Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ФЮРЕР СКАЗАЛ...




 

Спустя шесть дней в четыре часа за ним в камеру пришел веселый и бойкий вахмистр, которому при обстреле обычным вопросом «Ваша фамилия?» уже дважды удалось сразу по­пасть в цель. На радостях он швырнул хлеб через всю камеру прямо в руки Зееханделаару, который, остолбенев от изумле­ния, чуть не уронил хлеб на пол, а затем направился вместе со Схюлтсом по коридору, вприпрыжку, вежливо и предупреди­тельно, хотя и молча. Подпрыгивая, он развил поразительную скорость, но Схюлтс легко поспевал за ним. Схюлтс захватил шляпу и старался не наступать на дорожку. Вахмистр открыл дверь; была ли то дверь обершарфюрера, Схюлтс не помнил, но, войдя, сразу увидел, что находится на неизвестной террито­рии — в комнате неправильной формы. За письменным столом сидел военный с тигриным лицом — не в переносном смысле, а в прямом,— с настоящим, неподдельным лицом тигра, с подсте­регающими добычу глазками под кошачьим покатым лбом, с широкой пастью и оскаленными зубами. Около стола стоял маленький мужчина в гражданском, похожий на киноактера Петера Лорре: круглое плоское лицо, темные глаза навыкате и такая фигура, словно все его карманы, включая карманы пальто, наполнены игрушками для маленьких детей, которых он в своих самых популярных фильмах рубил на куски. Первым к Схюлтсу обратился человек с тигриным лицом, угрожающе ухмыляясь от нескрываемой жажды крови; по его поведению Схюлтс решил, что это начальник тюрьмы.

— Вы Иоганн Шульц? Следуйте за этим господином!

— Следуйте за мной! — подобострастно произнес кубышка, жеманно шепелявя.— К оберштурмфюреру Вернике. Вы го­товы?

Схюлтс кивнул, но тут тигр взъерепенился, его скулы захо­дили и раздался рев, как из дикой лесной чащи:

— И это называется готов?! — Он провел рукой по под­бородку.— Уж не собираетесь ли вы идти к оберштурмфюреру в этой ослепительной форме?! Почему вы так одеты?!

— Я работал на кухне, но обершарфюрер...

— У вас нет штатского костюма?!

— Есть, но на переодевание, наверное, ушло бы много времени...

— Переодеться! Быстро! — Он нажал на звонок. «Петеру Лорре» он сказал:— В таком виде нельзя вести его к оберштурм-

 

фюреру, будет настоящий скандал! Ему не мешало бы по­бриться.

— Вы не брились, наверное, недели три?! — зарычал он на Схюлтса с таким видом, словно собирался прыгнуть на него через стол.

— Восемь дней.

— Нет, на бритье у нас нет времени,— произнес кубышка.— Оберштурмфюрер отнесется к нему снисходительно...

Пришел прыгучий вахмистр и заторопился вместе со Схюлтсом в камеру, где тот переоделся, не тратя времени на инфор­мацию друзей; а через пять минут он вышел с лупоглазым про­вожатым на улицу под хищным вглядом начальника. Схюлтс, улыбнувшись, поднес руку к шляпе и вышел на улицу. Ноябрь­ский воздух был прохладен и неподвижен; «Петер Лорре», шедший рядом, казался ему добрым спутником, очень внима­тельным, очень надежным; они вместе сели в машину, и после того, как шофер получил указания, из которых Схюлтс разобрал лишь слово «заехать», они повернули в сторону центра города. Схюлтс осмелился уточнить у «Петера Лорре» фамилию оберштурмфюрера, после чего спросил, не служил ли этот Вернике в СД; вместо ответа тот закашлялся, а потом сказал, что оберштурмфюрер Вернике выполняет разные функции. Шепелявя, он выспрашивал Схюлтса о его жизни; услышав, что Схюлтс не женат, он сказал, что в этом есть свои преиму­щества, и эти слова произвели на Схюлтса неприятное впечат­ление: неужели его собираются приговорить к смерти? Неужели немецкий бог обманул его призрачной надеждой? Он спросил, будут ли его допрашивать. Успокоительное «конечно», последо­вавшее в ответ, ничего ему не сказало: «Петер» казался ему старым волком в полицейских делах; скольких осужденных в последние годы он шепеляво успокаивал, перед тем как через несколько дней или недель их все же ставили к стенке? Несмотря на то что он прекрасно понимал, что должен бы с отвращением отвернуться от «Петера», он чувствовал себя в его обществе хорошо, и, когда оттопыренные карманы пальто, в которых, вероятно, было полно револьверов, касались его, он не отодвигался.



Доехав до Маурицкаде, шофер свернул вправо и вскоре остановился у здания казарменного вида. Схюлтс вспомнил, что его провожатый произнес слово «заехать». Машина въехала во двор; Схюлтс увидел, как в конюшню заводили великолепную гнедую лошадь: «Петер Лорре» встал на подножку машины,



 

устремив взгляд своих темных лягушечьих глаз на дверь; вскоре появился невысокий, стройный военный и заторопился к машине. «Петер» пошел ему навстречу и что-то сказал; шофер открыл переднюю дверцу, военный сел, а «Петер» снова занял место рядом со Схюлтсом. Схюлтс не ожидал, что этот большой чин обратит на него внимание, но ошибся: офицер обернулся и протянул ему руку: «Вернике». Схюлтс произнес «Схюлтс» и пожал руку. Первым впечатлением от вновь прибывшего были живость и активное любопытство. Но еще когда он шел по двору, у Схюлтса возникли другие впечатления. Его внешний вид наводил на мысль об Австрии. Изящная походка, усики, какая-то томная бледность, к тому же изумительно подогнан­ная форма с фуражкой, слегка сдвинутой набок: кому этот вид не напомнит времена кайзера Франца-Иосифа, тот ничего не смыслит в германских расах и государствах. Схюлтс, конечно, не думал, что Вернике действительно был австрийским офи­цером: слишком молод. Впрочем, он вполне мог быть и баварцем; во взгляде его темных глаз явно было что-то альпийское, и, наверное, голова его настолько же кругла, насколько вытянута голова Схюлтса. Такой тип можно встретить и на парижских бульварах или в Бухаресте: Вернике везде был бы на своем месте, только не в рамках германского кровного братства.

Пока Схюлтс размышлял о расах и формах черепов, они ехали по направлению к Бинненхофу. «Петер Лорре» углу­бился в какой-то документ, который, видимо, не имел отноше­ния к Схюлтсу, так как тот при желании мог бычитать его тоже. Схюлтса это не интересовало. Если раньше его одоле­вали сомнения, то рукопожатие Вернике нельзя было истолко­вать иначе как знак особого расположения высших кругов СД, неизвестно на чем основанного. Убийство Пурстампера не раскрыто, Маатхёйс и Ван Дале не арестованы. Учитывая это, он напряженно готовился к предстоящей беседе. Еще до со­ответствующего замечания Зееханделаара он задумывался над тем, чего от него потребуют взамен всех этих проявлений дру­желюбия. Но для чего им понадобилось столько возиться с ним? С такой мелкой сошкой, как он? Скорее всего, они соби­раются вздернуть его за ноги недалеко от того места, где эта участь постигла Корнелиса де Вита1 и мимо которого в дан­ный момент проезжала машина.

___________________

1Корнелис де Вит (1632—1672) — выдающийся политический дея­тель Нидерландов, был предательски убит.

 

В Бинненхофе они остановились у одного из подъездов со стороны площади. Вернике мгновенно исчез. «Петер Лорре» повел Схюлтса по широкой лестнице наверх, и, когда он уви­дел это освященное историей место во вражеских руках1 на него нахлынули противоречивые и отчасти мучительные чувства. Взад и вперед сновали военные с бумагами в руках, на лестнице стояла молодая дежурная, приветствовавшая сол­дат назойливым «хайль Гитлер», а на площадке висел портрет самого фюрера. Точно такой же портрет был и в комнате, где Схюлтса оставили одного,— маленькое помещение с видом на Бинненхоф. Перед окном стоял небольшой стол, покрытый стеклом, с телефоном, по краям стола — два вращающихся стула. Он сел спиной к фюреру и подумал, сможет ли он в случае необходимости обратить себе на пользу гипнотическую силу этого взгляда. Наверное, сможет, если начнет драть глот­ку, как Гитлер, сидя прямо под его портретом. Фюрера он всегда считал комедиантом, и ему казалось психологическим законом то, что комедианты не только хорошо имитируют сами, но и легко поддаются имитации другими. Однако для этого надо было иметь другую внешность. Вернике, с его усиками и темными сверкающими глазами, подошел бы. Представив себе облик оберштурмфюрера, он вспомнил, как тот во время короткого разговора с «Петером Лорре» так же надменно выпя­тил верхнюю губу, как это делал Гитлер в кинохронике, когда открывал Олимпийские игры.

Вошел Вернике и повесил фуражку на вешалку. Вставшему Схюлтсу он приказал сесть и сам опустился на второй стул. Схюлтс заметил, что у него оттопыренные уши и немного низко­ватый лоб, а коротко подстриженные волосы отнюдь не увели­чивали томное обаяние, которое напоминало о временах кайзера Франца-Иосифа. Однако в целом лицо не производило неприятного впечатления: глаза наряду с любопытством излу­чали также и ум, в них светился огонек мечты и фантазии; с длинными волосами и без формы он мог бы сойти за худож­ника, живописца наиболее вольного мюнхенского периода, времен Ведекинда2 и Эдуарда Кайзерлинга 3 и клуба «Одиннад­цати палачей». На стол прямо перед собой он положил кожа-

____________________

1 Бинненхоф — исторический центр Гааги; там находится здание парламента, во время войны занятое немцами.

2 Франк Ведекинд (1864—1918) — крупный немецкий драматург.

3 Эдуард Кайзерлинг (1858—1918) — немецкий писатель, романист, поэт.

 

ную папку. Схюлтсу он предложил сигарету, и тот увидел, что пачка, положенная рядом с папкой, была наполовину пуста.

— В последнее время мне редко перепадала сигарета,— сказал он, прикуривая у Вернике.

Тот улыбнулся и тоже закурил.

— Теперь можете наверстать упущенное.— Он пододвинул пачку пальцем на несколько сантиметров поближе к Схюлт­су.— Надеюсь, что пребывание в тюрьме не показалось вам слишком тягостным?

— О нет. Только вот неопределенность...

— Я смог заняться вашим делом лишь в последнее время. Вам говорили, что я был в отъезде?

— Да, помощник начальника говорил мне.

— Я нашел для вас час времени и надеюсь наконец уладить ваше дело...— Зазвонил телефон, Вернике недовольно вздер­нул верхнюю губу, прокричал в трубку:— Нет, я занят!— и, обращаясь к Схюлтсу, продолжал: — Сначала мне хотелось бы узнать, имеете ли вы хоть малейшее представление о том, за что вас арестовали, господин Шульц?

Схюлтс задумался. Этот первый вопрос был и легким и трудным одновременно, но ему, безусловно, следовало отнес­тись к нему, как к легкому, и он ответил:

— Нет, я не имею об этом ни малейшего представления.

Вернике смотрел на него с любопытством, даже с легкой иро­нией.

— Вы пробыли в тюрьме около семи недель; наверное, иногда вам... вам ведь приходилось задумываться...

— Разумеется,— поспешил признаться Схюлтс.— Всякое приходило в голову, но... нет, не могу сказать, чтобы я нашел какой-то определенный повод, противозаконный поступок или нечто подобное. Конечно, я против национал-социализма, но так думают почти все голландцы, значит, причина не в этом...

Схюлтсу казалось нелишним раз и навсегда высказать свои взгляды.

— Почти все голландцы — небольшое преувеличение,— засмеялся Вернике, обнажив белые зубы под усиками.— Но хотя я и не согласен с вами в этом пункте, я вынужден все же согласиться с вашим выводом; вас арестовали не за то, что вы противник национал-социализма. Я...— Снова зазвонил теле­фон; на сей раз Вернике сказал крайне резким тоном: — Не мешайте мне, у меня важный разговор... Да,— продолжал

 

он.— Итак, причина, не повод, а непосредственная причина вашего ареста заключается в следующем.— Он открыл папку и стал перелистывать дело.— Вас могли арестовать еще три года тому назад.— Он взял бумаги в руки и изредка загляды­вал в них.— Спустя неделю после окончания войны здесь, в Голландии, двадцатого мая тысяча девятьсот сорокового года вы сказали своим ученикам: «Извините меня, что я учу вас этому... Rottahl...» Как бы это поточнее перевести?

— Rottaal? — повторил Схюлтс.— Да, я так выразился. Это соответствует немецкому «Drecksprache»... Буквально озна­чает «гнилой, вонючий язык»; эти яркие эпитеты вы вряд ли занесете в протокол...

Вернике опять засмеялся, полуиронически, полуодобри­тельно. Потом он стал серьезным.

— Как бы там ни было, смысл сказанного вами ясен. И как вы только могли, господин Шульц, сказать такое вашим уче­никам! Я допускаю, что любой другой учитель немецкого языка мог под впечатлением поражения позволить себе подобное выс­казывание, но вы, сын немца, которому немецкий язык должен быть дорог не только как профессия, но как... наполовину род­ной язык... Не кажется ли вам немного мелочным оскорблять этот язык за ошибки, которые, по вашему мнению, допущены немцами в политике?

— Возможно,— покраснев, сказал Схюлтс.— Но согласи­тесь, господин Вернике, что двадцатого мая тысяча девятьсот сорокового года у нас, голландцев, оставались лишь мелочные средства. Я не хочу сказать, что я и сейчас считаю это свое выражение удачным. Но поставьте себя на мое место. Я всегда любил Германию, половина моих родственников немцы, я часто бывал в Германии.

— Да, это все мне известно,— перебил Вернике.— Но с тридцать третьего года вы больше не ездили в Германию?

— Ненадолго в тысяча девятьсот тридцать четвертом.

— Жаль. Ваши впечатления от Германии односторонни и ограничиваются знанием устаревшей теперь Германии, госпо­дин Шульц. Мы все любили эту старую Германию, пока не было ничего лучшего. Вы — противник национал-социализма; но если бы вы подольше поездили по Германии в тысяча девятьсот тридцать четвертом или тридцать пятом годах, то воочию могли бы убедиться в том, насколько сильнее, оптимистичнее, жиз­нерадостнее стала немецкая молодежь. Тогда вы заметили бы происшедшие перемены, коренные изменения во взглядах:

 

люди сомневались во всем, мир стал ветхим и шатким — и вдруг нарождается нечто — нечто новое!— и люди понимают, что жизнь спасена. Я изучал археологию, в молодости немного писал, находился под сильным влиянием экспрессионизма, я как никто другой всей душой пережил тот больной период — люди увлекались и мечтали, стремились улучшить мир, обно­вить искусство и вдруг поняли, что все это бесполезно, и уди­вились, почему не понимали этого раньше. Однажды фюрер сказал: нужно обновить Германию до основания и, чтобы до­биться этого, надо уничтожить старую Германию...

Это ходульное выражение фюрера значительно снизило эффект слов Вернике, которые до сего момента производили на Схюлтса некоторое впечатление. Вне всякого сомнения, Вер­нике воспринимал нацизм как освобождение, хотя, видимо, в основном как освобождение юноши с артистическими наклон­ностями от угрозы стать неудачником. Ему бросилось в глаза, что оберштурмфюрера очень легко отвлечь; как быстро пере­ключился он с «rottaal» на другую тему! Схюлтс вспомнил рас­сказы приятелей, у которых сложилось такое же впечатление о немецких следователях: их можно было увести куда угодно, если суметь отвлечь их внимание; как своим «динамизмом», так и теоретическими промахами в пропаганде нацизм, каза­лось, способствовал безграничному легкомыслию и верхоглядству.

— Извините,— произнес Схюлтс, когда Вернике закончил изложение гитлеровской концепции.— Все это не ново для меня, господин Вернике. Я никогда не сомневался, что тысяча девятьсот тридцать третий год явился избавлением для неко­торой части молодежи Германии. Но этот опыт не подходит для Голландии. Здесь, в Голландии, никогда не было необходимости в подобном национал-социалистском перевороте.— Он протя­нул руку к пачке сигарет, Вернике опередил его, предложив сигарету, и дал прикурить.

— Потому что Голландия находилась в спячке; ее надо было встряхнуть.— Вернике снова стал листать дело и вытащил второй документ.— Раньше вы сами прекрасно понимали, что ваша страна на ложном пути. В тысяча девятьсот тридцать пятом году вы опубликовали в студенческом журнале «Метла и совок» статью, из которой явствует, что вы не очень-то увле­кались демократией. Ваш отец и ваш брат были энседовцами; вы лично не были членом НСД, но если написали такую статью, то, видимо, готовились к вступлению. Как же получилось, что

 

вы, господин Шульц, так резко изменили свои убеждения? Это, разумеется, ваше личное дело, я интересуюсь лишь как психолог.

— Как психологу я могу вам ответить, что определенные влияния, приведшие меня к идеологии НСД, сменились дру­гими влияниями. Вы сами знаете, какими впечатлительными и увлекающимися бывают молодые люди.

Можешь принять это и на свой счет, подумал Схюлтс.

— Но меня интересуют ваши тогдашние аргументы. В ва­шем распоряжении были, очевидно, также и контраргументы.

— Разумеется. Но прошло так много времени. Если я начну, приводить их сейчас, то все они, наверное, сведутся к моим те­перешним контраргументам. А они, господи, о них можно на­писать целое эссе...

— А нельзя ли изложить вкратце,— улыбнулся Вернике,— тогда, возможно, обойдетесь и без эссе. Можете говорить со мной совершенно откровенно. А эссе напишете на следующей неделе, когда вернетесь домой. Видимо, это были... коммуни­стические контраргументы?

Схюлтс с трудом подавил смех: Вернике задал вопрос тоном матери, которая спрашивает у своей двадцатилетней дочери насчет месячных.

— Мои контраргументы основываются на свободе личности и политике. Второе, видимо, более важно; о свободе можно рас­суждать долго, она — понятие абстрактное, и я прекрасно понимаю, что здесь в основном всегда идет речь только об опре­деленном соотношении между свободой и насилием. Но поли­тика — это решающий вопрос. НСД — беспочвенное явление в Голландии, национал-социализм — это Германия. Мне не­понятно, почему необходимо аннексировать Голландию, если там загнила демократия, предположим даже, что...

Вернике разразился добродушным смехом; он, кажется, недурно развлекался со Схюлтсом. Но он не забывал и своей пропагандистской задачи. Крайне энергично отмахиваясь от глупых предположений, он воскликнул с какими-то петуши­ными нотками в голосе:

— Что вы, господин Шульц! «Аннексировать» — это же совершенно устаревшее понятие, смехотворное понятие из исторического чулана вроде преследования ведьм и сожжения на костре! Германия не аннексирует ни одной страны — Герма­ния убеждает европейские народы присоединиться к новой Европе, в которой каждому народу гарантируется его собствен-

 

ная культура и свобода. Фюрер сказал: Европу надо перевос­питать, понимаете — перевоспитать. Было бы просто смешно, если бы такая малявка, как Голландия, вздумала бы возражать: я-де, малявка, не желаю перевоспитываться! Впрочем, между Германией и Голландией существуют культурные связи, эко­номические связи, кровные узы, общность судеб, вы не станете отрицать этого. Я исколесил почти всю Европу, сражался во Франции, в Италии, на Восточном фронте — там люди влачат жалкое, животное существование, вы себе не представляете! — но в Голландии я всегда чувствовал себя лучше всего. Должно же это что-то значить! Мне нравится природа, приветливые трудолюбивые люди — вот сейчас я разговариваю с вами, как будто мы знакомы много лет... Схюлтс взял третью сигарету.

— Не забывайте, что я хорошо знаю немецкий язык. Но суть дела вы изложили верно: Голландия — малявка, осмелив­шаяся отстаивать себя даже вопреки воле фюрера. Видимо, эти слова кажутся смешными, но таковы уж голландцы. На­цизм не для моих соотечественников, поверьте мне. На первых порах, после капитуляции, иногда раздавались также заявле­ния: ну что же, если уж нам судьбой предначертан национал-социализм, как-нибудь мы сумеем повернуть его по-своему, как и Библию. Но вскоре положение изменилось. Вы допустили две крупные ошибки: покровительство НСД и преследование евреев. Политические ошибки.

— В этом вы, пожалуй, правы,— сказал Вернике, загля­нул в пачку сигарет, взял одну и сунул пачку в карман.— Но не забывайте, что энседовцы были нашими единственными союзниками, на которых мы здесь могли положиться. Вам не следует судить о национал-социализме по его внешним про­явлениям в военное время и на занятых территориях. Ни одна система не выглядит в розовом свете, когда борется за свое существование на чужбине. Меня вообще поражает, как не любят голландцы все военное, солдата как феномен. Здесь все против войны, ладно, но надо делать принципиальное различие между военным и солдатом; солдатский дух — это целое миро­воззрение; будучи солдатом, учишься с радостью жертвовать всем: своей кровью, своим семейным счастьем, учебой, твор­чеством. Вы, как полунемец, должны с этим согласиться...

— Извините меня, господин Вернике, я не полунемец, а целый голландец. Я, конечно, понимаю, что вы имеете в виду. Я даже считаю, что голландец в принципе гораздо лучший сол-

 

дат, чем иногда кажется. Но особенностью этих солдат-голланд­цев является, видимо, то, что они хотят сражаться не за Гер­манию, а против Германии.

Вернике с любопытством посмотрел на Схюлтса живыми темными глазами, которые не смогли выдержать взгляд серо-голубых, раскосых, немного настороженных глаз Схюлтса. Сторонний наблюдатель мгновенно определил бы, кто из них двоих немец, несмотря на военную форму Вернике и небритые скулы Схюлтса. Судьбе было угодно, чтобы германец обучал негерманца германской независимости от германского расового надувательства и политической коррупции. Не дав обер-штурмфюреру вставить слово, Схюлтс спросил:

— Вы упомянули о непосредственной причине моего ареста. Не могу ли я узнать...

— Мне ничего не стоит сообщить вам это,— со вздохом произнес Вернике,— но это не играет никакой роли, мне даже неприятно упоминать о таких пустяках в серьезном разговоре о глубоких идеологических проблемах. Вы, наверное, уже по­няли, господин Шульц, что вас и так уже продержали в тюрьме слишком долго. Вам остается выполнить две-три формальности, и сегодня же можете идти домой... — Вздохнув, он открыл пап­ку и вынул листок бумаги.— В разговоре с одной дамой вы якобы оскорбляли фюрера. Вы сказали, как записано здесь, что фюрер не разбирается в национал-социалистском учении, действует опрометчиво, что он, собственно, полоумный...

— Простите,— сказал Схюлтс,— но ведь вы сами не верите этому, господин Вернике? Эта дама, как часто бывает с дамами, слишком тенденциозно истолковала мои слова. Тогда я говорил о моем старшем брате и, отмечая его характерные особенности, сказал, что действует он лучше, чем думает, что ему, чтобы эффективно служить национал-социализму, не обязательно понимать его, и что он, видимо, до конца национал-социализм и не понимает. В заключение этой характеристики я мимоходом заметил, что фюрер, видимо, принадлежит к тому же психоло­гическому типу...

— Я и сам уже думал, что тут какое-то недоразумение,— сказал Вернике и спрятал бумагу в папку.— Лишь ваши слова о rottaal немного настораживали. Но я полагаю, что в последние годы вы не украшаете ваши уроки подобными выражениями...

— Конечно, нет, для этого я слишком осторожен.

— Да... Итак, господин Шульц, под свою ответственность я имею право разрешить вам жить и работать как свободному

 

гражданину Нидерландского государства. У меня создалось впечатление, что я об этом не пожалею. Я ставлю лишь одно условие. Поймите меня правильно: я не собираюсь ни сегодня, ни завтра превращать вас в нациста, обращать в свою веру или толкать на отступничество...

— Или на предательство,— перебил Схюлтс.

Вернике вздрогнул и сделал движение, словно собрался нырнуть под стол. Но он взял себя в руки и выдержал устрем­ленный на него холодный взгляд Схюлтса.

— Итак, этого я не хочу. Совершенно определенно не хочу. Вы вольны думать и даже говорить о национал-социализме, что вам заблагорассудится, разумеется в рамках дозволенного, так, как вы сейчас разговаривали со мной. Но мне хочется, что­бы вы занимались теорией национал-социализма немного боль­ше, чем в последние годы. Почитайте что-нибудь об этом — Готфрида Бенна 1, например, или Юнгера 2; Юнгер, по-моему, под сильным влиянием нигилизма, но Бенн — превосходный писа­тель, блестящий стилист...

— Могу обещать вам это,— заверил Схюлтс, в книжном шкафу которого стояли и Бенн и Юнгер. Он решил прочесть первую строку из Бенна и последнюю из Юнгера.

— Я также придаю большое значение тому, чтобы вы под­держивали со мной связь. Когда будете в Гааге, позвоните мне, и мы снова сможем непринужденно побеседовать, или пишите мне. Я дам вам свой адрес...

Он взял карточку и нацарапал адрес. Схюлтс прочел: «Оберштурмфюрер СС Питер Вернике, Плейн 1: BDS, Гаага, телефон 171439, Гаутинг 891, через Мюнхен». Итак, все-таки Мюнхен, он не ошибся.

Вернике хотел дать указание о немедленном освобождении Схюлтса, но тот предпочел провести ночь в тюрьме. До Доорнвейка ему уже все равно сегодня не добраться, кроме того, он хотел сначала побриться и постричься. Вернике позвонил в тюрьму и приказал освободить Схюлтса завтра утром, прислав ему перед этим парикмахера; последнее распоряжение было уточнено до мелочей, включая время: 8 часов.

— Итак, до свидания, господин Шульц,— сказал Вернике, вставая и протягивая ему руку.— Когда приедете в Гаагу, надеюсь снова побеседовать с вами. Лицо, сопровождавшее вас

_________________

1 Г. Бенн — немецкий поэт, эссеист, идеолог нацизма,

2 Э. Юнгер — немецкий писатель, фашист,

 

сюда, ждет внизу. Но перед уходом загляните в одну из сосед­них комнат, там находится некто, желающий с вами погово­рить.

Новая неожиданность. Что предстоит ему? Не посылает ли его Вернике, так мягко разобравший его дело, к более строгому и высокому начальнику, который начнет орать на него и требо­вать подписи под статьей для «Фолк эн фадерланд»? Хотя он уже приобрел некоторый иммунитет против подобных эмоций, все же он чувствовал себя не в своей тарелке, когда шел следом за оберштурмфюрером по коридору; тот отворил перед ним одну из дверей и с многозначительной улыбкой велел зайти в эту комнату. Потом он двинулся дальше, не обращая больше вни­мания на Схюлтса. Схюлтс в нерешительности остановился, затем, толкнув дверь, открыл ее пошире, чтобы посмотреть, что произойдет дальше. Он все же попал в западню; спуститься вниз, чтобы вместе с «Петером Лорре» убежать в тюрьму, не­возможно. Дверь была уже открыта, и он ждал, что его сейчас поторопят резким окриком; его взгляд упал на военного, стоявшего, заложив руки за спину, и смотревшего на него. В комнате было темновато, и, только переступив порог, он узнал своего брата Августа.

 

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.021 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал