Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ФРЭНСИ И ЭННИ 5 страница




Энни частенько забегала к соседке, миссис Моррис, чтобы задать ей пару вопросов о том, как ухаживать за маленькими детьми – у Салли Моррис имелся сын всего на несколько недель старше Джоша. Они усаживали малюток рядышком перед камином на чистый лоскутный коврик, сшитый миссис Моррис из старой одежды и одеял, и смотрели, как ребятишки ползали друг возле друга.

– Ты только посмотри на крошку Сэмми, – говаривала миссис Моррис, с обожанием глядя на своего вертлявого темноволосого сынишку. – Он просто в восторге от твоего Джоша. – Вслед за этим она обыкновенно смеялась и шутила: – Послушай, милая, да какая ты, к черту, сестра. Ты ему настоящая мать.

Когда же три месяца спустя Марта Эйсгарт тихо ушла из жизни, Энни стала «матерью» для всего семейства. Отец объявил ей, что со школой пора кончать и что ее долг отныне – заменить мать.

– Твоя мама учила тебя хорошо, – строго заявил он девочке, – и я не желаю, чтобы в дом заявилась чужая женщина и указывала мне, что и как я должен делать.

Миссис Моррис жалела девочку, на которую свалилась такая огромная для ее лет ответственность. Она часто забирала Джоша к себе и ухаживала за ним, словно за собственным сыном, в то время как Энни изо всех сил старалась на должном уровне вести хозяйство в доме. Она стирала, ходила на рынок и покупала продукты, жарила и пекла, поскольку Фрэнк Эйсгарт не потерпел бы изменений в своем быту. Сам же Фрэнк стал еще более молчаливым и отстраненным, не обнимал и не ласкал больше детей, хотя, надо признать, никогда не проявлял по отношению к ним ни малейшей жестокости.

Годы проходили один за другим неспешной чередой, и все это время у Энни не было возможности хоть как-то отдохнуть от домашних дел, не говоря уже о том, чтобы подумать о себе. Джош и Сэмми Моррис стали закадычными друзьями и почти никогда не разлучались. Они вместе пошли в школу и вместе переходили из класса в класс, не переставая озорничать. Джош и Сэмми вечно торчали дома под крылышком у Энни или миссис Моррис, когда, разумеется, не были заняты ужасно важными мальчишескими делами. Еще они любили, приустав от забав, посидеть на крылечке, поглядывая на неспешную жизнь Монтгомери-стрит и пожевывая вкусные бутерброды из свежайшего хлеба, собственноручно испеченного Энни, с куском первосортной жареной говядины. Кроме того, они частенько воровали с кухни горячие тарталетки с джемом или большие куски пудинга, когда миссис Моррис выставляла эти жизненно важные для всякого англичанина продукты, дабы остудить к обеду. Не пропускали они и добротные воскресные обеды, когда Энни баловала семейство жареной свининой с золотистыми ломтиками картофеля, хрустящими и нежными одновременно, и волшебным сливочным пудингом, способным растопить самое холодное британское сердце. Энни Эйсгарт считалась лучшим кулинаром на всей улице, хотя Фрэнк частенько и ворчал на нее.



– Он обходится с девчонкой, словно она его рабыня, – с гримасой неприязни говорила о Фрэнке мать Сэмми. – Впрочем, он точно так же вел себя и с покойной Мартой.

Миссис Моррис не любила Фрэнка, и он платил ей тем же. Салли считала его эгоистичным старым тираном, он же отзывался о ней, как о никчемной ленивой бабенке, забросившей домашние дела и вечно вшивавшейся в баре «Красный лев», чтобы пропустить стаканчик портвейна с товарками, вместо того, чтобы ухаживать за мужем и присматривать за детьми.

– Фрэнк Эйсгарт всегда предпочитал мужское общество, – таков был итог наблюдений за соседом мистера Морриса. – И на женщин у него просто не остается времени.

– Именно, что не остается времени, – отвечала с горечью его жена, – даже для того, чтобы приласкать собственную дочь.

Она слишком часто слышала сквозь стену, общую для двух домов, как Фрэнк бранил Энни, хотя, Бог свидетель, та старалась изо всех сил. Она постоянно трудилась. С раннего утра она была уже на ногах, оттирая и отскребая ступени крыльца из желтого песчаника, чтобы Фрэнк, отправляясь на службу, мог ступить своими дорогими ботинками из коричневой кожи на уже отмытую до блеска лестницу. Затем наступала очередь плиты, которая чистилась не менее тщательно, а все металлические части ее натирались до блеска так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Кроме того, на плите постоянно булькало и готовилось что-нибудь аппетитное, поэтому, когда мальчики возвращались из школы в обеденный перерыв, они набивали себе животы до отвала и, снова отправляясь на учебу, испытывали блаженное чувство сытости и умиротворения. Белье, выстиранное Энни, развешивалось вдоль улицы и победно развевалось на ветру задолго до того, как большинство хозяек только приступали к этой процедуре. В шесть часов вечера, когда глава семьи возвращался домой, стол уже был накрыт чистой накрахмаленной скатертью, а на плите стоял, источая аппетитный аромат, горячий обед. Когда Фрэнк усаживался за стол, Энни бежала с кувшином на угол в «Красный лев» за пенящимся горьким пивом, которым знаменит Йоркшир, а вернувшись, тихо садилась, наблюдая, как отец ест. После обеда Фрэнк вставал, не затрудняя себя даже элементарным «спасибо, дочка», и располагался в глубоком кресле у камина, обитом бордовым плюшем. Он раскрывал свежий номер «Йоркширских вечерних новостей», который покупала для него все та же Энни, и осведомлялся:



– А где наши парни, спрашивается?

– На улице, – коротко отвечала дочь, убирая со стола, – играют.

В случае если шел дождь, формулировка менялась:

– В соседнем доме, играют с другими мальчиками. После такого не слишком пространного разговора с отцом она грела воду и мыла посуду, дожидаясь момента, когда наступало время идти и забирать братьев с улицы, а потом отсылать их спать.

– Изматывающая, тяжелая работа – вот чем каждый день занимается Энни Эйсгарт, – жаловалась мужу миссис Моррис. – А ведь ей только шестнадцать. Между тем заботливее матери не найдешь во всей округе, да и жены, управлявшейся бы лучше Энни, Фрэнку не сыскать ни за какие коврижки.

– За исключением одной, – таким образом заканчивал всегда разговор мистер Моррис, посасывая трубочку, наполнявшую клубами удушливого дыма плохо обставленную гостиную.

Миссис Моррис с укоризной смотрела на мужа, незаметно, одними глазами указывая ему на внимательно слушавшего родителей сына, и строгим голосом замечала:

– У маленьких зверьков – большие уши. Но при всем том не могу не повторить лишний раз, что она – самая настоящая рабыня! Фрэнку бы пришлось нанять пару слуг и платить им по десять фунтов в месяц, да и то они вряд ли бы управлялись по хозяйству так, как это делает одна-единственная Энни.

Энни знала, что ее отец был мастер задавать почти невыполнимые задания, но она относилась к его ворчанию довольно-таки спокойно, хотя бы потому, что не представляла себе иной жизни, и еще потому, что любила братьев. По правде говоря, чем старше становились Берти и Тед, тем больше они отдалялись от нее, тем больше походили на отца, не допуская ее в свою мужскую жизнь, но неукоснительно требуя обеда, горячую воду в банный день по пятницам и накрахмаленных чистых сорочек в воскресенье перед традиционным паломничеством в церковь. Только младший, Джош, был словно ее собственный сын.

 

Глава 6

1895

 

На похороны матери Фрэнси надела дорогое шелковое платье с белым кружевным воротником, купленное в шикарном магазине «Парижский дом» на Маркет-стрит. На ней были также новые черные ботинки из тончайшей телячьей кожи, черный бархатный плащ с пелериной и капюшоном, а ее волосы, причесанные волосок к волоску искусным парикмахером, украшал черный шелковый чепец. Она ехала с отцом и братом Гарри в карете с траурной полосой на боку, запряженной шестеркой лошадей с султанами из черных перьев. Их экипаж возглавлял траурную процессию из шестидесяти карет, которые везли самых известных в городе людей, собравшихся, чтобы проводить в последний путь супругу достойнейшего гражданина Сан-Франциско. Позже, на кладбище, бледная, словно смерть, Фрэнси стояла у могилы, с дрожью наблюдая, как гроб с телом ее матери погружается в холодную землю.

Младший брат Гарри, в черных бархатных бриджах и куртке, прижимал к груди шляпу и громко рыдал, а отец, особенно красивый и торжественный в эту минуту, в полосатых брюках и черной визитке, время от времени вытирал глаза безупречно белым носовым платком. Но Фрэнси не пролила ни единой слезинки. Она смотрела прямо перед собой, крепко сжав зубы, с единственным желанием – не закричать. А ей было о чем кричать – о том, что ее мама умерла несправедливо рано, что она была слишком молода и красива и так нежна и добра ко всем людям. Фрэнси хотела крикнуть всем, собравшимся у могилы Долорес, что она очень любила свою маму, и ужасно скучает по ней, и, наверное, не сможет без нее жить. Но она знала, что отец рассердится на нее, и поэтому постаралась запрятать свое горе поглубже, так, чтобы ни одна слезинка не упала на новое черное платье.

Стоял сырой январский день, и холодный серый туман клубился у подножия могил и памятников. Влага струилась по стволам обнаженных деревьев, капала с веток, превращая грунт под ногами скорбящих в коричневую грязь. Перевязанные багровыми траурными лентами роскошные букеты цветов вокруг раскрытой могилы выглядели тускло в сереньком свете ненастного дня. Самый большой букет прислали родственники Долорес, которые, впрочем, посчитали путешествие из Ялиско в Америку слишком долгим и хлопотным и в своем послании выразили сожаление, что не могут присутствовать на похоронах лично. Гормен получил от них письменные соболезнования и огромный четырехфутовый венок из алых роз.

Как только отзвучали последние молитвы, провожающие заторопились в тепло ожидавших экипажей, и скоро у последнего приюта Долорес остались только Фрэнси и двое могильщиков, похожих на серых призраков; переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, и покашливая в кулаки, они готовились забросать могилу землей. Не в состоянии больше выносить подобное зрелище, Фрэнси быстро отвернулась.

Вернувшись домой, она в одиночестве устроилась на позолоченной козетке в углу огромного зала, где обыкновенно танцевали, и наблюдала, как изголодавшиеся гости кинулись поедать всевозможные лакомства, ожидавшие их в буфетной. Женщины улыбались и тихонько болтали друг с другом о бале, который должен был состояться на следующей неделе. Наибольший интерес у дам вызывал вопрос о том, кого пригласили на празднество, а также, кто как будет одет в этот день. Мужчины, сжимая в руках бокалы, собирались кучками и вполголоса беседовали о делах. Гарри стоял тихо рядом с отцом и вместе с ним принимал соболезнования.

– Странная все-таки у Гормена девочка, – вдруг услышала Фрэнси.

Она оглянулась – две женщины тихо беседовали, почти соприкасаясь головами.

– Сидит в одиночестве и смотрит в одну точку, в то время как она должна быть рядом с отцом и братом. Взгляните, ему всего четыре, но он уже совершеннейший маленький мужчина… и потом она ни слезинки не пролила над могилой матери… Интересно, отчего эта девочка не проявляет ни малейшей жалости к покойной матери? Это просто ненормально… Гормену следует приглядывать за ней получше. Я бы даже сказала, что со временем дочь может доставить ему немало неприятных минут…

Фрэнси почувствовала, как ее щеки покрываются румянцем. Она устремила взгляд на голубые завитки ковра, моля Бога, чтобы не разрыдаться. Да что они знают? Конечно, все эти дамы были не прочь поболтать и посмеяться с Долорес, когда приезжали с визитами в их дом, они также присылали цветы и фрукты, когда по городу распространилась новость о ее болезни. Но никто из них ни разу не навестил больную, и Фрэнси была готова в этом поклясться, ни одна душа не знала, что они провели на ранчо почти год. Сердце девочки словно сжало железной рукой от печали и тоски. Ей хотелось крикнуть прямо в лицо этим сплетницам, что они всегда были равнодушны к судьбе Долорес и никто из них не любил ее так, как она… Фрэнси поймала на себе взгляд отца. Сердитым жестом он потребовал от нее выйти из убежища и занять место рядом с ним. Фрэнси, поколебавшись, с усилием оторвалась от бархатного сидения и двинулась через зал сквозь толпу, чтобы присоединиться к отцу и брату.

– Почему тебя нет рядом с нами? – раздраженно спросил Гормен.

Он, правда, старался говорить тихо, но все равно девочка различила в его тоне с трудом скрываемую злобу и отшатнулась.

– На тебя обращают внимание. Становись за братом и веди себя как следует.

Встав на указанное место чуть ли не по стойке «смирно», Фрэнси ждала только одного, чтобы вся эта церемония поскорее закончилась. Длинной чередой гости следовали один за другим, и позже она вспоминала, что приседала и говорила что-то в ответ на печальные слова соболезнования. Она также заметила, какими взглядами дарили ее отца дамы. «Настоящий мужчина», – слышала девочка то из одних, то из других женских уст. Произнося приличествующие случаю слова поддержки и ободрения, дамы, тем не менее, думали прежде всего о своих незамужних дочерях и миллионах семьи Хэррисонов. Наконец горничная увела Гарри пить чай. Заодно получила свободу и Фрэнси.

Она снова оказалась в своей старой комнате, которая в серых январских сумерках выглядела еще более тесной и непривлекательной, чем когда-либо. С кровати в некоторых местах отколупнулась белая краска, а узкий соломенный матрасик выглядел совсем плоским. Шторы аляповатым рисунком были не в силах преградить доступ в комнату холодного воздуха, поскольку из маленького, забранного железной решеткой окошка постоянно дуло. Вообще отопительная система, отлично работавшая на нижних этажах, по мере того как трубы поднимались все выше и выше, постепенно сдавала, и в комнате Фрэнси жар сменялся едва ощутимым теплом. Девочка улеглась на кровать поверх одеяла и долго ворочалась, содрогаясь от холода и пытаясь со всех сторон поплотнее подоткнуть одеяло. Именно в этот момент слезы наконец хлынули ручьем у нее из глаз. Она плакала по безвременно ушедшей из жизни матери, по любимой собаке Принцессе, которой не позволили жить рядом с ней в доме; она плакала от одиночества и от ощущения собственной ненужности, плакала до тех пор, пока не заснула, так и не сняв шелкового траурного платья и ботинок из мягкой телячьей кожи.

На следующий день после похорон Гормен послал телеграмму в Лондон, в которой предлагал последнюю и окончательную цену за паровую яхту. О покупке судна переговоры велись довольно давно, и вот, наконец, предложение было принято, и через неделю отец с сыном отправились в Нью-Йорк в отдельном вагоне, принадлежавшем лично Гормену, по Южно-тихоокеанской железной дороге. К слову, Гормен являлся ее директором. Из Нью-Йорка они отплыли во французский порт Шербур на борту французского парового лайнера «Аквитания». Из Шербура доехали по железной дороге до Дьювилля, где, согласно подписанному договору, должна была состояться передача корабля новым хозяевам.

Гормен планировал провести за границей несколько месяцев, поэтому всю мебель в родовом гнезде Хэррисонов прикрыли чехлами от пыли, как будто никого из членов семьи в доме не осталось. Единственным существом, которое разделяло одиночество Фрэнси, была немецкая гувернантка, взятая для того, чтобы учить девочку приличным манерам и отчасти основам наук.

Сердце Фрэнси екнуло, когда она впервые увидела свою будущую наставницу. Фрейлен Хасслер была старой девой лет сорока, обладавшей сильным характером и единственным природным украшением в виде седоватых редких волос, уложенных тем не менее в аккуратные букли, нависавшие тощими колбасками над ушами. Фрейлен была высока ростом, но ничем, хотя бы отдаленно напоминающим женские формы, не располагала. Кожу она имела морщинистую, а выражение лица – суровое. Изо рта у нее торчали крупные, похожие на лошадиные, зубы, а глаза закрывали маленькие круглые очки в металлической оправе. Стеклышки отражали свет, и от этого выражение глаз гувернантки Фрэнси никак не могла разобрать.

Фрейлен хорошо знала, что такое богатый дом, и поэтому решила сразу поставить все точки над «i».

– Я не служанка, герр Хэррисон, – заявила она хозяину при первом же знакомстве. – Натюрлих, я не претендую на то, чтобы проживать на том же этаже, где проживает герр и его семья, но желаю иметь свои комнаты не выше третьего этажа. Солнечная сторона.

– Натюрлих, – согласился с условием Гормен, который до смерти был рад сбросить с плеч заботы о дочери. Таким образом, фрейлен обрела собственные гостиную и большую спальню на третьем этаже с окнами, выходящими на залив Сан-Франциско. Комната для занятий находилась на первом этаже, а Фрэнси так и оставили жить в ее холодной комнатке с крошечным зарешеченным окном. Она ела за обшарпанным столом в комнате для прислуги, в то время как фрейлен обед носили в ее комнаты на подносе.

В первое же утро своего пребывания в доме фрейлен послала горничную за Фрэнси с тем, чтобы та привела девочку ровно в восемь часов.

– Будете приходить ко мне каждый день в это время, – сказала немка, критическим взглядом окинув Фрэнси с головы до ног.

После этого в комнате воцарилось молчание, Фрэнси же переминалась с ноги на ногу, мучительно желая увидеть глаза фрейлен под стеклами очков.

– Вы не аккуратны, – наконец сурово констатировала немка. – Ваши ботинки в грязи, а на фартуке пятна. О вашей причёске я и не говорю. Она ужасна. Вам придется вернуться в свою комнату и привести себя в порядок. Я не потерплю неряшливости.

Фрэнси в испуге кинулась исполнять приказание гувернантки, а затем поспешно вернулась в класс.

Фрейлен Хасслер снова проинспектировала девочку, после чего сказала:

– Вы будете приходить в класс ровно в восемь часов утра. Вы должны выглядеть аккуратно и чисто. Прежде чем войти, постучите в дверь и дождитесь моего разрешения. После скажете: «Доброе утро, фрейлен Хасслер». По средам же вы будете разговаривать только по-немецки, поэтому в среду вы будете приветствовать меня так: «Гутен морген, фрейлен Хасслер». По субботам мы будем беседовать по-французски, поэтому вы скажете: «Бонжур, мадемуазель Хасслер».

С восьми до девяти утра вы будете изучать арифметику, с девяти до десяти – английский язык. Затем у меня будет получасовой перерыв, а вы будете в это время учить какое-нибудь стихотворение, которое прочитаете мне после перерыва. С одиннадцати до двенадцати вам предстоит изучать историю и географию.

Затем у нас будет перерыв на обед, а после обеда – отдых. Ровно в два мы отправимся на прогулку и будем гулять в течение часа. Во второй половине дня вы будете учиться шить, а в четыре часа, когда мне предстоит пить чай, вы будете делать задания, которые получите от меня. После проверки заданий вы можете быть свободны и идти на кухню ужинать. После ужина – немедленно спать. Вам все понятно, Франческа?

Фрэнси кивнула, хотя от долгого стояния у нее закружилась голова. Все это время она думала о Принцессе, которая дожидалась ее в конюшне. Фрэнси с самого начала не понравилась фрейлен и то, что она говорила.

– А что мы будем делать по воскресеньям? – внезапно спросила девочка.

– Вы хотите сказать – разрешите спросить, что мы будем делать по воскресеньям, фрейлен Хасслер? – резким голосом поправила ученицу гувернантка. – Нет, надо определенно заняться вашими манерами, юная леди. Но если вы спросили, отвечу: воскресенье – мой выходной день. Не сомневаюсь, что в воскресенье вами займутся слуги. Полагаю, что в этот день вы пойдете в церковь утром и еще раз вечером. Ваш отец не оставил никаких указаний по поводу воскресного дня.

– Я так и думала, спасибо, – ответила Фрэнси с поклоном. Перед ее внутренним взором мгновенно пронеслась вся ее тщательно распланированная гувернанткой будущность. Но даже фрейлен Хасслер лучше, чем отец, когда он дома. Придется как-нибудь приспосабливаться, а там, глядишь, в один прекрасный день папа опять отошлет ее на ранчо.

Тот факт, что отец был в отъезде, давал еще одно преимущество: фрейлен после ужина никогда не высовывала носа из своих комнат, поэтому Фрэнси удавалось приводить Принцессу к себе. Она приберегала для собаки лакомый кусочек из своего ужина и в семь вечера, когда, по сведениям Фрэнси, слуги расходились по домам, отправлялась с собакой на прогулку вниз по дороге.

Стояли промозглые зимние вечера, но девочке не было холодно в бархатном пальто, подбитом горностаем, а с собакой, идущей рядом с ней, Фрэнси не боялась и темноты. Поначалу они гуляли неподалеку, но по мере того, как дни, проводимые в обществе фрейлен Хасслер, становились все скучнее и тоскливее, вечерние прогулки приобретали более длительный характер и даже временами напоминали настоящие приключения.

Они с Принцессой бродили по городским улицам, с любопытством заглядывая в освещенные окна домов, вдыхали запах пива, проходя мимо шумных питейных заведений. Фрэнси с интересом наблюдала за людьми, которых они встречали, и с завистью слушала, как они смеются. Она словно подглядывала за миром, столь отличным от ее собственного, за миром, где люди поют и танцуют и где, как ей казалось, нет места печали.

Вдоволь нагулявшись, они с Принцессой проскальзывали в дом через черный ход, который Фрэнси всегда оставляла открытым, потому что вполне резонно предполагала, что никому и в голову не придет пытаться его проверять, – эта дверь по ночам всегда запиралась. Затем она торопливо поднималась к себе, заставляя Принцессу идти по ковру, чтобы не поднимать шума. Она закрывала дверь в свою комнату на засов и наливала молока в миску Принцессы. Молоко приходилось заранее воровать на кухне. Потом девочка с удовольствием наблюдала, как Принцесса поглощает скромный ужин, и ложилась спать, забираясь под холодное одеяло. Собака всегда ложилась у нее в нотах, согревая их теплой лохматой шкурой. Во сне Фрэнси грезила о свободной жизни на ранчо, ей снилась ее маленькая кобылка Блейз, жареные цыплята, огонь, пляшущий в камине, и мама, улыбающаяся и розовощекая, сидящая рядом с ней в отсветах пламени.

Время шло, и она стала возвращаться домой все позже и позже, иногда простаивая часами рядом с кабачком в самом конце Джонс-стрит. Яркие огни, смех и музыка, доносившиеся из окон заведения, заставляли ее забыть на время о своей холодной, темной маленькой комнате. Люди входили и выходили из кабачка и нередко смеялись, увидев у дверей маленькую девочку в черном бархатном пальтишке и собаку, значительно превышавшую по размерам свою хозяйку. Девочка с собакой появлялись у кабачка почти каждый вечер, и некоторые посетители начали любопытствовать, что они поделывают у порога совсем не детского учреждения в такое неурочное время.

– Ну, что случилось, дорогуша? – спросил у нее однажды рыжий тип. – Ждешь, когда пьяный папаша вылупится из этого яичка, да? – И он ткнул пальцем в сторону ярко освещенного входа в кабачок.

Фрэнси вспыхнула и отрицательно покачала головой. Изо всех сил потянув Принцессу за поводок, она торопливо пошла прочь от заведения.

– Слушай, с этой девчонкой, вечно ошивающейся тут, надо что-то делать, – сказал потом рыжий владельцу салуна. – Вряд ли твои дела пойдут в гору, если у дверей будут маячить детишки, дожидаясь своих пьяных предков. Выстави ее папашу за дверь и скажи ему на дорожку, чтобы он отвел ребенка домой, где нормальные дети и должны находиться.

– Говорю тебе, нет здесь ее папаши. Я хорошо знаю всех посетителей и их потомство, – с неприязнью глядя на рыжего, раздраженно ответил хозяин. – Но если ты в следующий раз увидишь ее, только мне мигни, и я сразу же вызову полицию.

Но Фрэнси испугалась случившегося и стала избегать кабачок на Джонс-стрит. Она углублялась все дальше в лабиринт городских улиц, по дороге сочиняя про себя различные истории из жизни людей, которых видела за освещенными окнами домов или в кафе за столиками.

Только через несколько недель девочка снова отважилась пройти мимо злополучного салуна. Стояла ясная холодная ночь, и Фрэнси знобило. Она остановилась, чтобы вдохнуть теплый воздух, пропитанный запахами жареной, приправленной специями ветчины, говяжьего рагу и темного эля. От посетителей, навеселе покидавших салун, ветер доносил до Фрэнси отчетливый запах виски.

Рыжий знакомец Фрэнси увидел девочку сквозь мутное стекло и с готовностью поспешил к стойке бара, чтобы предупредить хозяина.

– Пошли мальчишку за полицейским, – торжественно объявил он. – Та самая малышка опять появилась рядом с твоим притоном. Не самое лучшее место для ребенка, которому не больше восьми. Скорее всего, она смылась из дому или что-то вроде того.

– На этот раз я ее достану, – мрачно пообещал хозяин и кликнул мальчишку-помощника.

Когда Фрэнси увидела, как к заведению приближается щеголеватый полицейский, она с любопытством уставилась на него во все глаза. Девочка казалась сама себе невидимкой в ночном мире своей мечты, и поэтому ее сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда полисмен обратился к ней:

– Эй, малышка! Ты что, потерялась или как?..

– Нет! Что вы! Нет! – Фрэнси ухватилась с надеждой за поводок собаки. Принцесса теперь была ее последним оплотом. Шерсть у собаки вздыбилась, зубы обнажились, она стояла тихо, но грозно рыча на подходившего человека в форме. Полицейский в замешательстве отступил назад.

– Я просто хотел поговорить с вами, юная леди. Похоже на то, что вам нужна помощь… вам и вашей милой собачке.

Фрэнси держала собаку двумя руками, поскольку Принцесса угрожающе подалась вперед, снова зарычав, но уже громче, агрессивнее.

– Нет, спасибо, сэр. Помощь нам не нужна. Мы уже идем домой, вот и все.

В последний раз дернув изо всех сил за поводок и едва удерживая рвущуюся Принцессу, она оттащила ее от полицейского и заспешила вверх на холм домой.

Полицейский следовал за девочкой в отдалении, желая выяснить, куда она пойдет. Фрэнси чуть ли не бежала, и он едва поспевал за ней. Когда они таким образом миновали Джонс-стрит, его удивление возросло, поскольку она повернула на дорогу, ведущую в один из самых респектабельных жилых кварталов города. Каково же было изумление стража порядка, когда он увидел, что девочка с собакой вошли через черный вход в дом, принадлежавший одному из самых уважаемых граждан города. Сначала он подумал, что Фрэнси – дочь одного из слуг мистера Хэррисона, но потом решил, что ошибся, вспомнив о черном бархатном пальто с дорогим воротником из горностая, в которое девочка была одета. Да! Как же он не догадался раньше? Девочка – дочь хозяина дома, мистера Хэррисона. В задумчивости полицейский повернул назад. Дело оказалось сложнее, чем он думал, и относилось, несомненно, к компетенции вышестоящих начальников.

На следующее утро ровно в восемь капитан полиции О'Коннор уже стучал в дверь городской усадьбы Хэррисонов. Дворецкий Мейтланд объяснил ему, что мистер Хэррисон отправился в длительное путешествие по Европе.

– В таком случае я бы хотел переговорить с вами наедине, – ответствовал полицейский офицер.

Полчаса спустя, подкрепленный стаканчиком превосходного солодового виски, капитан О'Коннор вышел из дома на залитую холодным зимним солнцем улицу.

– Оставляю решение этого вопроса на вас, – проговорил он, улыбнувшись Мейтланду на прощание.

Дворецкий, вернувшись в свою комнату, составил длиннейшую телеграмму своему хозяину и отправился на телеграф, чтобы лично отослать ее на борт персональной яхты Хэррисона, курсировавшей где-то в Атлантическом океане.

Ответ пришел утром следующего дня, после чего фрейлен Хасслер мгновенно рассчитали и уволили, Принцессу снова водворили на конюшню, а Фрэнси посадили под домашний арест в ее комнате, где она и пребывала в течение двух недель, дожидаясь возвращения отца. Она слышала, как в конюшне выла от тоски Принцесса, и, прижавшись носом к оконному стеклу, пыталась хоть мельком увидеть ее. Еду Фрэнси приносила на подносе горничная-мексиканка, не знавшая ни слова по-английски. У девочки не было ни книг, ни принадлежностей для письма, ни даже презираемых ею ниток и иголок, чтобы заняться вышиванием. Она осталась наедине со своими мыслями, и время заключения тянулось с черепашьей скоростью. Сначала Фрэнси просто ходила взад-вперед по комнате, подобно пойманному животному, всхлипывая от отчаяния, заламывая тонкие руки или топая от ярости ногой, но по мере того, как день проходил за днем, она проявляла все меньше активности и большей частью лежала на кровати, содрогаясь от ужаса в ожидании возвращения отца.

Подносы с пищей горничная приносила назад на кухню нетронутыми, и в конце концов Мейтланд решил сам навестить девочку. С трудом поместившись в ее убогой комнатушке, дворецкий смотрел на Фрэнси с сожалением: она была худа, как щепка, боса, нерасчесанные светлые волосы грязными сосульками свисали до плеч, а голубые глаза казались еще больше от снедавшего ее страха.

Никто из слуг не затруднял себя особенно уходом за мисс Фрэнси, в основном потому, что все они были слишком заняты, выполняя свою непосредственную работу, и, кроме того, ответственность за воспитание и уход за девочкой лежала не на них, а на горничной или гувернантке. Тем не менее, даже зная о ее провинности, они не одобряли решение ее отца посадить ребенка под замок. Тем более что ее вынужденное заключение превратилось, по существу, в одиночное. «Не по-человечески это, – сердито говорили они друг другу, сидя за ужином в комнате для слуг. – Самая настоящая жестокость и варварство».

В обязанности Мейтланда, кроме всего прочего, входило не допускать со стороны слуг никаких досужих сплетен в адрес хозяина дома или членов его семейства. В этой связи он вынужден был объяснить обслуживающему персоналу, что все происходящее не их ума дело и что хозяин сам разберется со своей дочерью, когда вернется домой. Но в данном случае он говорил слова, в которые и сам не верил. Мейтланд служил Гормену Хэррисону уже целых десять лет и слишком хорошо знал тяжелый характер своего хозяина.


.

mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.032 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал