Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Часть вторая 6 страница




Во время отката Революции женщина пользовалась анархической свободой, но когда общество упорядочилось снова, она опять оказалась в тяжелой кабале. С феминистской точки зрения Франция опережала остальные страны; но, к несчастью для современной француженки, ее статус был определен во времена военной диктатуры; кодекс Наполеона, на целый век предрешивший ее судьбу, сильно задержал ее эмансипацию. Как все военные, Наполеон хочет видеть в женщине только мать; но как наследник буржуазной революции он не собирается разрушать структуры общества и давать матери преимущество перед супругой: он запрещает установление отцовства и жестко определяет положение матери–одиночки и внебрачного ребенка; но и замужней женщине материнское достоинство жизни не облегчает; феодальный парадокс продолжает существовать. Девушка и женщина не считаются гражданами, что лишает их права исполнять некоторые функции: занимать должность адвоката или принимать на себя опекунство. Однако незамужняя женщина пользуется всей полнотой гражданских прав, в то время как в браке сохраняется mundium. Женщине предписывается подчинение мужу; в случае супружеской измены он может добиться ее заключения под стражу и получить развод; если он убьет виновную на месте преступления, в глазах закона его вина простительна; в то же время на мужа может быть наложен штраф в том случае, если он приведет сожительницу в дом, где живет его семья, и только тогда жена может получить развод. Место жительства определяет мужчина, и прав на детей у него гораздо больше, чем у матери; и — если только женщина не руководит коммерческим предприятием — для того, чтобы она могла взять на себя обязательство, необходимо разрешение мужа.

В течение всего XIX века юриспруденция только усиливает строгости кодекса, в частности она лишает женщину всяких прав на отчуждение имущества. В 1826 году Реставрация ликвидирует развод; Учредительное собрание 1848 года отказывается восстановить его; положение о нем вновь появляется лишь в 1884 году — и то получить его очень трудно. А дело в том, что буржуазия в этот период сильна как никогда и в то же время понимает, какую–опасность несет в себе промышленная революция; власть буржуазии утверждается на весьма шаткой основе. Унаследованное от XVIII века свободомыслие не затрагивает семейной морали; она остается такой, как ее определяют в начале XIX века реакционные мыслители Жозеф де Местр и Бональд. Они обосновывают необходимость порядка божественной волей и требуют, чтобы в обществе существовала строгая иерархия; семья, неделимая социальная ячейка, представляется микрокосмом общества. «Мужчина для женщины — то же, что женщина для ребенка; или: власть для министра — то же, что министр для подданного», — говорит Бональд. В семье, определение которой Ле Плэ дает в середине века, соблюдается та же иерархия.



Огюст Конт тоже настаивает на иерархии полов, правда немного иначе; между полами существуют «кардинальные различия одновременно психического и морального свойства, которые во всех животных видах и особенно в роде человеческом решительно отделяют их друг от друга». Женственность — это что–то вроде «постоянного детства», не дающего женщине приблизиться к «идеальному типу представителя рода людского». Такая биологическая инфантильность проявляется в умственной слабости; этому живущему исключительно чувствами существу предназначена роль супруги и домашней хозяйки, она не может конкурировать с мужчиной — «ни руководящая деятельность, ни образование ей не пристало». Как и у Бональда, у Конта женщина заточается в семье, а руководит этим обществом в миниатюре отец, ибо женщина «неспособна ни на какое руководство, даже домашнее», она лишь следит за хозяйством и советует. Образование ее должно быть ограничено. «Женщины и пролетарии не могут и не должны становиться писателями, да они и не хотят этого», И Конт предрекает, что эволюция общества приведет к полному устранению женского труда вне семьи. Во второй части своего труда Конт под влиянием любви к Клотильде де Во превозносит женщину, делает ее почти божеством, эманацией великого существа; именно ей, согласно позитивистской религии, будет поклоняться народ в храме Человечества; но поклонения она заслуживает одним своим нравственным обликом; пока мужчина действует, она любит — в ее душе гораздо больше альтруизма, чем у него. Однако все это, с точки зрения позитивизма, не освобождает ее из семейного заточения; развод ей запрещен, а вдове желательно оставаться вдовой навсегда; у нее нет ни экономических, ни политических прав; она всего лишь супруга и воспитательница.



В более циничной манере Бальзак выражает тот же идеал. «Предназначение женщины и единственная ее слава — это/заставлять биться мужские сердца… — пишет он в «Физиологии брака». — Женщина — это собственность, приобретаемая по контракту; причем движимость, ибо владение не требует документального подтверждения; то есть, в сущности говоря, женщина — не что иное, как приложение к мужчине». Здесь писатель выступает рупором буржуазии, которая реагирует на вольнодумие XVIII века и угрожающие ей прогрессивные идеи удвоившим силу антифеминизмом. Блестяще показав в начале работы «физиология брака», что установление это, где нет места любви, неизбежно ведет женщину к адюльтеру, Бальзак увещевает супруга держать ее в полном подчинении, если только он хочет избежать

 

насмешек и позора. Надо закрыть ей путь к образованию и культуре, запретить все, что могло бы способствовать развитию индивидуальности, заставить носить неудобные одежды, предписать обескровливающую диету. Буржуазия в точности следует этой программе; кухня, хозяйство закрепощает женщин, нравственность их — под ревнивым наблюдением; их держат в рамках принятых правил хорошего тона, что пресекает любое стремление к независимости. В качестве компенсации их окружают почетом и изысканной вежливостью. «Замужняя женщина — это рабыня, которую надо уметь посадить на трон», — говорит Бальзак; в любых незначительных обстоятельствах мужчине положено пропускать женщин вперед, уступать им первые места; их не только не заставляют носить тяжести, как в примитивных обществах, — их старательно освобождают от всех трудных обязанностей и забот, а тем самым и от всякой ответственности. И все это — в надежде, что, одураченные и соблазненные легкой жизнью, они согласятся на роль матери и домохозяйки, которую им хотят навязать. И действительно, большая часть женщин из буржуазии капитулирует. Поскольку воспитание и паразитическое существование ставят их в зависимость от мужчины, они даже не решаются выдвигать какие–либо требования — те же, кто позволяет себе такую дерзость, не встречают почти никакого отклика. «Легче надеть на людей цепи, чем снять, если цепи приносят уважение», — сказал Бернард Шоу. Буржуазная женщина держится за свои цепи, потому что держится за классовые преимущества. Ей неустанно объясняют, и сама она знает, что женская эмансипация ослабила бы буржуазное общество; высвободившись из–под власти мужчины, она была бы обречена на труд; может, она и сожалеет, что ее права на частную собственность подчинены правам супруга, но она расстроилась бы куда больше, если бы эта самая частная собственность была уничтожена вовсе; она не чувствует никакой солидарности с женщинами из рабочего класса — она гораздо ближе к своему мужу, чем к работницам текстильной фабрики. Его интересы становятся ее интересами.

И все же это упорное сопротивление не может затормозить ход истории; наступление машинного производства наносит удар по земельной собственности, вызывает эмансипацию трудящихся классов и, соответственно, эмансипацию женщины. Любой социализм, вырывая женщину из семьи, способствует ее освобождению: Платон, мечтая об общинном строе, обещал женщинам такую же самостоятельность, какая была у женщин Спарты. Вместе с утопическим социализмом Сен–Симона, Фурье, Кабе рождается утопия «свободной женщины». Принадлежащая Сен–Симону идея всемирной ассоциации требует отмены всякого порабощения — и рабочих и женщин. Сен–Симон, а вслед за ним Леру, Пекёр, Карно настаивают на освобождении женщин, исходя из того, что они такие же люди, как и мужчины. К сожалению, к этому разумному положению ученики Сен–Симона не отнеслись с должным доверием. Утописты превозносят женщину за ее женственность, а это самый верный способ навредить ей. Под тем предлогом, что единица общества — это супружеская пара, отец Анфантен хочет каждому духовнику дать в пару женщину, чтобы получилась так называемая «пара священнослужителей»; от женщины–мессии он ждет пришествия лучших времен, а Спутники Женщины отплывают на Восток в поисках спасителя женского пола. Анфантен находится под влиянием Фурье, который путает освобождение женщины и реабилитацию плоти; Фурье требует, чтобы каждому человеку была предоставлена свобода следовать зову страстей; брак он хочет заменить любовью; он рассматривает женщину не саму по себе, а как возлюбленную. Кабе тоже обещает, что при икарийском коммунизме будет достигнуто равенство полов, хотя и допускает лишь ограниченное участие женщин в политической жизни. В действительности женщины в сенсимонистском движении занимают второстепенное место: одна только Клэр Базар, которая основала газету «Новая женщина», некоторое время продержавшуюся под ее руководством, играет весьма значительную роль. Вслед за этим изданием появляются и другие мелкие журналы, но требования их весьма робки; они больше добиваются образования для женщин, чем их эмансипации; именно к повышению уровня женского образования настойчиво стремится Карно, а вслед за ним и Легуве. Идея женщины–соратницы, женщины, возрождающей человечество, продержалась на протяжении всего XIX века; ее можно найти у Виктора Гюго. Но доктрины эти лишь дискредитировали дело женщины, так как вместо того, чтобы сблизить ее с мужчиной, они ее противопоставляют ему, признавая ее интуицию, чувство, но не разум. Дискредитировано это дело было и неумелостью тех, кто за него боролся. В 1848 году женщины основывают клубы, газеты; Эжени Нибуайе издает газету «Голос женщин», в которой сотрудничает Кабе. Женская делегация отправляется к парижской ратуше, чтобы требовать «прав женщин», но возвращается ни с чем. В 1849 году Жанна Декуэн предложила себя кандидатом в депутаты и развернула предвыборную кампанию, которая потонула в насмешках. Были осмеяны и движения «везувианок» и «блумеристок», расхаживавших в экстравагантных костюмах. Самые умные женщины эпохи остаются в стороне от этих движений; г–жа де Сталь борется скорее за свое собственное дело, чем за дело своих сестер; Жорж Санд требует права на свободную любовь, но отказывается сотрудничать в «Голосе женщин»; ее требования распространяются главным образом на сферу чувств. Флора Тристан верит, что искупление народа будет совершено женщиной; но она больше интересуется эмансипацией рабочего класса, чем эмансипацией своего пола. В то же время Даниэль Стерн и г–жа де Жирардэн присоединяются к феминистскому движению.

В целом реформистское движение, развивающееся на протяжении XIX века, благоприятствует феминизму, поскольку ищет справедливости в равенстве. Но есть и примечательное исключение — Прудон. Наверное, из–за своих крестьянских корней он бурно реагирует на сенсимонистский мистицизм; он остается сторонником мелкой собственности, а тем самым обрекает женщину на домашнее заточение. «Домохозяйка или куртизанка» — вот дилемма, перед которой он ее ставит. До сих пор нападки на феминизм исходили от консерваторов, которые столь же беспощадно боролись и с социализмом; в частности, «Шаривари» находил в этом неистощимый источник для шуток; Прудон же разрушает альянс феминизма и социализма; он протестует против банкета женщин–социалисток под председательством Леру и мечет громы и молнии в адрес Жанны Декуэн. В труде, озаглавленном «Справедливость», он утверждает, что женщина должна оставаться в подчинении у мужчины; только мужчину можно считать социальным индивидом; в супружеской паре нет места сотрудничеству, что предполагало бы равенство, это — союз; женщина — существо неполноценное рядом с мужчиной, во–первых, потому, что ее физическая сила составляет всего лишь Уз от мужской силы, а во–вторых, потому, что интеллектуально и морально она ниже его в той же пропорции; в целом ее ценность можно измерить формулой 2х2х2 против 3х3х3, что составляет 9/17 от ценности мужчины. Когда две женщины, г–жа Адам и г–жа д'Эрикур, ответили ему, одна решительно и твердо, другая — с не столь уместной экзальтацией, Прудон разразился опусом «Порнократия, или Женщина в современную эпоху». Между тем, как все антифеминисты, он горячо воспевает «настоящую женщину», рабу и зеркало мужчины; но при всем благоговении ему пришлось признать, что жизнь, которую он навязал собственной супруге, не сделала ее счастливой: письма г–жи Прудон — это одна нескончаемая жалоба.

Однако на ход событий теоретические прения влияния не оказывают — скорее они дают колеблющееся отображение того, что происходит. Женщина отвоевывает себе экономическую значимость, утраченную ею еще в доисторические времена, поскольку вырывается из дому и, работая на заводе, по–новому принимает участие в производстве. Такой переворот становится возможным благодаря машине, ибо разница в физической силе между работниками мужского и женского пола в огромном большинстве случаев нивелируется. Поскольку резкий скачок промышленности требует гораздо больше рабочих рук, чем могут предложить работники мужского пола, привлечение женщин делается необходимым. Это и есть та великая революция, которая в XIX веке преображает участь женщины и открывает перед ней новую эру. Маркс и Энгельс по достоинству оценивают значение этой революции и обещают, что освобождение пролетариата принесет с собой и освобождение женщин. И действительно, «у женщины и рабочего есть нечто общее — они оба принадлежат к числу угнетаемых», — говорит Бебель. И оба они освободятся из–под гнета благодаря тому значению, которое в результате технической революции приобретет их производительный труд. Энгельс показывает, что судьба женщины тесно связана с историей частной собственности; в результате какой–то катастрофы патриархат пришел на смену материнскому праву и подчинил женщину вотчине; промышленная революция представляет собой противоположность былого краха и приведет к эмансипации женщин. Он пишет; «Освобождение женщины станет возможным только тогда, когда она сможет в крупном общественном масштабе участвовать в производстве, а работа по дому будет занимать ее лишь в незначительной мере. А это сделалось возможным только благодаря современной крупной промышленности, которая не только допускает женский труд в больших размерах, но и прямо требует его…»

В начале XIX века женщина подвергалась более постыдной эксплуатации, чем работники противоположного пола. Надомная работа представляла собой то, что англичане называют «sweating system» («потогонная система»); несмотря на непрерывный труд, работница зарабатывала недостаточно, чтобы обеспечить себя всем необходимым. Жюль Симон в книге «Работница» и даже консерватор Леруа–Больё в работе «Женский труд в XIX веке», опубликованной в 1873 году, обличают чудовищные злоупотребления; так, последний заявляет, что двести тысяч француженокработниц не зарабатывают и пятидесяти сантимов в день. Понятно, что они стремятся перейти на мануфактуры; впрочем, вскоре за пределами цехов останутся лишь ремесла швеи, прачки да прислуги — рабские ремесла с голодным жалованьем; даже плетение кружев, трикотажное производство и т. п. захвачены заводом; зато существует массовый спрос на рабочую силу в хлопковой, шерстяной и шелковой отраслях; больше всего женщин используют в прядильных и ткацких цехах. Часто хозяева предпочитают их мужчинам, «Они лучше работают за меньшую плату». Эта циничная формула проливает свет на драматизм женского труда. Ведь только через труд женщина обрела свое человеческое достоинство, но борьба была исключительно тяжелой и долгой. Прядильщицы и ткачихи работают в никуда не годных гигиенических условиях. «В Лионе, — пишет Бланки, — в басонных цехах некоторые женщины вынуждены работать, почти повиснув на ремнях, одновременно действуя ногами и руками». В 1831 году работницам шелковой промышленности приходилось работать летом с трех до одиннадцати часов вечера либо по семнадцать часов в день, «часто во вредных для здоровья цехах, куда никогда не проникают солнечные лучи, — говорит Норбер Трюкэн. — Половина этих девушек заболевают чахоткой, еще не закончив обучение. Когда они жалуются, их обвиняют в притворстве»1. «Чтобы выжать их до конца, они прибегают к самым возмутительным средствам — нужде и голоду», — говорит анонимный автор «Правды о лионских событиях». Случается, что женщины совмещают сельскохозяйственный труд с работой на заводе. Их цинично эксплуатируют. В одном из примечаний к «Капиталу» Маркс рассказывает; «Г–н N, фабрикант, поведал мне, что для работы на механических ткацких станках он нанимает исключительно женщин, причем отдает предпочтение замужним, а среди них — тем, кому нужно содержать большую семью, потому что они гораздо осмотрительнее и послушнее, чем незамужние, и вынуждены работать до изнеможения, чтобы обеспечить своих домашних необходимыми средствами. Именно так, — добавляет Маркс, — чистые свойства женщины обращаются ей во вред, а все нравственные и уязвимые стороны ее натуры превращаются в орудие порабощения и источник страдания». Резюмируя «Капитал» и комментируя Бебеля, Ж. Дервиль пишет: «Роскошный зверек или вьючное животное — вот что представляет собой женщина сегодня, и практически ничего более. Ее содержит мужчина, если она не работает, и опять–таки он же содержит ее, если она убивается над работой». Положение рабочих–женщин было настолько плачевным, что Сисмонди и Бланки стали требовать недопущения женщин в цеха. Причина этого частично состоит в том, что женщины поначалу не умели защищаться и не смогли организоваться в профсоюз. Женские объединения возникают в 1848 году, но первоначально это были только производственные объединения. Движение это продвигалось вперед крайне медленно, что видно из следующих цифр: в 1905 году среди 781 392 членов профсоюза насчитывалось 69 405 женщин; в 1908 году среди 957 120 членов профсоюза насчитывалось 88 906 женщин; в 1912 году среди 1 064 413 членов профсоюза насчитывалось 92 336 женщин; в 1920 году на 1 580 967 трудящихся приходилось 239 016 рабочих и служащих женщин — членов профсоюза, а среди женщин, занятых в сельском хозяйстве, — всего 36 193 члена профсоюза на 1 083 957, то есть всего 292 000 женщин — членов профсоюза при общем числе трудящихся, состоящих в профсоюзе, 3 076 585. Они остались безоружными перед лицом открывающихся перед ними новых возможностей из–за традиционной привычки к смирению и подчинению, из–за недостатка солидарности и коллективной сознательности.

В результате такого поведения женский труд долго оставался нерегламентированным. Вмешательства закона пришлось ждать до 1874 года; да и то, несмотря на проведенные в период Империи кампании, только два положения в нем касаются женщин; одно из них запрещает использовать труд несовершеннолетних в воскресные и праздничные дни; их рабочий день ограничен двенадцатью часами; что касается женщин старше двадцати одного года, то им всего лишь не разрешают подземные работы в шахтах и каменоломнях. Первая хартия женского труда датируется 2 ноября 1892 года; она запрещает ночную работу и ограничивает рабочий день на заводе; однако остается множество путей обойти ее. В 1900 году рабочий день ограничивается десятью часами; в 1905 году еженедельный выходной становится обязательным; в 1907 году трудящиеся женщины получают право свободно распоряжаться своим заработком; в 1909 году вводится гарантированный оплаченный отпуск для рожениц; в 1911 году положения 1892 года принимаются к неукоснительному исполнению; в 1913 году разрабатывается порядок предоставления отдыха женщинам до и после родов и запрещается использование их на опасных и утомительных работах. Понемногу складывается социальное законодательство и женский труд получает гарантию соблюдения гигиены: закон требует стульев для продавщиЦг запрещается долгое стояние у внешних витрин и т. д. Международное бюро труда способствовало заключению международных конвенций относительно санитарных условий женского труда, предоставления отпусков

по беременности и т. д.

Вторым следствием смиренной пассивности работниц были заработки, которыми им приходилось довольствоваться. Почему заработная плата для женщин была установлена на таком низком уровне — это феномен, объяснявшийся по–разному и обязанный своим возникновением целому ряду факторов. Сказать, что у женщин меньше потребностей, чем у мужчин, недостаточно — это годится лишь как последующее оправдание. Скорее женщины, как мы уже видели, не сумели защитить себя от эксплуататоров; им предстояло столкнуться с конкуренцией тюрем, которые выбрасывали на рынок продукцию, произведенную без затрат на рабочую силу; конкурировали они и друг с другом. Кроме того, следует заметить, что освободиться с помощью работы женщина стремится в недрах общества, где сохраняется общность имущества супругов; связанная с домом отца или мужа, она чаще всего довольствуется тем, что вносит свой вклад в хозяйство, она работает вне семьи, но для семьи; а поскольку для работницы речь не идет о том, чтобы удовлетворить все свои потребности, ей приходится соглашаться на вознаграждение, значительно уступающее тому, что требует мужчина. И если значительное число женщин соглашается на пониженную заработную плату, вся женская зарплата в целом, естественно, выравнивается по этому, наиболее

выгодному для нанимателя, уровню.

Во Франции, по данным опроса, проведенного в 1889—1893 годах, за равный с мужчиной рабочий день работница получала лишь половину того, что платили мужчине. По данным опроса 1908 года, самая высокая почасовая плата надомным работницам не превышала двадцати сантимов в час и доходила до пяти сантимов; при такой эксплуатации женщине невозможно было жить, не прося милостыню или не имея покровителя. В Америке в 1919 году женщина получает лишь половину мужского заработка. Приблизительно в тот же период за одинаковое количество угля, извлеченного из германских шахт, женщине платили примерно на 25 процентов меньше, чем мужчине. Между 1911 и 1943 годами женская заработная плата во Франции росла немного быстрее, чем мужская, но все равно осталась значительно ниже ее.

Наниматели стали охотно принимать на работу женщин, поскольку они соглашались на низкую зарплату, а это вызвало сопротивление со стороны трудящихся мужского пола. Между делом пролетариата и делом женщин не было столь непосредственной солидарности, как это утверждали Бебель и Энгельс. Возникла примерно та же проблема, что и в США в связи с черной рабочей силой. Наиболее угнетаемые меньшинства какого–либо общества охотно используются угнетателями как оружие против основной массы того класса, к которому они принадлежат; тем самым первоначально они выступают как враги, и требуется более глубокое осознание ситуации, чтобы интересы черных и белых, работниц и рабочих не противопоставлялись друг другу, а сочетались бы. Вполне понятно, что трудящиеся мужского пола восприняли поначалу эту дешевую конкуренцию как страшную угрозу и отнеслись к ней враждебно. Только когда женщины были вовлечены в профсоюзную деятельность, они смогли защищать свои собственные интересы, не опасаясь поставить под удар интересы рабочего класса в целом.

Несмотря на все эти трудности, женский труд продолжал развиваться. В 1900 году во Франции еще насчитывалось 900 000 надомных работниц, изготовляющих одежду, изделия из кожи, погребальные венки, сумки, поделки из стекла, предметы роскоши; но число их значительно сократилось. В 1906 году 42 процента женщин трудоспособного возраста (от восемнадцати до шестидесяти лет) были заняты в сельском хозяйстве, промышленности, торговле, работали в банках, страховых компаниях, конторах, имели свободные профессии. Движение это было ускорено во всем мире кризисом рабочей силы 1914—1918 годов и аналогичным кризисом во время второй мировой войны. Мелкая и средняя буржуазия решилась влиться в это движение, и женщины стали осваивать также и свободные профессии. Согласно одной из последних переписей довоенного времени, во Франции работают 42 процента от общего числа женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, в Финляндии — 37, в Германии — 34,2, в Индии — 27,7, в Англии — 26,9, в Нидерландах — 19,2, в США — 17,7 процента. Однако во Франции и Индии столь высокие показатели вызваны большим удельным весом сельского труда. Если исключить крестьянство, во Франции в 1940 году насчитывается примерно 500 000 женщин, возглавляющих предприятия, миллион служащих, два миллиона рабочих, полтора миллиона единоличниц или безработных. Среди рабочих Насчитывается 650 000 надомниц; 1 200 000 заняты в перерабатывающих отраслях, 440 000 из них — в текстильной промышленности, 315 000 — на швейных предприятиях, 380 000 работают швеями на дому. По торговле, свободным профессиям, сфере обслуживания показатели во Франции, Англии и США примерно совпадают.

Одна из основных проблем, возникающих в связи с женским вопросом, — это, как мы видели, проблема совмещения воспроизводящей роли женщин и ее производительного труда. В ранний исторический период глубинной причиной того, что на долю женщины выпала домашняя работа, а участвовать в построении мира ей было запрещено, была ее подчиненность функции продления рода. Цикличность периодов течки и брачных сезонов у самок животных обеспечивает им экономию сил; у женщин же, напротив, с момента наступления половой зрелости и до климакса способность к деторождению не ограничена природой. В некоторых цивилизациях ранние браки запрещены; известны индейские племена, где требуется, чтобы женщинам был обеспечен хотя бы двухлетний отдых между родами; но в целом на протяжении многих веков женская плодовитость никак не регулировалась. Еще во времена античности1 применялись противозачаточные средства, обычно предназначенные для женщин: микстуры, свечи, вагинальные тампоны; но они оставались секретом проституток и врачей; может быть, секретом этим владели римлянки периода упадка, которых сатирики упрекали за бесплодие. Средневековье же об этом ничего не знало; никаких следов подобных секретов вплоть до XVIII века. Для целого ряда женщин жизнь в эти времена представляла собой непрерывную череду беременностей; даже женщины легкого поведения расплачивались за свободу любви беспрестанным материнством. Правда, в определенные эпохи человечество ощущало потребность в сокращении численности населения; но в то же время нации боялись ослабеть; в эпохи кризисов и нищеты снижение уровня рождаемости достигалось установлением более позднего брачного возраста. Как правило же, люди женились молодыми и имели столько детей, сколько могла выносить женщина; и только детская смертность сокращала численность живых детей. Уже в XVII веке аббат де Пюр2 протестует против «любовной водянки», на которую осуждены женщины; 1 «Самое древнее из известных упоминаний о противозачаточных средствах — это египетский папирус второго тысячелетия до нашей эры, рекомендующий вагинальное применение странной смеси, состоящей из экскрементов крокодила, меда, едкого натра и некоей клейкой субстанции» (P. Aries. Histoire des populations françaises). Персидские средневековые врачи знали тридцать один рецепт, из которых только девять относились к мужчине. Соранос в эпоху Адриана объясняет, что в момент эякуляции женщина, не желающая иметь детей, должна «задержать дыхание, немного податься всем телом назад, чтобы сперма не могла попасть в os uteri (в матку), потом сразу встать на корточки и вытолкнуть все из себя».

а г–жа де Севинье советует дочери избегать слишком частых беременностей. Однако мальтузианская тенденция получает развитие во Франции лишь в XVtII веке. Сначала обеспеченные слои общества, а потом и все население признают разумным соотносить количество детей с возможностями родителей — и тогда в обиходе начинают появляться противозачаточные средства. В 1778 году демограф Моро пишет; «Не только богатые женщины видят в продлении рода устаревшую попытку ввести их в заблуждение; зловещие секреты, во всем животном мире ведомые одному лишь человеку, уже проникли в деревню; природу обманывают даже в деревнях». Практика coitus interruptus (прерванного сношения) распространяется сначала в буржуазной среде, а потом и среди сельского населения и рабочих; презерватив, ранее существовавший в качестве антивенерического средства, становится противозачаточным средством, которое получает особенно широкое распространение после открытия вулканизации в 1840 году!. В англосаксонских странах birth control (контроль за рождаемостью) разрешен официально и найдено множество способов разграничить две ранее неделимые функции — сексуальную и воспроизводящую. Когда в трудах венских медиков был в точности установлен механизм зачатия и благоприятствующие тому условия, в них же были подсказаны пути, как этого избежать. Во Франции пропаганда противозачаточных средств и продажа пессариев, вагинальных тампонов и т. д. запрещены, но это не мешает широкому распространению birth control, Что же касается аборта, он нигде не был официально разрешен законом. Римское право не оказывало специального покровительства внутриутробной жизни; nasciturus (зародыш) оно рассматривало не как человеческое существо, а как часть материнского тела: «Partus antequam edatur mulieris portio est vel viscerum»2. В период упадка Римской империи аборт считался в порядке вещей и законодательная власть, даже стремясь повысить рождаемость, не решилась его запретить. Если женщина отказывалась рожать вопреки воле мужа, он мог привлечь ее к ответственности — но вина ее состояла в непослушании. В целом в восточной и греко–римской цивилизации аборт допускался законом.

Отношение морали к этому вопросу было в корне пересмотрено с наступлением христианства, которое наделило зародыш душой; в таком случае аборт принимает характер преступления против самого плода, «Любая женщина, поступающая так, чтобы не смочь родить столько детей, сколько она могла бы, столько же


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.015 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал