Студопедия

Главная страница Случайная страница

Разделы сайта

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






С) универсальный аспект герменевтики






В наших размышлениях мы руководствовались тем, что язык — это среда, в которой объединяются, или, вернее, предстают в своей исконной сопринадлежности «Я» и мир. Мы показали также, что по сравнению с диалектическим опосредованием понятия эта спекулятивная среда языка предстает как некое конечное свершение. Во всех разобранных случаях, в языке разговора, как и в языке поэзии, а также и в языке толкования, спекулятивная структура языка явила себя не как отображение неизменно-данного, но как обретение-языка, в котором возвещает о себе вся целостность смысла. Именно это и приблизило нас к античной диалектике, поскольку и в ней также имела место не методическая активность субъекта, но деяние самого дела, «претерпеваемое» мышлением. Это деяние самого дела и есть собственно диалектическое движение, которое охватывает собой говорящих. Мы отыскали его субъективный рефлекс в процессе речения. Мы понимаем теперь, что все это — деяние самого дела, обретение-языка смыслом — указывает на некую универсально-онтологическую структуру, а именно на основополагающее строение (Grundverfassung) всего того, на что вообще может быть направлено понимание. Бытие, которое может быть понято, есть язык. Герменевтический феномен как бы отбрасывает здесь свою собственную универсальность на бытийное устроение понятого, определяя это последнее в качестве языка

в универсальном смысле, на свое собственное отношение к сущему в качестве интерпретации. Поэтому мы говорим не только о языке искусства, но также и о языке природы, и вообще о некоем языке, на котором говорят вещи.

Выше мы уже отмечали специфическую запутанность отношений между познанием природы и филологией, характеризующую начальный период современной науки [см. с. 229, 290]. Теперь мы доходим как бы до ее оснований. То, что может быть понято, есть язык. Это значит: оно таково, что оно само, из себя самого, представляет себя пониманию. Спекулятивная структура языка подтверждается также и с этой стороны. Обретение-языка не значит: обретение некоего второго бытия. То, чем представляется нечто, относится, напротив, к его собственному бытию. Во всем том, что есть язык, речь идет, следовательно, о спекулятивном единстве: здесь различается то, что есть нечто, и то, чем оно представляется, — различение, однако и вместе с тем, которого как раз не должно быть.

Спекулятивный способ бытия языка раскрывает тем самым свое универсальное онтологическое значение. То, что обретает язык, есть, конечно, нечто иное, чем само сказанное слово. Однако слово является словом лишь благодаря тому, что в нем обретает язык. Оно в своем собственном чувственном бытии существует лишь затем, чтобы снять себя в сказанном. И наоборот, то, что обретает язык, не есть какая-то безъязыковая пред-данность, но получает в слове свою определенность.

Мы понимаем теперь, что в критике эстетического, как и в критике исторического сознания, с которой мы начали наш анализ герменевтического опыта, мы и имели в виду именно это спекулятивное движение. Бытие произведения искусства не есть бытие-в-себе, от которого отличается его вос-произведение или случайность его явления, — лишь во вторичном тематизировании обоих этих моментов дело вообще доходит до подобного «эстетического различения». Точно так же то, что идет навстречу нашему познанию из предания или как предание — исторически или филологически, — значение какого-либо события или смысл какого-либо текста не есть устойчивый, в-себе-сущий предмет, который требуется лишь опознать в качестве такового; также и историческое сознание в действительности включает в себя опосредование прошлого и настоящего. После того, далее, как мы познали язык в качестве универсальной среды такого опосредования, наша постановка вопроса от своего конкретного исходного пункта -критики эстетического и исторического сознания, а также

герменевтики, которая должна быть поставлена на их место, — дошла, расширившись, до универсальной перспективы спрашивания. Ведь языковым и потому понятным является человеческое отношение к миру вообще и в принципе. Поэтому, как мы видели, герменевтика представляет собой универсальный аспект философии, а не просто методологический базис так называемых наук о духе.

Из среды языка опредмечивающие методы познания природы и понятие в-себе-бытия, соответствующее намерениям всякого познания, предстали перед нами как результат определенной абстракции. Выделенная путем рефлексии из исконного отношения к миру — отношения, данного в языковой устроенности нашего опыта мира, — она стремится обрести достоверность в сущем путем методической организации познания этого сущего. Вполне последовательно она объявляет еретическим любое знание, которое не допускает подобного удостоверения и потому не может служить возрастанию господства над сущим. Мы же, напротив, стремились освободить способ бытия искусства и истории, а также тот опыт, который им соответствует, от онтологического предрассудка, присущего идеалу научной объективности, — что перед лицом опыта искусства и истории привело нас к некоей универсальной герменевтике, соответствующей всеобщему отношению человека к миру. Если мы формулировали идею этой универсальной герменевтики, исходя из понятия языка, то это должно было не только оградить нас от ложного методологизма, подчинившего себе понятие объективности в науках о духе, — но мы стремились также избежать идеалистического спиритуализма некоей метафизики бесконечности в стиле Гегеля. Основной герменевтический опыт раскрылся нам не просто в напряжении между чуждостью и близостью, недоразумением и пониманием, — напряжении, определявшем шлейермахеровский проект герменевтики. Скорее мы пришли в итоге к тому, что сам Шлейермахер, с его учением о дивинаторном совершенстве понимания, принадлежит к кругу близких Гегелю мыслителей. Исходя из языкового характера понимания, мы, напротив, подчеркиваем конечность языкового свершения, в котором каждый раз конкретизируется понимание. Язык, на котором говорят вещи, — какого бы рода ни были эти вещи в каждом данному случае, — не есть λ ό γ ο ς ο υ σ ί α ς и не завершается в самосозерцании некоего бесконечного интеллекта, но это есть язык, воспринимаемый нашей конечно-исторической сущностью. Это относится к языку, на котором говорят тексты предания, и потому перед нами встала задача подлинно исто-

рической герменевтики. Это относится к опыту искусства точно так же, как и к опыту истории, — больше того: сами понятия «искусство» и «история» суть формы восприятия, вычленяющиеся из исконного универсального способа бытования герменевтического бытия в качестве форм герменевтического опыта.

Ясно, что это не какое-то специфическое определение произведения искусства: обладать бытием в представлении, и точно так же не какая-то специфика бытия истории: быть понимаемым в своем значении. Представлять-самое-себя и быть-понимаемым — это не только связано друг с другом, так что одно переходит в другое и произведение искусства есть нечто единое с историей оказанных им воздействий, а исторически пере-данное с тем настоящим, в котором оно понимается, — но спекулятивно, отличая себя от себя самого, язык, высказывающий смысл, есть не только искусство и история, но все сущее, поскольку оно может быть понято. Спекулятивная устроенность бытия, лежащая в основе герменевтики, столь же универсальна, как разум и язык.

Онтологический оборот, который приняла наша герменевтическая постановка вопроса, приближает нас к некоему метафизическому понятию, которое мы можем сделать плодотворным, лишь обратившись к его истокам. Как известно, понятие прекрасного, которое в XVIII столетии вынуждено было разделить центральное место в рамках эстетической проблематики с понятием возвышенного, а в XIX веке было полностью элиминировано эстетической критикой классицизма, — было когда-то универсальным метафизическим понятием и обладало в метафизике, то есть во всеобщем учении о бытии, такой функцией, которая отнюдь не ограничивалась эстетическим в узком смысле слова. Нам предстоит увидеть, что это старое понятие прекрасного может пойти на пользу также и той всеобъемлющей герменевтике, к какой привела нас критика методоло-гизма наук о духе.

Уже анализ значения этого слова показывает близкое сродство понятия прекрасного с нашей собственной постановкой вопроса. То, что мы именуем прекрасным по-немецки — schö n, по-гречески называется κ α λ ό ν. Хотя в немецком языке и нет полного соответствия этому слову, даже если мы привлечем к делу латинское pulchrum, посредничающее между ними, однако греческая мысль оказала все же определенное воздействие на формирование немецкого слова, так что существенные моменты значений обоих слов совпадают. Так, мы говорим, к примеру: «изящ-

ные» (букв.: «прекрасные») искусства. С помощью этого уточнения — «прекрасные» — мы отличаем их от того, что мы называем техникой, то есть от «механических» искусств, изготовляющих полезное. Сходным образом обстоит дело с такими сочетаниями слов, как: изящные нравы, изящная литература, духовное изящество и т. д. (букв.: прекрасные нравы и т. д.). Во всех этих оборотах «прекрасное», подобно греческому κ α λ ό ν, противополагается понятию χ ρ ή σ ί μ ο ν (полезное). Все то, что не принадлежит к жизненной необходимости, но относится к «как» жизни, к ε υ ζ η ν, — все то, следовательно, что греки понимали под словом «пайдейя», называется κ α λ ό ν. Прекрасны такие вещи, ценность которых сама по себе очевидна. Невозможно ставить вопрос о цели, которой они служат. Они превосходны сами по себе (δ ι 'α ΰ τ ό α ί ρ ε τ ό ν), а не как полезное, не ради чего-то иного. Таким образом, уже само употребление этого слова показывает повышенный бытийный ранг того, что называется κ α λ ό ν.

Однако и самая обычная противоположность, определяющая понятие прекрасного, его противоположность понятию безобразного (α ί σ χ ρ ό ν), указывает в том же направлении. Α ί σ χ ρ ο ν (безобразно) то, что не выдерживает взгляда. Прекрасно же то, что позволяет себя увидеть, «видное» в широком смысле слова. Также и в немецком языке «видное» (Ansehnlich) является выражением для чего-то большого (Grö ß e). И в самом деле, слово «прекрасное» -и в греческом и в немецком — всегда нуждается для своего применения в известной значительности, внушительной заметности. Если связь прекрасного с «видным» указывает на всю сферу приличного, нравственного, то эта сфера сближается тем самым с понятийной артикуляцией, данной в противоположности прекрасного и полезного (χ ρ ή σ ί μ ο ν).

Понятие прекрасного оказывается поэтому теснейшим образом связанным с понятием блага (ά ν α υ ό ν), поскольку оно, как то, что должно быть выбрано ради него самого, как цель, подчиняет себе все остальное как полезное средство. Ведь то, что прекрасно, не рассматривается нами как средство для чего-то иного.

Так, у Платона мы находим тесное сплетение, а нередко и взаимозаменяемость идеи блага и идеи прекрасного. И то и другое превышает все обусловленное и множественное: в конце пути, идущего через многообразные проявления прекрасного, прекрасное «в себе» открывается любящей душе как единое, единообразное, безмерное («Пир») — точно так же, как и идея блага, возвышающаяся над всем обусловленным и множественным, всем тем, что является

благим лишь в каком-то определенном отношении («Государство»). Прекрасное «в себе» являет себя точно так же превышающим все сущее, как и благое «в себе» (έ π έ κ ε ι ν α). Порядок сущего, ориентированный на единое благо, совпадает, следовательно, с порядком прекрасного. Путь любви, которому учит Диотима, ведет от прекрасных тел к прекрасным душам, от них — к прекрасным нравам и обычаям, законам и, наконец, к наукам (например, к прекрасным отношениям чисел, известных математике), к этому

ч Ч^

«широкому морю прекрасных речей», и дальше, за пределы всего этого. Можно, конечно, спросить себя, действительно ли выход из сферы чувственно видимого в «интеллигибельное» означает дифференциацию и усиление красоты прекрасного, а не просто дифференициацию того сущего, которое является прекрасным. Однако Платон, очевидным образом, имеет в виду, что телеологический порядок бытия есть также порядок красоты и что красота являет себя в интеллигибельной области яснее и чище, чем в сфере видимого, омраченного несоразмерностью и несовершенством. Подобно этому и средневековая философия теснейшим образом связывала понятие прекрасного с понятием блага — так тесно, что одно классическое место у Аристотеля, относящееся к понятию κ α λ ό ν, было недоступно для средних веков, поскольку переводчик передал слово κ α λ ό ν просто-напросто как bonum (благо) 36.

Основой этой тесной сплетенности идеи прекрасного с идеей телеологического порядка бытия является пифа-горейско-платоническое понятие меры. Платон определяет прекрасное с помощью таких понятий, как мера, соразмерность, пропорциональность; Аристотель в качестве моментов (ε ί δ η) порядка (τ ά ξ ι ς) прекрасного называет правильную пропорциональность (σ υ μ μ ε τ ρ ί α) и определенность (ώ ρ ι σ μ ε ν ο ν) и находит их образцовое выражение в математике. Тесная связь между математическим сущностным порядком прекрасного и небесным порядком означает, далее, что космос, прообраз всякой видимой упорядоченности, является вместе с тем высочайшим примером красоты в сфере видимого. Соразмерность, симметрия -решающее условие всего прекрасного.

Как мы видим, подобное определение прекрасного является универсально онтологическим. Здесь нет противоположности между природой и искусством. Это, естественно, означает, что как раз с точки зрения красоты превосходство природы не подлежит сомнению. В рамках целостного образа, который являет собою порядок природы, искусство может, конечно, отыскивать возможности художественного

из-ображения и тем самым совершенствовать прекрасную природу бытийного порядка. Однако это ни в коем случае не значит, что «красота» прежде всего и в первую очередь встречается нам в искусстве. До тех пор пока порядок сущего понимается как сам по себе божественный или как творение Бога — а это последнее имело силу вплоть до XVIII века включительно, — до тех пор и исключительный случай искусства может быть понят лишь в перспективе этого бытийного порядка. Выше мы показали, каким образом лишь в XIX столетии эстетическая проблематика переместилась на точку зрения искусства. Мы видим теперь, что в основе этого лежит метафизический процесс. Онтологически подобное смещение предполагает некую, мыслимую без-образной, или управляемую механическими законами бытийную массу. Искусная человеческая мысль, создающая полезное путем механического конструирования, начинает в итоге рассматривать все прекрасное по образцу этих созданий своего собственного духа.

Этому соответствует и то, что, лишь столкнувшись с границами механической конструируемости сущего, современная наука вынуждена была вспомнить о самостоятельной бытийной валентности «образа» и потому вносит теперь идею образа, «гештальта», в качестве супплемен-тарного познавательного принципа в объяснение природы — прежде всего живой природы (биология, психология). Она вовсе не отказывается тем самым от своих принципиальных установок, она лишь пытается достичь своей цели — овладения сущим — более утонченным способом. Это следует особо подчеркнуть в противоположность мнению таких ученых, как, скажем, Икскюль. Вместе с тем за своими собственными пределами, по ту сторону осуществляемого ею овладения природой, наука вполне допускает красоту природы и красоту искусства, служащую некоему незаинтересованному наслаждению. Выше мы описали переворачивание отношений между прекрасным в природе и в искусстве как такой процесс, в силу которого природно-прекрасное до такой степени утрачивает в итоге свое превосходство, что его начинают мыслить как некий рефлекс духа. Мы могли бы добавить, что само понятие «природа» получает отпечаток, присущий ему со времен Руссо, лишь благодаря отблеску, отбрасываемому на него понятием искусства. Оно превращается в полемическое понятие, в «другое» духа, в «не-Я», и в качестве такового полностью утрачивает то универсальное онтологическое достоинство, которое было свойственно когда-то космосу, понимаемому как порядок прекрасных вещей.

Никто, разумеется, не будет всерьез думать о том, чтобы просто-напросто отменить этот процесс и попытаться, к примеру, восстановить метафизический ранг прекрасного в том виде, в каком мы находим его в греческой философии, реставрировав, скажем, последнюю форму этой традиции, эстетику совершенства XVIII столетия. Сколь бы неудовлетворительным ни предстал перед нами проложенный Кантом в новой эстетике путь развития, ведущий к субъективизму, Кант тем не менее вполне убедительно показал несостоятельность эстетического рационализма. Все дело в том, однако, что неправильно основывать метафизику прекрасного исключительно на онтологии меры и телеологическом порядке бытия, на которых в конечном счете и покоится классицистская видимость рационалистической эстетики «правил». Метафизика прекрасного не совпадает в действительности с подобным использованием эстетического рационализма. Возврат к Платону позволяет скорее познать совсем иную сторону в феномене прекрасного; именно она и интересна для нас с точки зрения нашей герменевтической постановки вопроса.

Сколь бы тесно ни связывал Платон идею прекрасного с идеей блага, он тем не менее усматривает также и некое различие между обеими, и это различие заключает в себе своеобразное преимущество прекрасного. Мы видели, что неуловимость блага находит подлинное соответствие в прекрасном, то есть в соразмерности сущего и принадлежащей к ней открытости (α λ ή θ ε ι α), поскольку прекрасное тоже в конечном счете является чем-то огромным и все-превышающим. Наряду с этим, однако, Платон может сказать, что при попытке уловить само благо оно переносится в прекрасное 37. Прекрасное, следовательно, отличается от совершенно неуловимого блага тем, что оно скорее может быть уловлено. К его сущности относится то, что оно себя являет. В поисках блага показывает себя прекрасное. В этом его отличие для человеческой души. То, что являет себя в совершенном образе, притягивает к себе любовное стремление. Прекрасное непосредственно к себе располагает, тогда как прочие образцы человеческой добродетели лишь с трудом могут быть распознаны в мутной среде явлений, поскольку они как бы не обладают собственным светом, так что мы весьма часто подпадаем под власть разного рода ложных подражаний и видимостей добродетели. С прекрасным дело обстоит иначе. Оно само несет в себе свой блеск и ясность, так что нас не соблазняют здесь искаженные отображения. Ведь «только одной красоте выпало на долю быть наиболее зримой έ κ φ α ν έ σ τ α τ ο ν

(букв.: вы-являющей-себя, вы-светляющей-себя; Hervorleuchtendes) и привлекательной» 38.

Таким образом, в этой апагогической функции прекрасного, незабываемо показанной Платоном, становится видимым некий онтологический структурный момент прекрасного, а тем самым и некая универсальная структура самого бытия. Безусловно, отличительная черта прекрасного по сравнению с благом — то, что оно являет себя из себя самого, делает себя непосредственно оче-видным в своем бытии. Оно обладает, следовательно, важнейшей онтологической функцией, какая вообще может быть, — функцией посредничества между идеей и явлением. Здесь скрывается сама метафизическая суть платонизма. Она сгущается в понятие причастности (μ ε φ ε ξ ι ς) и касается как отношения явления к идее, так и отношения идей друг к другу. Как показывает «Федр», отнюдь не случайно, что Платон особенно охотно демонстрирует это весьма спорное отношение причастности на примере прекрасного. Идея прекрасного действительно присутствует в прекрасных вещах полностью и нераздельно. Пример прекрасного позволяет поэтому показать со всей ясностью «парусию» эйдоса, которую имеет в виду Платон, и перед лицом логических трудностей, связанных с причастностью «становления» к «бытию», призвать на помощь фактическую очевидность. «Присутствие» убедительнейшим образом принадлежит к самому бытию прекрасного. Красоту можно, конечно, и со всей решительностью воспринимать как отблеск чего-то неземного — присутствует она все-таки в видимом. Что она действительно остается при этом чем-то иным, сущностью иного порядка, сказывается в способе ее явления. Она внезапно по-является, вспыхивает и так же внезапно, неожиданно, без переходов исчезает вновь. Если приходится говорить вместе с Платоном о зиянии (χ ω ρ ι σ μ ό ς) между чувственным и идеальным, то: вот оно здесь, это зияние, и вместе с тем вот оно уже и закрыто.

Прекрасное не просто являет себя в том, что есть «здесь» чувственно-видимым образом, но это последнее, собственно, и есть «здесь», то есть выделяет себя как нечто единое из всего остального, именно потому, что прекрасное являет себя в нем. Прекрасное есть действительно «наиболее зримое», вы-светляющее-себя из себя самого (τ ο έ κ φ α ν έ σ τ α τ ο ν). Резкая граница между прекрасным и тем, что к нему не причастно, относится, впрочем, к давно проверенным феноменологическим данным. Так, уже Аристотель говорит о «делах, выполненных в совершенстве», что к ним нельзя «ни убавить, ни прибавить» 39: едва уловимая

середина между избытком и недостатком, точность соотношений меры принадлежит к исконнейшим существенным моментам прекрасного. Вспомним хотя бы хрупкость звуковых гармоний, из которых строится музыка.

«Вы-свечивание», «вы-явление» есть, таким образом, не только одно из свойств того, что прекрасно, но составляет его собственную сущность. Отличительное свойство прекрасного: непосредственно притягивать к себе влечение человеческой души — основано на способе его бытия. Соразмерность сущего не просто позволяет ему быть тем, что оно есть, но и позволяет ему явить себя как в-себе-изме-ренное, гармоническое целое. Это та открытость (α λ ή θ ε ι α), о которой Платон говорит в «Филебе» и которая относится к сущности прекрасного 40. Красота — это не просто симметрия, но само по-явление-на-свет (Vorschein), которое на ней основано. Она относится к роду светящего. Светить (scheinen), однако, значит: светить на что-либо и таким образом самому π ρ ο -являться (zum Erscheinen kommen) в том, на что падает свечение. Красота имеет способ бытия света.

Это значит не только, что ничто прекрасное не может явить себя, ничто не может быть прекрасным без света. Это значит также, что красота прекрасного являет себя в этом прекрасном как свет, как блеск. Она создает в нем свое явление. В самом деле, всеобщий способ бытия света заключается в подобной рефлектированности в себя самого. Свет — это ведь не только освещенность того, что он освещает, но, делая видимым другое, он сам становится видимым, и он не может быть видимым как-то иначе, но лишь делая видимым другое. Уже античная мысль выделила эту рефлективную природу света 41, a этому вполне соответствует то обстоятельство, что понятие рефлексии, играющее такую значительную, определяющую роль в новой философии, изначально относится к области оптического.

Эта рефлектированность, составляющая бытие света, лежит, очевидным образом, в основе того, что свет связывает воедино зрение и зримое, так что без света нет и не может быть ни того, ни другого. Из этого тривиального утверждения вытекает весьма многое, если подумать о связи света с прекрасным и о той широте значений, которой обладает понятие прекрасного. В самом деле, ведь именно свет впервые превращает видимые вещи в формы, одновременно «прекрасные» и «благие». Однако прекрасное не ограничивается областью видимого. Как мы убедились, прекрасное — это вообще способ явления благого, сущего, каким оно должно быть. Свет, в котором выражает

себя не только видимое, но также и интеллигибельная область, не есть свет солнца, но свет духа, «нус». На это намекает уже та глубокомысленная аналогия у Платона 42, из которой Аристотель вывел свое учение о «нусе», а следующая за ним христианская мысль средних веков — учение об intellectus agens (действующий разум). Дух, развертывающий из себя самого множественность мыслимого, именно в этом развертывании дан себе самому.

Христианское учение о Слове, о verbum ereans, которое мы в подробностях рассматривали выше, примыкает, следовательно, к платонически-неоплатонической метафизике света. Если мы обозначили онтологическую структуру прекрасного как вы-явленность (Vorscheinen), благодаря которой вещи вы-ступают на свет в своих пропорциях и очертаниях, то нечто, аналогичное этому, относится и к интеллигибельной области. Свет, который позволяет всему вы-ступить так, что оно становится само по себе оче-видным, в самом себе понятным, есть свет слова. Метафизика света обосновывает, таким образом, тесную связь между вы-явленностью прекрасного и оче-видностью понятного 43. Именно этой связью, однако, мы и руководствовались в нашей герменевтической постановке вопроса. Напомню о том, как анализ бытия произведения искусства привел нас к герменевтической постановке вопроса и как эта последняя расширилась до некоторой универсальной постановки вопроса. Все это происходило без какой бы то ни было оглядки на метафизику света. Теперь, когда мы видим сродство этой последней с нашей собственной постановкой вопроса, на помощь нам приходит то соображение, что структура света может быть, очевидным образом, отделена от метафизического представления о чувственно-духовном источнике света в стиле неоплатонически-христианской мысли. Это ясно видно уже из августинов-ской догматической интерпретации библейского рассказа о сотворении мира в его комментарии к Книге Бытия. Августин отмечает там, что свет был создан прежде, чем появились различия между вещами и были сотворены излучающие свет небесные тела. Особенное значение он придает, однако, тому, что первоначальное сотворение неба и земли происходило еще без божественного Слова. Лишь при сотворении света Бог впервые начинает говорить. Это речение Бога, призывающее и творящее свет, он толкует как духовное возникновение-света (Lichtwerdung), благодаря которому становится возможным различение оформленных вещей. Лишь благодаря свету первоначально сотворенная бесформенная масса неба и земли становится

способной к оформлению в многообразные формы.

В этом глубокомысленном толковании Книги Бытия мы слышим предвестие того спекулятивного понимания языка, которое мы развивали в нашем структурном анализе герменевтического опыта мира и согласно которому множественность мыслимого впервые возникает из единства слова. Мы понимаем вместе с тем, что метафизика света выводит на передний план такую сторону античного понятия прекрасного, которая сохраняет свои права, также и если выделить ее из контекста метафизики субстанциальности и освободить от метафизической связи с бесконечным божественным духом. Наш анализ места, занимаемого понятием прекрасного в классической греческой философии, приводит нас, таким образом, к выводу, что этот аспект метафизики также и для нас все еще обладает продуктивным значением 44. Что бытие есть пред-ставление-себя-самого (Sichdarstellen), а всякое понимание есть свершение, — эта первая и последняя истина наших рассуждений в равной мере поднимается над горизонтом субстанциальной метафизики, а также над той метаморфозой, которую понятие субстанции претерпело в понятиях субъективности и научной объективности. Последствия метафизики прекрасного распространяются, таким образом, на нашу собственную постановку вопроса. Теперь речь идет уже не о том, что казалось нашей задачей при анализе XIX века: оправдать с точки зрения теории науки притязание на истину, выдвигаемое искусством и художественным вообще, или также притязание, выдвигаемое историей и методикой наук о духе. Речь идет теперь о гораздо более общей задаче: утвердить в ее правах онтологическую основу герменевтического опыта мира.

Метафизика прекрасного позволяет нам прежде всего осветить два пункта, которые влечет за собой связь между вы-явленностью прекрасного и оче-видностью понятного: во-первых, что явление прекрасного, как и способ бытия понимания, носит характер события, во-вторых же — что герменевтический опыт, как опыт постижения пере-дан-ного смысла, причастен к той непосредственности, которой издавна отмечен и отличен опыт прекрасного, как и вообще любой опыт очевидной истины.

1. Прежде всего основание, предоставляемое нам традиционным учением о свете и красоте, позволяет нам легитимировать то первенствующее положение, которое мы отвели деянию самого дела в рамках герменевтического опыта. Мы видим теперь, что речь здесь идет не о мифологии, также и не о простом диалектическом повороте в стиле

Гегеля, но о длящемся воздействии некоего давнего момента истины, который способен отстоять себя перед лицом современной научной методики. На это указывает уже сама история употребления нами слов. Мы говорили о том, что прекрасное, как и все осмысленное, «очевидно».

Понятие оче-видности (букв.: «вспыхивание», «воссияние», «освещение-себя-самого» и т. д. — Einleuchten) принадлежит риторической традиции; ε ι κ ό ς, verisimile, прав-до-подобное (das Wahr-Scheinliche), оче-видное: этот ряд слов отстаивает свою собственную правомочность перед лицом той истины и достоверности, которая свонственна доказанному и отчетливо знаемому. Напомню, что мы признали особое значение за понятием «sensus communis» [см. с. 61 и ел.]. Наряду с этим также и некий мистико-пиетистский отзвук, отзвук понятий «illuminatio», про-светления (Erleuchtung), возможно, сказывается в понятии оче-видности (отзвук, который, например у Этингера, может быть расслышан и в понятии «sensus communis»). Как бы то ни было, и в той, и в другой области световые метафоры не простая случайность. Говорить о свершении или о деянии самого дела побуждает нас само это дело. То, что оче-видно, всегда есть нечто сказанное: предложение, предположение, план, довод и т. п. При этом всегда подразумевается, что оче-видное не доказано и не просто достоверно, но в рамках возможного и предполагаемого настаивает на себе как нечто превосходно-предпочтительное. Так, к примеру, если мы хотим воздать должное какому-нибудь контрдоводу, мы можем даже признать, что этот довод заключает в себе нечто очевидное. Вопрос о том, как он согласуется со всем тем, что мы сами считаем правильным, остается при этом открытым; мы говорим лишь, что он «сам по себе» очевиден, то есть что нечто говорит в его пользу. Связь с прекрасным не подлежит здесь сомнению. Также и прекрасное располагает нас к себе без того, чтобы мы смогли сразу же ввести его в целостность наших ориентации и оценок. И подобно тому, далее, как прекрасное есть опыт такого рода, который, как некое очарование и приключение, выделяется в рамках всего нашего опыта в целом и ставит перед нами особую задачу герменевтической интеграции, точно так же и вос-сияние оче-видного всегда, есть нечто потрясающее, подобное восхождению нового света, расширяющего область всего того, что принято нами во внимание и в расчет.

Герменевтический опыт относится к этой области, поскольку он также является свершением подлинного опыта. Что нечто сказанное заключает в себе нечто очевидное,;

без того, однако, чтобы быть поэтому во всех отношениях проверенным, продуманным и решенным, действительно совпадает с тем, что имеет место везде, где нечто обращается к нам из предания. Пере-данное настаивает на себе и своих правах там, где мы его понимаем, и оно сдвигает тот горизонт, который окружал нас до этих пор. В показанном нами смысле оно становится для нас действительно опытом. Событие, которым является для нас прекрасное, как и герменевтическое свершение, — и то и другое предполагают принципиальную конечность человеческого существования (Existenz). Можно даже спросить себя, способен ли некий бесконечный дух ис-пытать прекрасное так, как мы его испытываем. Способен ли он увидеть что-то иное, помимо красоты предлежащего ему целого? «Вы-явленность» прекрасного сохранена, как кажется, исключительно за человечески-конечным опытом. Средневековая мысль знала сходную проблему, а именно: как может быть красота в Боге, если Е1ог есть единое, по не многое? Лишь учение Николая Кузанского о corapli-catio (свертывании) многого в Боге предлагает удовлетворительное решение. (Ср. его " sermo de pulchritudine", которую мы цитировали выше, с. 551.) С этой точки зрения кажется вполне последовательным, что для гегелевской философии бесконечного знания искусство является формой представления, снимаемой в понятии и в философии. Точно так же универсальность герменевтического опыта была бы в принципе недоступна бесконечному духу, который развертывает из себя самого все то, что является смыслом, всякое ν ο η τ ό ν, и в совершенном самосозерцании себя самого мыслит все мыслимое. Аристотелевский бог (как и гегелевский дух) оставил далеко позади всякую «философию», это движение конечной экзистенции. «Из богов никто не занимается философией», — говорит Платон 45.

Если мы при том, что греческая философия логоса дает лишь весьма частичное выражение фундаменту герменевтического опыта, среде языка, могли тем не менее постоянно ссылаться на Платона, то мы обязаны этим, очевидным образом, именно другой стороне платонического учения о красоте, которая, как некое подводное течение, продолжается в аристотелево-схоластической метафизике и лишь иногда выходит на поверхность, как это было в неоплатонической и христианской мистике и в теологическом и философском спиритуализме. В платонической традиции был разработан понятийный вокабуляр, в котором и нуждается мысль, мыслящая

конечность человеческого существования 46. Сродство, обнаружившееся между платоническим учением о красоте и идеей универсальной герменевтики, также свидетельствует о непрерывности этой платонической традиции.

2. Если мы будем исходить из основополагающего онтологического устроения, которое раскрылось нам благодаря герменевтическому опыту бытия и согласно которому бытие есть язык, то есть пред-ставление-себя (Sichdarstellen), то мы увидим, что из него вытекает не только характер события, свойственный прекрасному, но и характер свершения, свойственный всякому пониманию. Способ бытия прекрасного оказался для нас зна-, ком всеобщего бытийного устроения; нечто подобное, как мы увидим, относится и к связанному с ним понятию истины. Также и здесь мы можем исходить из метафизической традиции, но также и здесь нам придется спросить себя, что в ней еще остается значимым для герменевтического феномена. Согласно традиционной метафизике, истинность сущего принадлежит к его трансцендентальным определениям и теснейшим образом связана с его благостью (в которой, с другой стороны, проявляется и его красота). Напомним высказывание Фомы Аквинского, согласно которому прекрасное следует соотносить с познанием, а благое — с вожделением 4'. Прекрасно то, при виде чего желание успокаивается: cuius ipsa apprehensio placet. Прекрасное добавляет, сверх благого, порядок, ориентированный на познавательную силу: addit supra bonum quemdam ordinem ad vim cog-noscitivam. «Вы-явление» прекрасного являет себя здесь как свет, сияющий над оформленными вещами: lux splen-dens supra formatum.

Мы стремимся выделить это высказывание из метафизического контекста учения о «форме» и опираемся при этом опять-таки на Платона. Он первый показал, что существенным моментом прекрасного является ά λ ή φ ε ι α (истина, несокрытость), — и совершенно ясно, что он при этом имеет в виду: прекрасное, способ явления благого, само делает себя явным, раскрывает себя в своем бытии, само себя предъ-являет, пред-ставляет (darstellt). То, что таким образом пред-ставляется, в своей представленности не отличается от себя самого. Оно не есть нечто одно для себя и нечто иное для других. Оно не есть также нечто в чем-то ином. Оно не есть блеск, разлитый по некоей форме и падающий на нее откуда-то извне. Такова, напротив, бытийная природа самой формы: подобным образом сиять и представляться. Из этого следует, однако, что с

точки зрения красоты (Schö nsein) прекрасное всегда должно быть онтологически понимаемо как «образ». Нет никакой разницы, являет ли себя «оно само» или его отображение. Как мы видели, в том-то и состоит метафизическое отличие прекрасного, что оно закрывает пропасть, зияющую между идеей и явлением. Оно есть «идея», без всяких сомнений, то есть оно принадлежит такому порядку бытия, который как в себе устойчивое и постоянное возвышается над текучими и исчезающими явлениями. Столь же несомненно, однако, что именно само прекрасное являет себя. Как мы видели, это ни в коей мере не может служить возражением против учения об идеях, но выступает концентрированной экземплификацией его проблематики. Там, где он апеллирует к очевидности прекрасного, Платон может уже не настаивать на противоположности между «им самим» и его отображением. Само прекрасное как полагает, так и снимает эту противоположность.

С другой стороны, напоминание о Платоне важно опять-таки для проблемы истины. При анализе произведения искусства мы стремились показать, что представле-ние-себя следует считать подлинным бытием произведения искусства. С этой целью мы привлекли понятие игры, и уже это понятие игры указало нам на связи и отношения более общего порядка. Ведь мы увидели, что, помимо нашего собственного участия в свершении игры, у нас нет на самом деле никакой «веры» или «неверия» в истину того, что пред-ставляется в этой игре [см. с. 149].

В эстетической области это для нас само собой разумеется. Даже там, где поэта чествуют как провидца, никто не усматривает действительного пророчества в его стихах, например в гёльдерлиновском воспевании «возвращения богов». Скорее поэт является провидцем потому, что он сам представляет собою то, что есть, было и будет, и таким образом сам свидетельствует о том, что он возвещает. Совершенно верно, что в поэтическом высказывании есть нечто двусмысленное, точно так же как и в высказывании оракула. Однако именно в этом его герменевтическая истина. Тот, кто усматривает здесь эстетическую необязательность, которой недостает якобы экзистенциальной серьезности, тот, очевидным образом, не понимает, какое фундаментальное значение для герменевтического опыта мира имеет человеческая конечность. В двусмысленности оракула не его слабость, но его сила. И точно так же целится в пустоту тот, кто стремится

выяснить, действительно ли верили Гёльдерлин или Рильке в своих богов и ангелов 48.

Основополагающее определение эстетического наслаждения как незаинтересованного наслаждения у Канта имеет не только негативный смысл: что мы не используем предмет вкуса как нечто полезное и не желаем его как некое благо, — но также и позитивный: что «бытие» ничего не может прибавить к эстетическому содержанию наслаждения, к «чистой видимости», и именно потому, что эстетическое бытие есть пред-ставление-себя. Бытие прекрасного интересует нас лишь с моральной точки зрения, например пение соловья, обманывающее нас подражание которому заключает в себе, по Канту, нечто оскорбительное в моральном отношении. Еще вопрос, впрочем, действительно ли из этой конституции эстетического бытия следует, что истину здесь не нужно искать, поскольку здесь ничего не познается. В эстетической части наших рассуждений мы уже отмечали узость понятия познания, ограничивающую здесь кантовскую постановку вопроса, и именно вопрос об истине искусства привел нас к герменевтике, в которой искусство объединилось для нас с историей.

Также и по отношению к герменевтическому феномену его неоправданным сужением предстал перед нами такой подход, при котором понимание рассматривается лишь как имманентное усилие некоего филологического сознания, безразличного к «истине» своих текстов. С другой стороны, между тем было, ясно, что понимание текстов не должно заранее решать вопрос об их истине с точки зрения какого-то возвышающегося над текстами знания и таким образом лишь услаждать себя при понимании текстов своими более значительными фактическими познаниями. Скорее все достоинство герменевтического опыта — а также и значение истории для человеческого познания вообще — заключается, на наш взгляд, в том, что мы здесь не просто наводим порядок среди уже известного, но то, что встречается нам в предании, действительно говорит нам нечто. Понимание, конечно, не удовлетворяется в таком случае технической виртуозностью, позволяющей «понять» все вообще написанное, все что угодно. Это, напротив, подлинный опыт, то есть встреча с тем, что заявляет о себе как об истине.

Что эта встреча, в силу обсуждавшихся выше причин, сама завершается в языковом осуществлении толкования и что тем самым феномен языка и понимания оказывается универсальной моделью бытия и познания вообще, — все

это позволяет теперь точнее определить смысл той истины, о которой идет речь в понимании. Сами слова, дающие языковое выражение какому-нибудь делу, предстали перед нами как некое языковое свершение. Сказанное этими словами — вот где лежит их истина, а вовсе не в бессилии субъективной партикулярности замкнутого в себе мнения. Напомним, что понимание того, что говорит кто-либо, не есть акт вчувствования, разгадывающий душевную жизнь говорящего. Разумеется, ко всякому пониманию относится и то, что высказанное обретает свою определенность благодаря окказиональным дополнениям его смысла. Однако эта определенность ситуацией и общим контекстом, дополняющая речь до тотальности смысла и впервые позволяющая сказанному действительно быть сказанным, причитается вовсе не говорящему, но самому высказанному.

Соответственно и поэтическое высказывание предстало перед нами как особый случай полностью растворившегося, воплотившегося в высказывании смысла. В стихотворении обретение-языка подобно включению в систему связей, несущую на себе и ручающуюся за «истину» ска-' занного. Во всяком обретении-языка, не только в том, которое происходит в поэтическом высказывании, есть нечто от подобного удостоверения «истины» сказанного. Речение, как мы подчеркивали, никогда не является простым подведением единичного под всеобщее понятие. Когда мы пользуемся словами, данное нам в созерцании не поступает в наше распоряжение как единичный случай чего-то всеобщего, но присутствует в самом сказанном — так же как идея прекрасного присутствует в том, что прекрасно.

Что при этом называется истиной, проще всего представить себе, если исходить из понятия игры. Вес слов, встречающихся нам в понимании, как будто расходуется-в-игре (sich ausspielt), и это опять-таки языковой процесс, так сказать, игра со словами, обыгрывающими то, что разумеет текст. Языковые игры и были ведь тем, в чем мы, учащиеся — а когда мы перестаем быть ими? — возвышались до понимания мира. Поэтому нам следует вспомнить здесь то, что мы утверждали о сущности игры, а именно, что отношение (Verhalten) играющего не следует понимать как отношение субъективности, поскольку, скорее, играет сама игра, втягивая в себя игроков и таким образом сама делаясь собственным subjec-tum игрового движения 49. Соответственно и здесь речь идет не об игре с языком или с обращающимися к нам со-

держаниями опыта мира или предания, но об игре самого языка, которая с нами заигрывает, обращается к нам и вновь умолкает, спрашивает и в нашем ответе осуществляет себя самое.

Понимание, следовательно, является игрой вовсе не в том смысле, что понимающий, играя с обращенным к нему притязанием, утаивает от него, удерживает за собою свою собственную точку зрения. Свобода само-обла-дания, необходимая для подобной сдержанности, здесь решительно отсутствует; чтобы показать это, мы и распространили на понимание понятие игры. Тот, кто понимает, всегда уже втянут в то свершение, в котором заявляет о себе осмысленное. Вполне оправдано поэтому использовать применительно к герменевтическому феномену то же понятие игры, что и для опыта прекрасного. Когда мы понимаем какой-нибудь текст, осмысленное в нем завоевывает нас на свою сторону точно так же, как располагает нас к себе прекрасное. Оно добивается признания себя самого и покоряет нас прежде, чем мы успеем, так сказать, возвратиться к самим себе и проверить обращенные к нам смысловые притязания. То, что встречается нам в опыте прекрасного и в понимании смысла предания, действительно заключает в себе нечто от истины игры. Мы, понимающие, втянуты в свершение истины, и мы как бы запаздываем с нашим желанием узнать, чему мы должны верить.

Нет, таким образом, полностью свободного от предрассудков понимания, как бы мы в нашем познании ни стремились и ни должны были стремиться, к тому, чтобы сбросить с себя чары наших предрассудков. Наши исследования в целом показали, что использования научных методов еще не достаточно, чтобы гарантировать истину. Это относится в особенности и прежде всего к наукам о духе, означает, однако, не ограничение их научности, а, напротив, легитимацию их с давних пор выдвигаемого притязания на особое значение для человека. Тот факт, что в осуществляемом ими познании участвует также и собственное бытие познающего, действительно ставит границу «методу», но не науке. То, чего не способен достичь инструмент метода, должно и может быть достигнуто дисциплиной спрашивания и исследования, обеспечивающей истину.






© 2023 :: MyLektsii.ru :: Мои Лекции
Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.
Копирование текстов разрешено только с указанием индексируемой ссылки на источник.