Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава 6. ЧУДЕСА




 

Лукреция была глубоко набожна — как и большинство знакомых ей преступников. И, подобно многим выходцам с улиц, посетив храм, прочитав «Pater noster», «Credo» и три «Ave Maria», поставив свечи и поцеловав ноги Мадонны необходимые в таких случаях девяносто девять раз, Лукреция прибегла также и к другим мерам. В подобных обстоятельствах люди обычно обращались к ней. Лукреция была ведуньей контрады Скорпионов и отлично знала, какие именно меры следует принять.

— Привести их, — приказала она.

Трое ее крепких братьев схватили двух молодых людей — тех, кого она в первую очередь заподозрила в похищении своей юной дочери, — и доставили их к ведунье. Молодцы заявили о своей непричастности к этому преступлению. Впрочем, ничего иного ожидать от них и не следовало. Лукреция приказала им положить пальцы на ножницы, которые воткнула в край сита. И ножницы не повернулись, чтобы обвинить одного из них, нет, они упорно указывали на некое третье, неизвестное ей лицо. И странные глаза альбиноса, восьмилетнего сына соседки, где Лукреции частенько удавалось разглядеть будущее, опять-таки не обвинили этих двоих. Оранжевые радужки мальчика не показали их образов. И поэтому ведунья отпустила этих молодых людей, хотя и знала, как они вожделеют юную Марию-Терезу.

Весть о злодейском похищении была разослана всем контрадам Сиены, хотя время было неподходящее и между ними царило сильное соперничество: праздник Палио должен был начаться уже на следующий день. Тем не менее пропавший ребенок — это пропавший ребенок, и кроме того, многие контрады вели дела с Лукрецией, потому что ей быстрее всех в Тоскане удавалось переправить краденое и выручить за него больше денег. Так что мельчайшие свидетельства очевидцев постепенно собирались в течение всего дня. По одному слуху, девушка влюбилась в юношу из контрады Аспида, они тайно обвенчались и сейчас у них брачная ночь. Лукреция не поверила: она знала свою Марию-Терезу. Ведунья вырастила девочку настолько же невинной и чистой, насколько она сама, ее мать, была практичной и порочной.

Второй слух казался более тревожным. Стражник у дворца архиепископа видел девушку, входившую в тайную калитку незадолго до полуночи. Стражник рассказал об этом своему двоюродному брату. Немало девиц входили во дворец: его святейшество архиепископ славился сластолюбием; однако большинство приходили добровольно, ради вознаграждения. А эта девушка, как сказал стражник своему кузену, плакала жалобно и безнадежно, а потом верзила немец, постоянная тень архиепископа, затащил ее в калитку.

Чем больше Лукреция думала о дворце монсиньора Чибо, тем больше она беспокоилась. Она и раньше почти никогда не спала в ночь перед Палио, но на этот раз была настолько измучена тревогой, что стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставали ужасные видения.



Лежа у очага, Лукреция снова и снова обдумывала предпринятые ею шаги и то немногое, что еще можно было бы сделать. Наконец она поняла, куда необходимо пойти. В Сиене существовало только одно место, где можно было бы искать ответ на вопрос беспокойной матери. Оно было даже более святым, чем часовня ее контрады на виа Камоллиа.

Лукреция шла по темным, почти мертвым улицам, думая о том, куда направляется. Именно там ее возлюбленный Витторио предложил ей сочетаться браком, и там он умер у нее на руках. Она не бывала у Ивового ключа с того самого дня, уже десять лет. Она собиралась сводить туда свою Марию-Терезу теперь, когда девочка уже повзрослела. Матери надо было поделиться с дочерью женскими тайнами.

Это место располагалось почти у самой северной стены города, на склоне, который оказался слишком каменистым для того, чтобы на нем строить дома, — и потому оно осталось нетронутым. Поток, вырывавшийся из камня, славился чистотой воды и ее целебными свойствами. Водопад изливался с высоты двадцать футов в небольшое озерцо, которое затеняли и почти скрывали три ивы. Оно было очень глубоким. Никто никогда не измерял его глубины, потому что, как говорили, в нем жила сирена, готовая утопить каждого, кто проникнет в ее царство.

Лукреция раздвинула опущенные к воде ветки. До полнолуния оставалось три дня, и яркий свет луны пробивался сквозь полог листвы, падая на древнюю статую: безрукую девушку в тоге, волосы которой были убраны в римском стиле, а торс покрыт мхом и плющом. Лукреция знала, что многие видели в ней духа озера, но сама она так не думала. Та нимфа, которой она молилась и которую часто успевала заметить краем глаза, была обнаженной девушкой, едва переставшей быть ребенком. Полубогиня пробегала по поверхности воды так же легко, как Господь Иисус Христос шел по Галилейскому озеру. Эта нимфа слышала немало молитв — и откликалась на многие. И только она, эта бессмертная полудевочка, могла сейчас помочь Лукреции.



Ведунья села у кромки воды и раскрошила захваченный с собой хлеб, бросив его так, чтобы хотя бы часть долетела до середины озерца. Большие карпы с толстыми сверкающими животами всплыли на поверхность и принялись хватать подношение, разбрасывая золотые отблески и увлекая его на глубину. А потом Лукреция впервые сняла кольцо, которое ее любимый Витторио, второй муж, но первый возлюбленный, надел ей на палец в этом самом месте. Она сняла его, поцеловала и бросила в центр озера. Когда волны побежали к ней обратно, женщина начала молиться на языке, который давно исчез с этой земли, но хранился в сердцах тех, кто обладал даром смотреть вдаль. Это был язык того народа, который первым поселился у этого озера, — тот, на котором должна была говорить нимфа, юная, как девочка, но древняя, как сама земля.

В освещенной луной глади озера Лукреция увидела, как ее лицо преобразилось. Теперь оно стало таким, каким было двадцать лет назад. В те годы Лукреция была такой же юной, как ее Мария-Тереза. На том же неумирающем языке Лукреция попросила нимфу даровать ей возможность обучить свою единственную дочь мудрости этого священного места.

Водопад, который никогда не останавливал своего течения, даже во время сильной засухи, которая превращала его в тонкую струйку, внезапно исчез. Но у Лукреции почти не было времени на удивление: почти сразу же вода вновь вырвалась из камня и принесла с собою тело. Оно рухнуло в воду прямо перед Лукрецией, обдав ту дождем брызг, и ведунья отскочила назад, выругавшись от страха. На нее из волнующегося озера снова смотрело лицо — ее собственное лицо, каким оно было двадцать лет тому назад. Лицо Марии-Терезы.

Чудо в воде плюнуло прямо в нее, и она услышала, как ее дочь кричит: «Мама!» Лукреция поспешно схватила бьющееся тело и вытащила его из озера, так что оно плюхнулось на нее, словно выуженный карп.

Лукреция успела как раз вовремя. На освободившемся месте немедленно появилось еще одно тело, которое в полете извивалось и крутилось. Оно упало в воду плашмя, широко раскинув руки — прямо на живот.

— Святый Отче Небесный! — вопил Фуггер. — Больно! Помогите, я тону!

Мать и дочь одновременно протянули руки и поволокли его к краю воды, откуда он уже сам сумел выползти на берег. Там он и упал, отчаянно рыдая.

— Больше никогда! — прохрипел он. — Я стану старым, грязным и довольным. Больше я плавать не буду!

В это мгновение водопад снова остановился, на этот раз на несколько секунд, пока существо с восемью конечностями не вырвалось из скалы, словно пушечное ядро, облив всех водой. Авраам потерял сознание и придавил Бекк. Но чьи-то руки быстро распустили веревки пращи, связывавшие их вместе, освободив девушку как раз в тот момент, когда ей начало нравиться ощущение отсутствия воздуха в груди.

Бекк упала на спину, пытаясь отдышаться. Слишком поздно она заметила, что ее рубашка распахнулась, а тугая повязка размоталась, обнажив грудь. Пытаясь привести в порядок одежду, она подняла голову и встретилась глазами с Фуггером, ошеломленно смотревшим на складки ткани, которые она сдвинула слишком поздно.

Прошло совсем немного времени — и в озере появилось последнее тело. Его вытащили на берег и положили рядом с остальными. Это был один из стражников Чибо, несомненно, мертвый: ему размозжило череп, когда он ударился о каменный свод подземного потока. Прочим удалось избежать такой участи только чудом. Однако мертвец был не более немым, чем все остальные. Обычно говорливая Лукреция могла сейчас только смотреть на дочь во все глаза и рыдать. Мария-Тереза сотрясалась от ужаса еще несколько минут. За это время Авраам пришел в себя, но от удивления не мог вымолвить ни слова.

Наконец Марии-Терезе удалось проговорить:

— Мама, эти люди спасли мне жизнь. Теперь им грозит страшная опасность.

Лукреция Асти обожала, когда ее жизнь была полна смысла..

— Пошли.

Прижимая к себе свое чудо, ведунья вывела спасшихся из зарослей ивы. Она пропустила их наружу, а потом, оставшись одна, снова оглянулась на водопад, благодарно склонив голову. Когда зеленый занавес опускался, в шорохе листвы Лукреция расслышала слабый, но хорошо различимый звук девичьего смеха.

 

* * *

 

— Нет! — завопил архиепископ, отвесив оплеуху своему камердинеру и почувствовав мимолетное облегчение при звуке удара. — Я не желаю слышать ни о каких трудностях. Я знаю, что сегодня день Палио. Думаешь, я вырядился так ради собственного удовольствия?

Он дал знак еще одному присутствовавшему, портному, снова приблизиться к нему, и старик повиновался, с опаской глядя на унизанные перстнями пальцы Чибо. С огромной осторожностью портной принялся прикреплять к воротнику архиепископского облачения парадную горностаевую опушку. Мех необходимо было пришить, а архиепископ всегда нервничал, когда рядом с его горлом находилось нечто острое.

На Чибо была блуза из китайского шелка, а надетая поверх нее сутана — из тончайшей анатолийской шерсти, окрашенной в густой фиолетовый цвет, краску для которого находили только в некоторых отложениях рек высоко в Атласских горах. Вышивку сестры монастыря святой Матильды изготавливали целых две недели: жемчужины окружали сложные узоры, обозначавшие астрологическое положение светил, предшествовавших рождению его высокопреосвященства. В золотой крест, простиравшийся от шеи до пояса и поперек груди, были включены тонкие филигранные узоры из более темного червонного золота. Только самое острое зрение помогло бы различить в них изображения бойцовых петухов в момент сражения. На пятках у них горели острые шпоры, гребни задиристо подняты. Как архиепископ Сиены, Джанкарло Чибо стоял над всеми распрями, раздиравшими город в этот особый день. Но как сиенец из контрады «Петух», он был таким же страстным человеком, как и прочие.

Слуга прижал руку к саднящей щеке и снова заговорил, стараясь держаться подальше от кулаков своего господина:

— Весть разослали, ваше высокопреосвященство. Ваши агенты ходят по городу, глашатаи объявляют в тавернах о щедром вознаграждении. Описания их внешности распространены.

Слуга счел неуместным упоминание о шутке, которую он слышал нынешним утром, — ее соль составляло как раз описание внешности беглецов. Острота касалась сексуальных вариантов, осуществлявшихся одноруким дурнем, девственницей и евреем. Он решил, что архиепископ юмора не оценит.

— А что мой брат?

— Ваш брат, ваше высокопреосвященство?

Чибо отмахнулся от портного и двинулся к слуге, который испуганно попятился, прикрывая лицо поднятой рукой.

— Мой брат, да-да, мой брат, который вернулся в город вчера вечером. И за которым я послал уже пять часов назад. — Голос снова стал спокойным, бархатным. — Почему герцог ди Линари не пришел?

— Ваше высокопреосвященство… — Слуга налетел спиной на колонну и вынужден был остановиться, однако по-прежнему старался не встречаться взглядом со своим господином. — Он прислал ответ, что придет, когда сможет.

— Когда… что? Когда сможет?

— Он готовится, милорд. Понимаете, к Палио.

Слуга жалко улыбнулся. Конечно, с его стороны это было большой глупостью. Отступать ему некуда, так что удары посыпались на него со всех сторон. Он лишь постарался прикрыть лицо.

— Палио! Палио! Да прекратишь ли ты кудахтать? Твердишь одно и то же. Я зову брата, а ты даже не потрудился передать ему, насколько важно, чтобы он пришел немедленно. Тупица! Дурень! Где моя плеть? Я спущу с тебя всю шкуру! Где моя плеть, я спрашиваю?

— Вот, — прорычал кто-то стоящий возле дверей. — Можешь взять мою.

Чибо повернулся на звук знакомого голоса — и увидел странную картину. У двери стоял громадный петух. Гордо выпяченную грудь покрывали малиновые и изумрудные перья, крылья были красновато-коричневыми, а маску с острым как нож клювом венчал черно-серебряно-красный гребень. Длинная шея петуха была из белых перьев, но в центре ее видны были две прорези. За ними что-то поблескивало.

Чибо застыл с занесенной для очередного удара рукой.

— Франчетто? — спросил он. — Ради адской пасти, что это ты надел?

— Мой герб.

Петух гордо вошел в комнату. Черные чулки были обмотаны красными и золотыми лентами. Гульфик чудовищных размеров возвещал о главном предназначении петуха. На его пятках сверкали два изогнутых арабских кинжала. Птица остановилась рядом с господином и слугой. Длинная шея согнулась, склонив голову набок, словно рассматривая лакомый кусочек.

— Будучи беспристрастным архиепископом, ты должен прятать своего петушка, тогда как я, — тут Франчетто гордо выпрямился, выставив вперед одну ногу и демонстрируя грудь и гульфик, — имею право выставить напоказ всю красу моей контрады.

Он повернулся и сделал несколько шагов в обратном направлении, а потом захлопал крыльями, широко их расправил и громко закукарекал.

— Ты еще не видел мой новый фокус? Гораздо лучше плети. Отойди в сторонку и посмотри. Да, и еще на шаг.

Петух подскочил в воздух, перепрыгивая с одной лапы на другую, кружась и высоко поднимая шпоры. Слуга жался к колонне, все еще закрывая поднятыми руками лицо. Клинок на левой лодыжке петуха отрезал ему мизинец.

— Кукареку! Еще победа на моем счету! — возгласила птица.

Когда шатающийся слуга выбежал из комнаты, поливая пол своей кровью, Чибо расхохотался:

— Как всегда, я рад тебя видеть, брат!

— А я тебя, — ответила птица, снимая соединенные вместе головной убор и маску. — Дай я тебя поцелую.

Этой минуты Чибо всегда ждал с ужасом, но как родственник и церковник он не мог отказаться обнять брата. На этот раз он с облегчением увидел, что появившееся из-под перьев лицо было не таким помятым, как обычно. Высокий лоб под копной темных волос был красным, огромный римский нос и обвисшие щеки не усеяны язвами. Франчетто уже никогда не станет тем Адонисом, каким был в юности: развратная жизнь оставила неизгладимые следы. Однако похоже, новое лечение французского недуга помогло: по крайней мере на время. Правда, архиепископ не знал, насколько велико улучшение. Кожа очистилась, но просветлел ли разум? Занимаясь своими исследованиями, Чибо часто замечал связь между гниющими лицами сифилитиков, их слепотой и безумием, которое поражало большинство больных. Однако в случае Франчетто развитие безумия было трудно наблюдать, поскольку он был сумасшедшим с рождения.

«И в то же время, — думал Чибо, — это не помешало ему стать самым влиятельным человеком Сиены. После меня. И добился он этого отнюдь не благодаря рассудительности и здравомыслию. По правде говоря, если учесть то, сколько крови пришлось пролить Франчетто, чтобы добиться власти, его безумие являлось преимуществом».

«Братья Чибо, — продолжал размышлять архиепископ, пока младший брат обнимал старшего, — снова вместе. Сиене возвращена власть. Два столпа общества, церковь и государственность. Джанкарло распоряжается церковной властью, а Франчетто — светской, как и задумывал наш отец».

Каждый раз после разлуки со своим младшим братом Чибо заново удивлялся их внешней несхожести. Конечно, дело было в матерях: это объясняло и его собственное аристократическое лицо, и крестьянскую грубость герцога.

Вознеся краткую молитву, выражавшую надежду, что их папочка, покойный Папа Римский Александр, наслаждается какой-нибудь особенной мукой в аду, архиепископ ответно обнял брата.

— Старший братец. — Франчетто уткнулся ему в плечо, а потом повернул голову, чтобы поцеловать его в шею и прошептать: — Я по тебе скучал. Мне столько надо тебе рассказать!

— А мне — тебе, младший братец. — Чибо высвободился из его объятий и повернулся к портному. — Оставь нас. Возвращайся за час до скачек.

Когда портной удалился, Чибо сбросил тяжелый шерстяной плащ и направился к столу, чтобы наполнить вином два хрустальных бокала. Он отнес их на подносе к креслу, на котором небрежно развалился его брат, перебросив громадные ноги через подлокотник и беспокойно ими болтая. Архиепископ знал, что ему не удастся надолго занять внимание Франчетто, особенно в день Палио.

— Выбирай, — сказал он.

Франчетто улыбнулся и выбрал левый бокал. В эту игру они играли постоянно, однако за игрой стояла серьезная история. Их отец умер, вереща от боли, отравленный братом. И не единокровным, а родным.

Отпив немного вина, Франчетто полюбопытствовал:

— Как твоя поездка? Успешно?

— В некотором отношении. Я столкнулся с кое-какими трудностями. Но зато добыл то, что мне требовалось.

— Вот как? — Голос Франчетто выдавал его скуку. — И что именно? Ты мне не рассказывал.

Вместо ответа Чибо бросил брату на колени бархатный мешочек и отошел к высоким окнам своей гардеробной. На улице за стенами дворца разряженные люди торопились по своим праздничным делам.

— Это — рука?

— Да.

— Ты ездил в Англию за рукой какого-то преступника? Мои палачи каждую неделю отрубают по полдюжины. Ты мог бы взять любую.

— Ты не заметил в ней ничего особенного?

Франчетто покрутил руку и так, и сяк. И наконец не без торжества объявил:

— Это — женская рука.

— Прекрасно. Еще что-нибудь?

На этот раз младший брат думал дольше, но потом начал сыпать громкими проклятьями.

— Да! Шесть пальцев! — Чибо продолжал смотреть на улицу. — И прежде они дергались на коленях у королевы Генриха, Анны Болейн.

— Ведьмы? Ее величества шлюхи? — Теперь Франчетто оживился. — Говорят, она использовала такие фокусы, каких не знает даже моя Цецилия. — Он со вздохом положил кисть себе на гульфик. — Если бы только мертвецы могли оживать, а?

Архиепископ отвернулся от окна.

— Вот это я и хотел тебе сказать.

Франчетто был озадачен.

— Но тебя не было почти два месяца. В чем ты ее хранил? — Он понюхал руку. — От нее не пахнет бренди. Пахнет… цветами.

— Я ее ни в чем не хранил.

— Значит… Иисусе! Святый Боже!

— И это я тоже хотел тебе сказать. Послушай, подними ее с пола и положи обратно в мешочек, ладно? Я не могу к ней прикасаться. Я даже смотреть на нее не могу. Сейчас расскажу почему.

И он кратко пересказал Франчетто историю о своей поездке, ее успехах и трудностях, закончив событиями, которые произошли прошлой ночью глубоко в подземелье. На его брата это произвело должное впечатление, но концовка его страшно позабавила.

— Ох, Джанкарло, старший братец! — Он утер слезящиеся глаза. — В самом сердце твоего дворца? В разгар оргии? А на тебе — голова оленя? Представляю себя, как ты был раздосадован! Но рука по-прежнему у тебя. Ты можешь попробовать еще раз. Девственницу я тебе найду, с удовольствием. Что еще тебе нужно?

Архиепископ с трудом сдержался. Франчетто был единственным, с кем ему приходилось сдерживаться. От этого у него всякий раз начинались рези в животе.

— Мне нужен Авраам. Без него я не смогу высвободить квинтэссенцию человечности, которую хранит эта рука. И которая сделает меня — и тебя, милый брат, — самыми влиятельными людьми Италии. Нет, всего мира!

Джанкарло Чибо снова отвернулся и стал смотреть на улицу.

— Прими к сведению, братец, — добавил он, — нам совершенно необходимо найти как иудея, так и тех псов, которые его спасли. Ибо когда эта рука откроет свои тайны, мы будем владеть не чем иным, как квинтэссенцией самой жизни.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.012 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал