Заботливо поддерживает за талию. — Только yebat'sya не хочу, — честно предупреждаю. — Не то… настроение.
— А я как международные силы ООН, — понимающе кивает эфиоп твою мать, — автохтонов не yebu.
— Богатый у вас лексикон, — завидую. — Что такое памха?
— Зло, вред, неудача, — толкует эфиоп твою мать. — Мы — рязанских корней…
— А как вас зовут?
— Алдан-Хуяк.
— ?!
— Алдан-Хуяк, — со вкусом повторяет эфиоп твою мать. — Могу и паспорт показать.
Окончательно обвисаю на его руке:
— А можно просто — Алдан?
— Тогда уж лучше — Хуяк, — скромно предлагает эфиоп твою мать. — Куда вести?
— Туда, — легкомысленно махаю рукой. — К тем домам, где унылые комнатки и каморки, сделанные для шелковичных червей и для кошек-лакомок, где игрушки, выкинутые глупым ребенком из своего ящика… Все измельчало! Узкие подъезды… низкие потолки, под которыми приходится сгибаться мудрым…
Мир открывается с иной стороны, когда тебя тащат на плече. Руки, ноги, голова. Пятиконечный маятник, отсчитывающий блаженные мгновения полной подчиненности внешним обстоятельствам. Момент истины расставания с иллюзорной убежденностью в собственной свободе. Что есть внешние обстоятельства, как не разворачивание того, что каждый из себя представляет? Будь на моем месте Танька, то ее бы сейчас уже насиловали за углом. Почему? Потому что такие чистенькие до отвращения не могут не вызывать даже у рафинированного алкоголика стремления на халяву прочистить трубопроводы рефлексирующей богеме.
А данное тело будут насиловать на дому, приходит эхом ответная мысль. Что там цитировал Старик? Какой Старик? В вечности есть только один Старик. Труднее всего принять мысль, что у тебя есть право судить о жизни. Когда найдешь свой путь к этому праву и к этой вере, тогда и станешь философом.
— Философом? — интересуется Хуяк. — Каким философом? — черная ладонь успокаивающе придерживает за ягодицы. Апартеид, твою мать.
Покой и нега, нега и покой. Только негр приносит негу. Высоченный негр приносит негу на последний этаж.
— Куда дальше?
— Туда, — тупо хихикаю. Первый раз попадается столь неопытный эфиоп. Не знает — куда…
Эфиоп твою мать сгружает тело на лестницу, сует в безвольные руки бутылку:
— Дальше — сама.
— Не хочу, — упрямо бодаю башкой. — Это… это… это — неправильно… Счас спою… Частушки любишь?
Завожу в полный голос:

Nick is sitting at the door,
Neither dancing, singing nor,
He is sitting, deaf and dumb,
Thinking only “Whom to hump?”
Little Nickie is very sad:
Doesn\’t want to ride moped,
Doesn\’t want to ride his horse,
wants to have an intercourse.

Полная диссоциация разума и чувств. Как в карусели вокруг кружат поганые рожи Скоморохов, лягаются ослы, падают звезды, а некто холодный, расчетливый сидит рядом и тщательно фиксирует реакции пьяного организма. Страх. Вот что пьянит хуже всякой самогонки. Страх до дрожи, до ледяного дыхания, что вырывается изнутри, сквозь промороженные до стеклистой массы легкие. Можно сколь угодно много вливать в себя алкогольную дрянь, на обманчивое мгновение ощущая тень облегчения, вслед за которым немедленно еще плотнее подступает стужа. Слезы замерзают на щеках, слюни — на губах. Горлышко стучит по зубам, испражняясь самой черной меланхолией.
— Куда идти?! — гремит эфиоп твою мать, напуганный видом рыдающей куклы, сосущей прямо из горла тоску высшей пробы, но холодная сучка лишь улыбается, вокруг рта проступает несмываемый грим жуткой ухмылки, пальцы сводит жуткой судорогой, бутылка лопается, бритвы осколков впиваются в пальцы.
Боль. Режущая боль. Кровь. Рука как в лакированной перчатке, а темная паста выдавливается из раззявленного рта на ладони. Холодная сучка наклоняется, кончиком языка проводит по ране, впитывая, впечатывая в душу живое восприятие, очевидность, драгоценное состояние жизни. Вот чего хочется! Хочется жизни! Той жизни, что не найти нигде, кроме как в самой жизни.
— Хочу жить… хочу жить… хочу жить… — шепчет несчастная девчонка, выдумавшая себе все, кроме самой жизни.
— Вот так, — с осуждением вещает Скоморох холодной сучке. — Вот так оно и бывает, когда пытаешься удержаться на игле. Представь себе тончайшее полотно, растянутое над бездной, по которому изнутри ведут иглой. Чтобы удержаться на нем, не упасть в пропасть, нужно бежать, прыгая с острия на острие. Чем короче прыжок, тем больше жизни, а вместе с ней и боли, чем длиннее прыжок, тем меньше боли, но больше иллюзии… Все, что считается жизнью, лишь прыжок с острия на острие, инерция, где нет свободы. Свобода только в одном — прыгать или не прыгать!
Стелется кровавая дорожка. Крошево осколков и презрительный прищур Скомороха, насилующего холодную сучку. Холодная сучка любит, когда ее насилуют. Запрокинутая голова, черные волосы елозят по лужам, ноги, задранные чуть ли не к ушам, закаченные глаза, белые щеки. Пальцы в белых перчатках впиваются в бедра. Скоморох обожает оставлять свои метки — синяки и ссадины, засосы и прикусы.
Наваждение. Наваждение, обладающее всеми признаками Auszeichnung, отмеченности живого, телесного всматривания. Черные руки черными змеями, белый свет огненными лучами, белая кожа, голые ноги… Психоделия обыденного восприятия. Пьяная болтовня и тоскливая тоска по чему-то такому, что лежит по ту сторону абсолютного страха. Сколько не прикидываться бедной девочке, сколько не потратить золотых монет, сколько не сделать минетов Алданам и Хуякам, а трезвый факт останется упрямым и незыблемым — страх, страх, СТРАХ, страх!!!
— Ты думаешь, что философы не любят и не умеют трахаться? Что быть «философом», значит жить «вечно и в стороне»? — целую багровеющую головку с чернильным отсветом и продолжаю:
— Скажу по секрету — истинный философ живет «не по-философски» и «не мудро» и, прежде всего, не умно. Истинный философ чувствует бремя и обязанность подвергаться многим испытаниям и искушениям жизни, — щекочу кончиком языка уздечку, — он постоянно рискует, он ведет скверную игру… Но это не значит, что сегодня твоя сперма будет проглочена. Хорошо?
Тянусь еще раз поцеловать головку, но семя уже извергается густой кипенной струей, заливая губя и подбородок.
— Я обожаю философию, — стонет эфиоп твою мать.




Данная страница нарушает авторские права?


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.009 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал