Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЧУДОВИЩЕ ИЗ ВОСТОЧНОГО ГОЛЛИВУДА ОПАИВАЕТ 17-ЛЕТНЮЮ ДЕВУШКУ, УВОЗИТ ЕЕ В НЬЮ-ЙОРК, ГДЕ СЕКСУАЛЬНО ЗЛОУПОТРЕБЛЯЕТ ЕЮ, А ЗАТЕМ ПРОДАЕТ ЕЕ ТЕЛО МНОГОЧИСЛЕННЫМ БИЧАМ




Дама-следователь сдалась. Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Ее голова соскользнула в мою сторону. Казалось, она почти лежит у меня на коленях. Обнимая Тэмми, я наблюдал за этой головой. Интересно, она будет против, если я сокрушу ей губы своим безумным поцелуем? У меня началась новая эрекция.

Мы уже шли на посадку. Тэмми казалась очень вялой. Меня это тревожило. Я пристегнул ее.

– Тэмми, уже Нью-Йорк ! Мы сейчас приземлимся ! Тэмми, проснись !

Никакого ответа.

Передозировка?

Я пощупал ей пульс. Не чувствуется.

Я посмотрел на ее огромные груди. Я наблюдал за ней, стараясь разглядеть хоть признак дыхания. Они не шевелились. Я поднялся и пошел искать стюардессу.

– Сядьте, пожалуйста, на свое место, сэр. Мы идем на посадку.

– Послушайте, я беспокоюсь. Моя подруга не хочет просыпаться.

– Вы думаете, она умерла? – прошептала та.

– Я не знаю, – прошептал я в ответ.

– Хорошо, сэр. Как только мы сядем, я к вам вернусь.

Самолет начал снижаться. Я зашел в сортир и намочил несколько бумажных полотенец. Вернулся на место, сел рядом с Тэмми и стал тереть ей ими лицо. Весь этот грим – коту под хвост. Тэмми не отвечала.

– Ты, блядь, проснись!

Я провел полотенцами ей между грудей. Ничего. Никакого движения.

Я сдался.

Надо будет как-то отправлять обратно ее тело. Надо будет объяснять ее матери. Ее мать меня возненавидит.

Мы приземлились. Люди повставали и выстроились в очередь на выход. Я сидел на месте. Я тряс Тэмми и щипал ее.

– Уже Нью-Йорк, Рыжая. «Гнилое Яблоко». Приди в себя.

Кончай это говнидло.

Стюардесса вернулась и потрясла Тэмми.

– Дорогуша, в чем дело?

Тэмми начала реагировать. Она пошевельнулась. Затем открылись глаза. Все дело просто в новом голосе. Кому охота слушать старый голос.

Старые голоса становятся частью своего я, как ноготь на пальце.

Тэмми извлекла зеркальце и начала причесываться. Стюардесса потрепала ее по плечу. Я встал и вытащил платья с багажной полки над головой.

Бумажные пакеты тоже там лежали. Тэмми все еще смотрелась в зеркальце и причесывалась.

– Тэмми, мы уже в Нью-Йорке. Давай выходить.

Она задвигалась быстро. Мне достались оба пакета и платья. Она пошла по проходу, виляя ягодицами. Я пошел следом.

 

 

 

Наш человек был на месте и встречал нас, Гэри Бенсон. Он водил такси и тоже писал стихи. Очень жирный, но, по крайней мере, не выглядел поэтом, не походил на Норт-Бич, или там на Ист-Виллидж, или на учителя английского, и от этого было легче, потому что в Нью-Йорке в тот день стояла ужасная жара, почти 110 градусов. Мы получили багаж и сели в его собственную машину, не в такси, и он объяснил нам, почему иметь машину в Нью-Йорке – почти что без толку. Поэтому там так много такси. Он вывез нас из аэропорта и повел машину, и заговорил, а шоферы Нью-Йорка – совсем как сам Нью-Йорк: ни один не уступит ни пяди и всем плевать. Ни сострадания, ни вежливости: бампер впритык к бамперу – и вперед. Я всё понял: уступивший хоть дюйм устроит дорожную аварию, беспорядок, убийство. Машины текли по дороге бесконечно, словно какашки в канализации.



Видеть это было дивно, и никто из водителей не злился, они просто смирились с фактами.

Гэри же по-настоящему любил тележить о своем.

– Если ты не против, я б хотел записать тебя для радио-шоу, может, интервью сделаем.

– Хорошо, Гэри, скажем, завтра после чтения.

– Сейчас я вас отвезу к координатору по поэзии. У него все схвачено. Он покажет, где вы остановитесь, и так далее. Его зовут Маршалл Бенчли, и не говори ему, что я тебе сказал, но я до самых кишок его ненавижу.

Мы ехали дальше, а потом увидели Маршалла Бенчли, стоявшего перед шикарным особняком из песчаника. Стоянка там была запрещена. Он прыгнул в машину, и Гэри моментально отъехал. Бенчли выглядел как поэт, поэт с личным источником дохода, никогда не зарабатывавший себе на хлеб: это бросалось в глаза. Он жеманничал и ломил, галька а не человек.

– Мы отвезем вас туда, где будете жить, – сказал он.

И гордо продекламировал длинный список лиц, останавливавшихся в моем отеле. Некоторые имена я узнавал, некоторые нет.

Гэри заехал в зону высадки перед отелем «Челси». Мы вышли. Гэри сказал:



– Увидимся на чтении. И до встречи завтра.

Маршалл завел нас внутрь, и мы подошли к администратору. «Челси», определенно, стоил немного – наверное, оттуда и шарм.

Маршалл обернулся и вручил мне ключ.

– Номер 1010, бывшая комната Дженис Джоплин.

– Спасибо.

– В 1010-м останавливалось много великих артистов.

Он довел нас до крохотного лифта.

– Чтения в 8. Мы заедем за вами в 7.30. Уже две недели как все билеты распроданы. Мы продаем немного стоячих мест, но нужно быть осторожнее – из-за пожарной охраны.

– Маршалл, где тут ближайшая винная точка?

– Вниз и сразу направо.

Мы попрощались с Маршаллом и поехали на лифте вверх.

 

 

 

В тот вечер на чтениях было жарко: их должны были проводить в церкви Св. Марка. Мы с Тэмми сидели там, где устроили гримерку. Тэмми нашла большое зеркало во весь рост, прислоненное к стене, и начала причесываться.

Маршалл вывел меня на задний двор церкви. Они там устроили кладбище. Маленькие цементные надгробья сидели на земле, а в них врезали надписи. Маршалл поводил меня и показал эти надписи. Перед чтениями я всегда волнуюсь, я очень напряжен и несчастен. И почти всегда блюю. Так и теперь. Я стравил на одну из могил.

– Вы только что облевали Питера Штювезанда, – сказал Маршалл.

Я снова зашел в гримерную. Тэмми по-прежнему смотрелась в зеркало. Она рассматривала свое лицо и свое тело, но главным образом ее волновали волосы. Она собирала их на макушке, смотрела, как выглядит, а затем снова рассыпала.

Маршалл просунул голову в комнату.

– Пойдемте, они ждут!

– Тэмми не готова, – ответил я ему.

Потом она взгромоздила волосы на макушку и снова осмотрела себя.

Потом позволила им упасть. Потом встала вплотную к зеркалу и вгляделась в свои глаза.

Маршалл постучался, затем вошел:

– Пойдемте, Чинаски!

– Давай, Тэмми, пошли.

– Хорошо.

Я вышел с Тэмми под боком. Они захлопали. Старая хрень имени Чинаски работала. Тэмми спустилась в толпу, а я начал читать. У меня было много пива в ведерке со льдом. У меня были старые стихи и новые стихи. Промазать я не мог. Я держал Св. Марка за распятие.

 

 

 

Мы вернулись в 1010-й. Мне уже вручили чек. Я сказал внизу, чтобы нас не беспокоили. Мы с Тэмми сидели и выпивали. Я прочел там 5 или 6 стихов о любви к ней.

– Они знали, кто я такая, – сказала она. – Иногда я хихикала.

Так неудобно было.

Они знали, кто она такая – это уж точно. Она вся блестела от секса. Даже тараканам, муравьям и мухам хотелось отъебать ее.

В дверь постучали. Внутрь проскользнули двое: поэт и его женщина. Поэт был Морзе Дженкинсом из Вермонта. Его женщину звали Сэди Эверет. У него с собой было четыре бутылки пива.

Он был в сандалиях и старых рваных джинсах; в браслетах с бирюзой; с цепочкой вокруг горла; борода, длинные волосы; оранжевая кофта. Он всё говорил и говорил. И расхаживал по комнате.

С писателями проблема. Если то, что писатель написал, издавалось и расходилось во многих, многих экземплярах, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, издавалось и продавалось средне, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, издавалось и расходилось очень слабо, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, вообще никогда не издавалось, и у него не было денег, чтобы напечатать это самому, то он считал себя истинно великим. Истина, однако, заключалась в том, что величия там было очень мало. Оно было почти несуществующим, невидимым. Но можете быть уверены – у худших писателей больше всего уверенности и меньше всего сомнений в себе. Как бы то ни было, писателей следовало избегать, но это почти невозможно. Они надеялись на какое-то братство, на какое-то бытие вместе. Это не имело ничего общего с писанием и никак не помогало за пишущей машинкой.

– Я спарринговал с Клэем, прежде чем он стал Али, – говорил Морзе. Морзе наносил удары по корпусу и финтил, танцевал. – Он был довольно неплох, но я его обработал.

Морзе боксировал с тенью по всей комнате.

– Посмотрите на мои ноги! – говорил он. – У меня клевые ноги!

– У Хэнка ноги лучше, чем у вас, – сказала Тэмми.

Будучи известным своими ногами, я кивнул.

Морзе сел. Ткнул бутылкой пива в сторону Сэди.

– Она работает медсестрой. Она меня содержит. Но я когда-нибудь своего добьюсь. Они обо мне еще услышат!

Морзе на чтениях никогда бы не понадобился микрофон.

Он взглянул на меня.

– Чинаски, ты один из двух или трех самых лучших поэтов, из еще живущих. У тебя в самом деле всё получается. У тебя крутая строка. Но я тоже тебя догоняю! Давай, я тебе свое говно почитаю. Сэди, подай мои стихи.

– Нет, – сказал я, – подожди! Я не хочу их слушать.

– Почему, чувак? Почему нет?

– Сегодня и так было слишком много поэзии, Морзе. Мне хочется просто прилечь и забыть о ней.

– Ну, ладно… Слушай, ты никогда не отвечаешь на мои письма.

– Я не сноб, Морзе. Но мне приходит 75 писем в месяц. Если б я на них отвечал, то больше ничем бы не занимался.

– Спорим, женщинам ты отвечаешь!

– Смотря какая женщина…

– Ладно, чувак, я не сержусь. Мне по-прежнему твои дела нравятся. Может, я никогда не стану знаменитым, но мне кажется, я им стану, и ты будешь рад, что знаком со мной. Давай, Сэди, пошли…

Я проводил их до двери. Морзе схватил меня за руку. Он не стал ее пожимать, и ни он, ни я толком не взглянули друг на друга.

– Ты хороший, старина, – сказал он.

– Спасибо, Морзе…

И они ушли.

 

 

 

На следующее утро Тэмми нашла у себя в сумочке рецепт.

– Мне надо его отоварить, – сказала она. – Посмотри.

Он весь уже измялся, а чернила расплылись.

– В чем тут дело?

– Ну, ты же знаешь моего брата, он залип на колесах.

– Я знаю твоего брата. Он мне должен двадцать баксов.

– Ну вот, он хотел у меня его отобрать. Пытался меня задушить. Я засунула рецепт в рот и проглотила. Вернее, сделала вид , что проглотила.

Он засомневался. Это было в тот раз, когда я тебе позвонила и попросила приехать и вышибить из него все дерьмо. Он свалил. А рецепт по-прежнему у меня во рту был. Я его еще не использовала. Но его можно отоварить тут. Стоит попробовать.

– Ладно.

Мы спустились на лифте на улицу. Жарища стояла выше 100. Я едва шевелился. Тэмми зашагала по тротуару, а я поплелся за ней – ее шкивало с одного края на другой.

– Давай! – говорила она. – Не отставай.

Она сидела на чем-то – похоже, на транках. Как отмороженная.

Подошла к газетному киоску и начала рассматривать журнал. Кажется, «Варьете». Она всё стояла там и стояла. А я стоял с нею рядом. Скучно и бессмысленно. Она просто таращилась на «Варьете».

– Слушай, сестренка, либо покупай эту дрянь, либо шевели поршнями! – То был человек из киоска.

Тэмми зашевелилась.

– Боже мой, Нью-Йорк – кошмарное место! Я просто хотела посмотреть, напечатали что-нибудь про тебя или нет!

Тэмми двинулась дальше, виляя задом, заносясь с одного края тротуара на другой. В Голливуде машины бы причаливали к бровке, черные исполняли увертюры, ей били бы клинья, пели серенады, устраивали овации. Нью-Йорк не таков: он истаскан, изможден и презирает плоть.

Мы зашли в черный район. Они наблюдали, как мы проходим мимо: рыжая девчонка с длинными волосами, обдолбанная, и пожилой парень с сединой в бороде, устало идущий следом. Я кидал на них взгляды – они сидели на своих приступках; у них хорошие лица. Они мне нравились. Мне они нравились больше, чем она.

Я тащился за Тэмми вниз по улице. Потом нам попался мебельный магазин. Перед ним на тротуаре стояло сломанное конторское кресло. Тэмми подошла к нему и остановилась, уставившись. Как загипнотизированная. Не отрываясь, она смотрела на это конторское кресло. Трогала его пальчиком. Проходили минуты.

Потом она на него села.

– Послушай, – сказал я ей, – я пошел в гостиницу. А ты делай, что хочешь.

Тэмми даже головы не подняла. Она возила руками взад и вперед по подлокотникам. Она пребывала в своем собственном мире. Я развернулся и ушел в «Челси».

Я взял немного пива и поехал наверх на лифте. Разделся, принял душ, привалил пару подушек к изголовью кровати и лег, потягивая пиво. Чтения принижали меня. Высасывали душу. Я закончил одно пиво и принялся за другое.

Чтения иногда приносили кусочек жопки. Рок-звезды получали свою долю жопки; боксеры на пути наверх – тоже; великим тореадорам доставались девственницы.

Почему-то только тореадоры хоть немного этого заслуживали.

В дверь постучали. Я встал и на щелочку приоткрыл ее. Там стояла Тэмми. Она толкнула дверь и вошла.

– Я нашла эту грязную жидовскую морду. За рецепт он хотел 12 долларов! А на побережье всего 6. Я ему сказала, что у меня только 6 баксов. Ему насрать. Поганый жид гарлемский! Можно мне пива?

Тэмми взяла пиво и села на окно, свесив одну ногу и высунув одну руку. Другая нога оставалась внутри, а рукой она держалась за поднятую раму окна.

– Я хочу посмотреть Статую Свободы. Я хочу увидеть Кони-Айленд! – заявила она.

Я взял себе новое пиво.

– Ох, как здесь славно ! Славно и прохладно.

Тэмми высунулась из окошка, засмотревшись.

Потом заорала.

Рука, которой она держалась за раму, соскользнула. Я видел, как большая часть ее тела исчезла за окном. Потом появилась вновь. Она каким-то образом снова втянула себя внутрь и обалдело уселась на подоконник.

– Это было близко, – сказал я ей. – Хорошее стихотворение получилось бы. Я терял много женщин и по-разному, но это был бы новый способ.

Тэмми подошла к кровати. Растянулась на ней лицом вниз. Я понял, что она обдолбана до сих пор. Затем скатилась с постели и приземлилась прямо на спину. Она не шевелилась. Я подошел, поднял ее и снова положил на кровать.

Схватил за волосы и злобно поцеловал.

– Эй… Что ты делаешь?

Я вспомнил, как она обещала мне кусок жопы. Перекатил ее на живот, задрал платье, стянул трусики. Я влез на нее и всадил, стараясь нащупать пизду. Я всё тыкал и тыкал. Потом вошел внутрь. Я проскальзывал всё глубже и глубже. Я имел ее как надо. Она еле слышно похныкивала. Затем зазвонил телефон. Я вытащил, встал и ответил. То был Гэри Бенсон.

– Я еду с магнитофоном брать интервью для радио.

– Когда?

– Минут через 45.

Я положил трубку и вернулся к Тэмми. Я по-прежнему был тверд.

Схватил ее за волосы, впечатал еще один яростный поцелуй. Глаза у нее были закрыты, рот безжизнен. Я снова оседлал ее. Снаружи они сидели на своих пожарных лестницах. Когда солнце начинало спускаться и появлялась кое-какая тень, они выходили остудиться. Люди Нью-Йорка сидели там, пили пиво, содовую, воду со льдом. Терпели и курили сигареты. Оставаться в живых – уже победа. Они украшали свои пожарные лестницы растениями. Им хватало и того, что есть.

Я устремился прямиком к сердцевине Тэмми. По-собачьи. Собакам лучше всех это известно. Я месил без роздыху. Хорошо, что я вырвался с почтамта.

Я раскачивал и лупил ее тело. Несмотря на колеса, она пыталась что-то сказать.

– Хэнк, – говорила она.

Наконец, я кончил, затем отдохнул на ней. Мы оба истекали потом.

Я скатился, встал, разделся и пошел в душ. Снова я выеб эту рыжую, на 32 года моложе меня. В душе я почувствовал себя превосходно. Я намеревался жить до 80, чтоб ебать 18-летнюю девчонку. Кондиционер не работал, но работал душ. Мне в самом деле было хорошо. Я был готов к интервью для радио.

 

 

 

Дома в Лос-Анжелесе у меня сложилась почти неделя мира. Потом зазвонил телефон. Владелец ночного клуба на Манхэттен-Бич, Марти Сиверз. Я уже читал там пару раз. Клуб назывался «Чмок-Хай».

– Чинаски, я хочу, чтобы ты почитал у меня в следующую пятницу.

Сможешь заработать долларов 450.

– Хорошо.

Там играли рок-группы. Публика отличалась от колледжей. Они были такими же несносными, как и я, и мы материли друг друга между стихами. Я их предпочитал.

– Чинаски, – сказал Марти, – ты думаешь, беды с бабами – только у тебя. Давай я тебе расскажу. Та, которая у меня сейчас, умеет как-то обращаться с окнами и жалюзи. Сплю это я, а она возникает в спальне в 3-4 часа утра. Трясет меня. Пугает до усрачки. Стоит и говорит: «Я просто хотела убедиться, что ты спишь один!»

– Батюшки-светы!

– А в другую ночь сижу это я, и тут стучат. Я знаю, что это она.

Открываю дверь – а ее там нет. Одиннадцать вечера, я в одних трусах. Я выпивал, меня это начинает беспокоить. Выбегаю наружу в одних трусах. А на день рождения я надарил ей платьев на 400 долларов. И вот я выбегаю, а все эти платья – вот они, на крыше моей новой машины, и они в огне, они горят! Подбегаю сдернуть их оттуда, а она выскакивает из-за куста и начинает орать. Выглядывают соседи – а я там такой, в одних трусах, обжигаю руки, хватая с крыши платья.

– На одну из моих похоже, – сказал я.

– Ладно, значит, я прикинул, что у нас всё кончено. Сижу тут через две ночи, надо было в клубе тогда подежурить, поэтому я сижу в 3 часа ночи, пьяный, и снова в одних трусах. В дверь стучат. Ее стуком. Открываю, а ее опять нет. Выхожу к машине, а она снова платья в бензине вымочила и подожгла. В тот раз-то кое-что припрятала. Только сейчас они горят уже на капоте. Она откуда-то выскакивает и начинает вопить. Соседи выглядывают. Я там снова в одних трусах, скидываю горящие платья с капота.

– Это здорово, жалко, не со мной случилось.

– Видел бы ты мою новую машину. Там краска волдырями пошла по всему капоту и крыше.

– А сейчас она где?

– Мы снова вместе. Она приехать должна через полчаса. Так можно тебя на чтения записать?

– Конечно.

– Ты покруче рок-групп. Я никогда ничего подобного не видел. Мне бы хотелось тебя сюда заманивать каждую пятницу и субботу по вечерам.

– Ничего не выйдет, Марти. Одну и ту же песню можно крутить снова и снова, а в стихах им хочется чего-то новенького.

Марти рассмеялся и повесил трубку.

 

 

 

Я взял с собой Тэмми. Мы приехали чуть-чуть пораньше и зашли в бар через дорогу. Взяли себе столик.

– Только не пей слишком много, Хэнк. Сам знаешь, как ты слова глотаешь и пропускаешь строчки, когда сильно напиваешься.

– Наконец-то, – сказал я, – ты говоришь что-то дельное.

– Ты боишься публики, правда?

– Да, но это не страх сцены вообще. Это страх того, что я стою на сцене, обсос. Им ведь нравится, если я своего говна налопаюсь. Но после этого я могу платить за свет и ездить на бега. Я не собираюсь оправдываться, зачем я это делаю.

– Я себе «Злюку» возьму, – сказала Тэмми.

Я велел девушке принести нам «Злюку» и «Бад».

– Сегодня со мной всё будет в порядке, – сказала она. – Обо мне не беспокойся.

Тэмми выпила «Злюку».

– В этих «Злюках», кажется, совершенно ничего нет. Я еще один возьму.

Мы заказали еще «Злюку» с «Бадом».

– В самом деле, – сказала она, – мне кажется, в эти напитки вообще ничего не кладут. Я лучше еще один выпью.

Тэмми проглотила пять «Злюк» за 40 минут.

Мы постучались в задние двери «Чмок-Хая». Один из здоровенных телохранителей Марти впустил нас. Марти брал себе этих типов с неисправными щитовидками поддерживать закон и порядок, когда вся мелюзга, все волосатые придурки, нюхатели клея, кислотные торчки, простой травяной народ, алкаши – все отверженные, проклятые, скучающие и притворщики – выходили из-под контроля.

Я уже готов был срыгнуть, и я срыгнул. На этот раз я нашел урну и рассупонился. В последний раз я вывалил все прямо под дверь кабинета Марти.

Сейчас тот остался доволен происшедшей переменой.

 

 

 

– Хотите чего-нибудь выпить? – спросил Марти.

– Пива, – ответил я.

– А мне «Злюку», – сказала Тэмми.

– Найди ей место и открой кредит, – велел я Марти.

– Ладно. Мы ее устроим. Только стоячие места остались. Пришлось полутора сотням отказать, а до тебя еще полчаса.

– Я хочу представить Чинаски публике, – сказала Тэмми.

– Ты не возражаешь? – спросил Марти.

– Нет.

У них там выступал пацан с гитарой, Динки Саммерс, и толпа его потрошила. Восемь лет назад у Динки вышла золотая пластинка, и с тех пор – ничего.

Марти сел за интерком и набрал номер.

– Слушай, – спросил он, – этот парень – такая же дрянь, как и пот?

Из трубки донесся женский голос:

– Он ужасен.

Марти положил трубку.

– Хотим Чинаски! – орали они.

– Хорошо, – послышался голос Динки, – следующий – Чинаски.

И запел снова. Те были пьяны. Они улюлюкали и свистели. Динки пел дальше. Закончил свое отделение и сошел со сцены. Заранее никогда не скажешь. Бывают дни, когда лучше всего не вылазить из постели и натянуть одеяло на голову.

Постучали. Зашел Динки в своих красно-бело-синих теннисных тапочках, белой майке и коричневой фетровой шляпе. Шляпа сидела набекрень на массе светлых кудряшек. Майка гласила: «Бог есть Любовь».

Динки посмотрел на нас:

– Я действительно был так плох? Я хочу знать. Я в самом деле был так плох?

Никто не ответил.

Динки взглянул на меня.

– Хэнк, я был настолько плох?

– Толпа пьяная. У них карнавал.

– Я хочу знать, я был плох или нет?

– Лучше выпей.

– Я должен найти свою девчонку, – сказал Динки. – Она где-то там одна.

– Слушай, – сказал я, – давай с этим покончим.

– Прекрасно, – ответил Марти, – иди начинай.

– Я его представляю, – сказала Тэмми.

Я вышел с нею вместе. Пока мы подходили к сцене, они нас заметили и начали орать, материться. Со столиков полетели бутылки. Началась потасовка. Парни с почтамта никогда бы этому не поверили.

Тэмми вышла к микрофону.

– Дамы и господа, – сказала она, – Генри Чинаски сегодня не смог…

Повисла тишина.

Затем она добавила:

– Дамы и господа – Генри Чинаски!

Я вышел. Они подняли хай. Я еще ничего не сделал. Я взял микрофон.

– Здрасьте, это Генри Чинаски…

Зал вздрогнул от грохота. Не нужно делать ничего. Они готовы сделать всё за меня. Но тут нужно осторожнее. Как бы пьяны они ни были, они немедленно засекали любой фальшивый жест, любое фальшивое слово. Никогда не следует недооценивать публику. Они заплатили за вход; они заплатили за кир; они намереваются что-то получить, и если им этого не дают, они сгоняют тебя прямиком в океан.

На сцене стоял холодильник. Я открыл дверцу. Внутри лежало, наверное, бутылок 40 пива. Я сунул туда руку, вытащил одну, свернул крышку, хлебнул. Мне нужен был этот глоток.

Тут человек перед самой сценой завопил:

– Эй, Чинаски, а мы за напитки платим!

Парень в форме почтальона сидел в первом ряду.

Я залез в холодильник и вытащил еще одну бутылку. Подошел к нему и отдал пиво. Потом вернулся, залез внутрь и извлек еще несколько. Раздал их народу с первого ряда.

– Эй, а про нас забыл? – Голос откуда-то сзади.

Я взял бутылку и запулил ею в темноту. Затем швырнул еще несколько. Клевая толпа – поймали все до единой. Потом одна выскользнула у меня из руки и взлетела высоко в воздух. Я слышал, как она разбилась. Всё, хватит, решил я. Я уже видел, как подают в суд: раздробленный череп.

Осталось 20 бутылок.

– Так, остальные – мои !

– Вы читать всю ночь будете?

– Я пить всю ночь буду…

Аплодисменты, свист, отрыжка…

– АХ ТЫ ЕБАНЫЙ ГОВНА ШМАТ! – завопил какой-то парень.

– Спасибо, Тетушка Тилли, – ответил я.

Я сел, поправил микрофон и начал первый стих. Стало тихо. Теперь я – на арене наедине с быком. Страшновато. Но я же сам написал эти стихи. Я читал их вслух. Лучше всего начинать с легкого, с издевательского. Я закончил, и стены содрогнулись. Во время аплодисментов четверо или пятеро подрались. Мне должно было повезти. Надо лишь продержаться.

Их нельзя недооценивать, и в жопу их целовать тоже нельзя. Надо достичь какого-то плацдарма посередине.

Я почитал еще стихов, попил пива. Я напивался сильнее. Слова становилось труднее читать. Я пропускал строки, ронял стихи на пол. Потом перестал и просто сидел на сцене и пил.

– Это хорошо, – сказал я им, – вы платите за то, чтоб посмотреть, как я пью.

Я напрягся и прочел еще несколько стихотворений. Наконец, озвучил несколько неприличных и закруглился.

– Всё, хватит, – сказал я.

Они заорали, требуя добавки.

Парни с бойни, парни из «Сиэрз-Ребака», все те парни со всех тех складов, где я работал и пацаном, и мужиком, никогда бы этому не поверили.

В кабинете нас ждало еще больше кира и несколько жирных косяков-бомбовозов. Марти набрал по интеркому номер и спросил насчет сборов.

Тэмми, не отрываясь, смотрела на него.

– Ты мне не нравишься, – сказала она. – Мне твои глаза совсем не нравятся.

– Оставь в покое его глаза, – сказал я. – Давай просто заберем деньги и поедем.

Марти выписал чек и протянул мне.

– Вот, – сказал он, – 200 долларов…

– 200 долларов! – заорала на него Тэмми. – Ах ты гниль сучья!

Я прочел чек.

– Он шутит, – сказал я ей, – успокойся.

Она меня проигнорировала.

– 200 долларов, – говорила она Марти, – ах ты поганый…

– Тэмми, – сказал я, – там 400 долларов…

– Подпиши чек, – сказал Марти, – и я дам тебе наличкой.

– Я там довольно сильно надралась, – сказала мне Тэмми, – и спросила у этого парня: «Можно я своим телом обопрусь на ваше?» Тот говорит: «Ладно».

Я расписался, и Марти выдал мне пачку банкнот. Я засунул их в карман.

– Слушай, Марти, мы, наверное, уже пойдем.

– Я ненавижу твои глаза, – сказала ему Тэмми.

– А может, останешься и поболтаем немного? – спросил меня Марти.

– Нет, надо идти.

Тэмми встала.

– Мне надо в дамскую комнату сходить.

Она ушла.

Мы с Марти остались сидеть. Прошло десять минут. Марти встал и сказал:

– Подожди, я сейчас вернусь.

Я сидел и ждал, 5 минут, 10 минут. Потом вышел из кабинета на улицу через черный ход. Дошел до стоянки и уселся к себе в «фольксваген». Прошло пятнадцать минут, 20, 25.

Даю ей еще 5 минут и уезжаю, решил я.

Тут как раз в переулок из задней двери вышли Марти и Тэмми.

Марти показал ей:

– Вон он. – Тэмми подошла. Одежда у нее вся была в беспорядке и смята. Она забралась на заднее сиденье и свернулась калачиком.

На шоссе я раза 2-3 потерялся. Наконец, подъехал к нашему дворику. Разбудил Тэмми. Она вышла из машины, взбежала по лестнице к себе и хлопнула дверью.

 

 

 

Стояла ночь среды, 12.30, и мне было очень херово. Болел живот, но мне удалось удержать внутри несколько банок пива. Тэмми сидела со мной и по всей видимости, сочувствовала. Дэнси осталась у бабушки.

Даже несмотря на то, что я болел, казалось, наконец, настали хорошие времена – просто два человека вместе.

В дверь постучали. Я открыл. Там стоял брат Тэмми Джей с еще одним молодым человеком – Филбертом, маленьким пуэрториканцем. Они сели, и я выдал каждому по пиву.

– Пошли порнуху смотреть, – сказал Джей.

Филберт просто сидел и всё. У него были черные, тщательно подстриженные усы, на лице – до крайности мало выражения. Он вообще ничего не излучал. Мне приходили в голову такие определения, как пустой, деревянный, мертвый и так далее.

– Почему ты ничего не скажешь, Филберт? – спросила Тэмми.

Тот и рта не раскрыл.

Я встал, сходил к кухонной раковине и проблевался. Потом вернулся и сел снова. Открыл себе новое пиво. Терпеть не могу, когда пиво в желудке не задерживается. Я просто-напросто был пьян слишком много дней и ночей подряд. Нужно отдохнуть. И выпить. Просто пива. А то можно подумать, что я уже и пива в себе не удержу. Я сделал долгий глоток.

Внутри пиву оставаться не хотелось. Я пошел в ванную. Тэмми постучалась:

– Хэнк, у тебя всё в порядке?

Я прополоскал рот и открыл дверь.

– Я просто болен и всё.

– Ты хочешь, чтобы я от них избавилась?

– Конечно.

Она вернулась к ним.

– Слушайте, парни, почему бы нам ко мне не подняться?

Такого я не ожидал.

Тэмми забыла заплатить за свет, или же ей не хотелось, и теперь они устроились там при свечах. Она прихватила с собой квинту коктейля «Маргарита», купленную мной в тот день, когда мы с нею ходили вместе.

Я сидел и пил в одиночестве. Следующее пиво внутри задержалось.

Я слышал, как они наверху разговаривают.

Потом брат Тэмми ушел. Я наблюдал, как он при свете луны идет к своей машине…

Тэмми с Филбертом теперь остались вместе наверху одни, при свечах.

Я сидел с потушенным светом, пил. Прошел час. Я видел неверный свет свечи в темноте. Огляделся. Тэмми забыла свои туфли. Я их подобрал и поднялся по лестнице. Дверь у нее была приоткрыта, и я услышал, как она говорит Филберту:

– …Ну и как бы то ни было, я вот что имела в виду…

Она услыхала, как я поднимаюсь.

– Генри, это ты ?

Я швырнул туфли Тэмми вверх через оставшийся лестничный пролет.

Они приземлились перед ее дверью.

– Ты забыла свои туфли, – сказал я.

– Ох, Господи благослови тебя, – ответила она.

Примерно в 10.30 следующим утром Тэмми постучалась ко мне. Я открыл дверь.

– Ты гнилая проклятая сука.

– Не смей так разговаривать, – ответила она.

– Пива хочешь?

– Давай.

Она села.

– Ну что, выпили мы бутылку «Маргариты». Потом мой брат ушел. Филберт был очень мил. Он просто сидел и много не разговаривал. «Как ты собираешься домой добираться? – спросила я. – У тебя машина есть?» А он ответил, что нет. Просто сидел и смотрел на меня, и я сказала: «Ну, так у меня есть машина, я отвезу тебя домой».

И отвезла его домой. Как бы то ни было, раз уж я там оказалась, то легла с ним спать. Я довольно сильно напилась, но он меня не тронул. Сказал, что ему утром на работу. – Тэмми засмеялась. – Где-то посреди ночи он попробовал ко мне подлезть. А я подушкой накрылась и просто ржать начала. Держу подушку на голове и хихикаю. Он сдался. После того, как он ушел на работу, я поехала к маме и отвезла Дэнси в садик. И вот сюда приехала…

На следующий день Тэмми была на возбудителях. Она постоянно вбегала ко мне и выбегала. В конце концов, сказала мне:

– Я вернусь сегодня вечером. Увидимся вечером!

– Про вечер забудь.

– Что с тобой такое? Много мужчин будет счастливо видеть меня сегодня вечером.

Тэмми с треском вылетела за дверь. На моем крыльце спала беременная кошка.

– Пошла отсюда к черту, Рыжая!

Я схватил беременную кошку и запустил в нее. На фут промахнулся, и кошка шлепнулась в ближний куст.

На следующий вечер Тэмми сидела на спиде. Я был пьян. Тэмми и Дэнси орали на меня сверху, из своего окна.

– Иди молофью жри, мудила!

– Ага, иди молофью жри, мудила! ХАХАХА!

– А-а, сиськи! – отвечал я. – Отвисшие сиськи твоей матери!

– Иди крысиный помет жри, мудак!

– Му-дак, му-дак, му-дак! ХАХАХА!

– Мозги мушиные, – отвечал я, – сосите мусор у меня из пупка!

– Ты… – начала Тэмми.

Вдруг неподалеку прогремело несколько пистолетных выстрелов – либо на улице, либо в глубине двора, либо за соседской квартирой. Очень близко.

У нас был нищий район – с кучей проституток, наркотиками и убийствами время от времени.

Дэнси начала вопить из окна:

– ХЭНК! ХЭНК! ПОДЫМИСЬ СЮДА, ХЭНК! ХЭНК, ХЭНК, ХЭНК! СКОРЕЕ, ХЭНК!

Я взбежал наверх. Тэмми лежала, растянувшись на постели, все эти восхитительно рыжие волосы разметаны по подушке. Она увидела меня.

– Меня застрелили, – слабо выговорила она. – Меня убили.

Она ткнула в пятно на своих джинсах. Она больше не шутила. Ей было страшно.

На джинсах красное пятно было, но сухое. Тэмми нравилось брать мои краски. Я наклонился и потрогал это сухое пятно. Всё нормально, если не считать колес.

– Послушай, – сказал я ей, – у тебя всё в порядке, не беспокойся…

Выходя от нее, я столкнулся с Бобби, топотавшим вверх по лестнице:

– Тэмми, Тэмми, что случилось? С тобой всё в порядке?

Бобби, очевидно, еще надо было одеться, что объясняло задержку по времени.

Когда он скакал мимо меня, я быстро успел ему сказать:

– Господи Иисусе, чувак, вечно ты в моей жизни.

Он вбежал в квартиру Тэмми, следом за ним – парень из соседней квартиры, бывший торговец подержанными автомобилями и признанный псих.

Тэмми спустилась через несколько дней с конвертом.

– Хэнк, управляющая только что принесла мне уведомление о выселении.

Она показала его мне.

Я внимательно прочел.

– Похоже, они не шутят, – сказал я.

– Я сказала ей, что погашу долг по квартплате, но она ответила: «Мы не хотим, чтобы ты тут жила, Тэмми!»

– Нельзя слишком долго за квартиру не платить.

– Слушай, да есть у меня деньги. Мне просто платить не нравится.

В Тэмми жил абсолютный дух противоречия. Ее машина была незарегистрированна, срок действия номера давно истек, и ездила она без прав.

Она по нескольку дней оставляла свою машину в желтых зонах, красных зонах, белых зонах, на зарезервированных стоянках… Когда полиция останавливала ее пьяной, или обкуренной, или без удостоверения, она с ними разговаривала, и те всегда ее отпускали. Она рвала квитанции за неположенную парковку, как только их получала.

– Я найду номер телефона хозяина. – (У нас домовладелец был прогульщиком.) – Они не могут так просто дать мне под зад коленом. У тебя есть его номер?

– Нет.

Тут как раз мимо прошел Ирв – владелец борделя, кроме того служивший вышибалой в местном массажном салоне. 6 футов 3 дюйма и сидел на анаболиках. Кроме этого, мозги у него были лучше, чем у первых 3000 людей, что попадаются на улице.

Тэмми выбежала:

– Ирв! Ирв!

Тот остановился и обернулся. Тэмми колыхнула ему грудями.

– Ирв, у тебя есть номер телефона хозяина?

– Нет, нету.

– Ирв, мне нужен его номер телефона. Дай мне его номер, и я тебе отсосу!

– У меня нет его номера.

Он подошел к своей двери и вставил ключ в замок.

– Да ладно тебе, Ирв, отсосу, если скажешь!

– Ты это серьезно? – спросил он, с сомнением взглянув на нее.

Затем открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

Тэмми подбежала к другой двери и забарабанила. Ричард опасливо приоткрыл, не сняв цепочки. Он был лыс, жил один, был набожен, лет 45 и постоянно смотрел телевизор. Он был розов и опрятен, как женщина. Постоянно жаловался на шум из моей квартиры – не мог заснуть, как он утверждал.

Управляющие посоветовали ему съехать. Меня он ненавидел. Теперь у его дверей стояла одна из моих женщин. Он держал дверь на цепочке.

– Чего тебе нужно? – прошипел он.

– Слушай, бэби, мне нужен номер телефона домовладельца… Ты здесь уже много лет живешь. Я знаю, у тебя есть его номер. Мне он нужен.

– Уходи, – ответил он.

– Послушай, бэби, я к тебе хорошо отнесусь… Поцелую, славный большой поцелуй тебе будет!

– Распутница! – сказал он. – Прелюбодейка!

Ричард захлопнул дверь.

Тэмми зашла ко мне.

– Хэнк?

– Ну?

– Что такое прелюбодейка? Я знаю, что такое злодейка, а что такое прелюбодейка?

– Прелюбодейка, моя дорогая, – это блядь.

– Ах, он грязный сукин сын!

Тэмми вышла наружу и снова пошла ломиться в двери других квартир. Либо никого не было дома, либо ей не отвечали. Она вернулась.

– Так нечестно! Почему они не хотят, чтобы я здесь жила? Что я такого сделала?

– Не знаю. Подумай. Может, что-то и было.

– Я ничего не могу вспомнить.

– Переезжай ко мне.

– Ты же ребенка терпеть не можешь.

– Верно.

Шли дни. Владелец оставался невидимым, он не желал никаких дел с жильцами. Управляющая прикрывалась уведомлением о выселении. Даже Бобби пропал из виду – ел, не отходя от телевизора, курил свою траву и слушал свое стерео.

– Эй, дядя, – сказал он мне, – мне твоя старуха даже не нравится! Она засохатила нашу дружбу, чувак!

– Пральна, Бобби…

Я съездил на рынок и взял несколько пустых картонных коробок.

Потом сестра Тэмми Кэти сошла с ума в Денвере, – потеряв любовника, – и Тэмми вынуждена была съездить повидаться с нею, вместе с Дэнси. Я отвез их на вокзал.

И посадил на поезд.

 

 

 

В тот вечер зазвонил телефон. Звонила Мерседес. Я познакомился с нею после поэтических чтений на Пляже Венеция. Ей было лет 28, приличное тело, довольно неплохие ноги, блондинка 5 футов и 5 дюймов ростом, голубоглазая блондинка. Волосы длинные и слегка волнистые, она непрерывно курила.

Разговаривала она скучно, а смеялась громко и фальшиво, по большей части.

После чтений я поехал к ней. Она жила недалеко от набережной. Я поиграл на пианино, а она поиграла на бонгах. У нее был кувшин «Красной Горы». Косяки тоже были. Я слишком надрался, чтобы куда-то потом ехать. В ту ночь я остался спать у нее, а утром уехал.

– Послушай, – сказала Мерседес, – я сейчас работаю с тобой по соседству. Я подумала, может, стоит заехать.

– Давай.

Я положил трубку. Раздался еще один звонок. Тэмми.

– Слушай, я решила съехать. Через пару дней буду дома. Забери у меня из квартиры только желтое платье, то, которое тебе нравится, и мои зеленые туфли. Все остальное – мусор. Можешь там оставить.

– Ладно.

– Слушай, я на мели. У нас даже на еду денег не осталось.

– Я вышлю тебе 40 баксов утром, «Западным Союзом».

– Какой ты милый…

Я повесил трубку. Через пятнадцать минут Мерседес была у меня. В очень короткой юбке, сандалиях и блузке с низким вырезом. А также с маленькими голубыми сережками.

– Травы хочешь? – спросила она.

– Конечно.

Она достала из сумочки траву и бумажки и стала скручивать кропалики. Я выкатил пиво, и мы сидели на тахте, курили и пили.

Много не разговаривали. Я играл с ее ногами, и мы пили и курили довольно долго.

В конце концов, мы разделись и забрались в постель, сначала – Мерседес, следом – я. Мы начали целоваться, и я стал тереть ей пизду. Она схватила меня за хуй. Я влез. Мерседес меня направила. У нее там была хорошая хватка, очень плотная. Я немного помучил ее, вытаскивая его почти полностью и елозя головкой взад и вперед. Затем проскользнул на всю глубину, медленно, лениво. Потом неожиданно засадил раза 4 или 5, и ее голова подскочила на подушке.

– Аррррггг… – сказала она. Потом я ослабил напор и стал гладить ее изнутри.

Ночь была очень жаркой, и мы оба потели. Мерседес торчала от пива и кропалей. Я решил прикончить ее с шикарным росчерком. Показать ей пару кое-чего.

Я все качал и качал. Пять минут. Еще десять минут. Я не мог кончить. Я начал сдавать, я размягчался.

Мерседес встревожилась.

– Давай же! – потребовала она. – Ох, да сделай же, бэби!

Это вовсе никак не помогло. Я скатился.

Непереносимо жаркая ночь. Я взял простыню и стер с себя пот. Я слышал, как колотится сердце, пока лежал там. Сердце звучало печально.

Интересно, о чем Мерседес думает.

Я лежал, умирая, мой хуй завял.

Мерседес повернула ко мне голову. Я поцеловал ее. Целоваться – более интимное занятие, чем ебля. Именно поэтому мне никогда не нравилось, чтобы мои подружки ходили везде и целовали мужиков. Лучше б они их трахали.

Я продолжал целовать Мерседес, а поскольку так относился к поцелуям, то отвердел вновь. Взобрался на нее, целуя так, будто настал мой последний час на земле.

Мой хуй проскользнул внутрь.

На этот раз я знал, что у меня получится. Я уже чувствовал это чудо.

Я кончу ей прямо в пизду, суке. Я изолью в нее все свои соки, и она никак уже не сможет остановить меня.

Она моя. Я армия завоевателей, насильник, я ее повелитель, я смерть.

Она беспомощна. Голова ее моталась из стороны в сторону, она стискивала меня и хватала ртом воздух, издавая разные звуки…

– Аррргг, ууггг, ох ох… ооофф… оооохх!

Мой хуй питался ими.

Я испустил странный звук – и тут же кончил.

Через пять минут она уже храпела. Мы оба храпели.

Наутро мы сходили в душ и оделись.

– Я отвезу тебя завтракать, – сказал я.

– Ладно, – ответила Мерседес. – Кстати, мы вчера ночью ебались?

Боже мой ! Ты что – не помнишь? Да мы еблись, должно быть, минут 50!

Я ушам своим не верил. Мерседес выглядела неубежденной.

Мы пошли в одно место, за углом. Я заказал легкую глазунью с беконом и кофе, пшеничные тосты. Мерседес – оладьи и ветчину, кофе.

Официантка принесла заказы. Я откусил от яйца. Мерседес полила оладьи сиропом.

– Ты прав, – сказала она, – должно быть, ты меня выеб. Я чувствую, как сперма стекает у меня по ноге.

Я решил с нею больше не встречаться.

 

 

 

Я поднялся к Тэмми со своими картонными коробками. Сначала нашел то, о чем она говорила. Затем – и другие вещи: другие платья и блузки, туфли, утюг, сушилку для волос, одежду Дэнси, тарелки и столовые приборы, альбом с фотографиями. Там стояло тяжелое плетеное кресло из ротанга, принадлежавшее ей.

Я снес всё это к себе. Получилось восемь или десять полных коробок. Я сложил их под стенкой у себя в передней комнате.

На следующий день я поехал на станцию встречать Тэмми и Дэнси.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Тэмми.

– Спасибо, – ответил я.

– Мы будем жить у Мамы. Можешь нас туда отвезти. Я не смогу переть против этого выселения. И потом – кому захочется оставаться там, где его не хотят?

– Тэмми, я вытащил большую часть твоих вещей. Они у меня в коробках сложены.

– Хорошо. Можно их там ненадолго оставить?

– Конечно.

Потом тэммина мать тоже поехала в Денвер проведать ее сестру, и в тот же вечер я отправился к Тэмми надраться. Та сидела на колесах. Я принимать не стал. Дойдя до четвертой полудюжины, я сказал:

– Тэмми, я не вижу, что ты нашла в Бобби. Он ничтожество.

Она закинула одну ногу на другую и покачала ею взад и вперед.

– Он думает, что его трёп очарователен, – сказал я.

Она продолжала покачивать ногой.

– Кино, телик, трава, комиксы, порнуха – вот весь его бензобак.

Тэмми качала ногой все сильнее.

– Тебе он действительно небезразличен?

Она по-прежнему качала ногой.

– Ты ебаная сука! – сказал я.

Я дошел до двери, захлопнул ее за собой и сел в «фольк». Погнал его сквозь всё уличное движение, виляя туда и сюда, уничтожая сцепление и передачу.

Вернулся к себе и стал загружать в машину коробки ее дряни. А кроме этого – пластинки, одеяла, игрушки. В «фольксваген», разумеется, много не вмещалось.

Я рванул обратно к Тэмми. Подъехал и встал во втором ряду, включил красные предупредительные огни. Вытащил коробки из машины и составил на крыльцо. Накрыл одеялами, сверху – игрушки, позвонил в дверь и отчалил.

Когда я вернулся со второй партией, первой уже не было. Я сделал еще одну кучу, позвонил и рванул оттуда, как баллистическая ракета.

Когда я вернулся с третьей партией, второй уже не было. Я сделал новую кучу и позвонил в дверь. Затем снова умчался навстречу утренней заре.

Вернувшись к себе, я выпил водки с водой и обозрел то, что осталось. Тяжелое ротанговое кресло и стоячая сушилка для волос. Я был в состоянии сделать только одну ходку. Либо кресло, либо сушилка. Обоих «фольксваген» переварить не мог.

Я выбрал кресло. Было 4 утра. Машина моя стояла во втором ряду перед домом со включенными габаритными огнями. Я прикончил водку с водой. Я все больше пьянел и слабел. Взял плетеное кресло – тяжесть-то какая – и понес по дорожке к машине. Поставил, открыл переднюю дверцу рядом с местом водителя.

Впихнул его внутрь. Попробовал закрыть дверцу. Кресло выпирало. Я попытался вытащить его из машины. Застряло. Я выматерился и пропихнул его глубже. Одна из ножек пробила ветровое стекло и вылезла наружу, торча в небеса. Дверца не закрывалась по-прежнему. И близко не было. Я попробовал протолкнуть ножку кресла еще дальше сквозь лобовое стекло, чтобы прикрыть-таки дверцу. Она не поддавалась. Кресло застряло намертво. Я попытался вытянуть его. Оно не пошелохнулось. Отчаянно я тянул и толкал, тянул и толкал. Если приедет полиция – мне кранты. Через некоторое время я изнемог. Я залез на водительское сиденье. На улице мест для стоянки не было. Я подъехал к пиццерии, открытая дверца болталась взад-вперед. Там я бросил машину – с открытой дверцей, с зажженным в кабине светом. (Лампочка на потолке не выключалась.) Ветровое стекло разбито, ножка кресла торчит изнутри в лунный свет. Вся сцена эта непристойна, безумна. Отдает убийством и покушением. Моя прекрасная машина.

Пешком я вернулся к себе. Налил еще водки с водой и позвонил Тэмми.

– Слушай, крошка, я влип. У меня твое кресло торчит сквозь лобовое стекло, я не могу его вытащить и засунуть внутрь тоже не могу, а дверца не закрывается. Стекло разбито. Что мне делать? Помоги мне, ради Бога!

– Придумай сам что-нибудь, Хэнк.

Она повесила трубку.

Я набрал номер снова.

– Бэби…

Она повесила трубку. После этого она ее больше не клала: бзззз, бзззззз, бзззз…

Я вытянулся на постели. Зазвонил телефон.

– Тэмми…

– Хэнк, это Валери. Я только что домой пришла. Я хочу тебе сказать, что твоя машина стоит на стоянке пиццерии с открытой дверью.

– Спасибо, Валери, но я не могу ее закрыть. Там плетеное кресло застряло в ветровом стекле.

– О, я не заметила.

– Спасибо, что позвонила.

Я уснул. Сон мой был беспокоен. Мою машину отбуксируют. Меня оштрафуют.

Я проснулся в 6.20 утра, оделся и пошел к пиццерии. Машина стояла на месте. Всходило солнце.

Я нагнулся и схватил кресло. Оно по-прежнему не поддавалось. Я рассвирепел и стал тянуть его и дергать, матерясь. Чем невозможнее это казалось, тем больше я психовал. Неожиданно раздался треск дерева. Я воодушевился, откуда-то взялась сила. В руках остался отломившийся кусок ножки. Я взглянул на него, отшвырнул на середину улицы и снова принялся за работу. Оторвалось еще что-то. Дни, проведенные на фабриках, за разгрузкой вагонов, за поднятием ящиков с мороженой рыбой, за перетаскиванием туш убитого скота на плечах принесли свои плоды. Я всегда был силен, но в равной же степени – и ленив. Теперь я раздирал это кресло на куски. Наконец, я вырвал его из машины. Я набросился на него прямо на стоянке. Я расколотил его на куски, я разломал его на части. Потом собрал их все и аккуратно сложил на чьем-то парадном газоне.

Я залез в «фольксваген» и нашел пустую стоянку рядом со своим двором. Теперь оставалось только найти автомобильную свалку на Авеню Санта-Фе и купить новое стекло. Это могло подождать. Я вернулся в дом, выпил два стакана ледяной воды и лег спать.

 

 

 

Прошло четыре или пять дней. Зазвонил телефон. Тэмми.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

– Слушай, Хэнк. Ты знаешь этот маленький мостик, по пути к моей маме?

– Ну.

– Так вот, там, прямо рядом с ним распродажу со двора устроили.

Я зашла и увидела эту пишущую машинку. Всего 20 баксов, и в хорошем рабочем состоянии. Пожалуйста, купи ее мне, Хэнк.

– Зачем это тебе машинка?

– Ну, я никогда тебе не говорила, но мне всегда хотелось стать писателем.

– Тэмми…

– Пожалуйста, Хэнк, всего лишь один последний раз. Я буду тебе другом на всю жизнь.

– Нет.

– Хэнк…

– Ох, блядь, ну ладно.

– Встретимся на мостике через 15 минут. Я хочу побыстрее, пока ее не забрали. Я нашла себе новую квартиру, и Филберт с моим братом помогают мне переехать…

Тэмми не было на мосту ни через 15 минут, ни через 25. Я снова залез в «фольк» и поехал к ее матери. Филберт грузил коробки в машину Тэмми. Меня он не видел. Я остановился в полуквартале от дома.

Тэмми вышла и увидела мой «фольксваген». Филберт садился к себе в машину. У него тоже был «фольк», только желтый. Тэмми помахала ему и сказала:

– Увидимся позже!

Потом зашагала по улице ко мне. Поравнявшись с моей машиной, она растянулась на середине улицы и осталась лежать. Я ждал. Тогда она поднялась, дошла до машины, влезла.

Я отъехал. Филберт сидел в машине. Я помахал ему, когда мы проезжали мимо. Он не ответил. Глаза его были печальны. Для него всё это только начиналось.

– Знаешь, – сказала Тэмми, – я сейчас с Филбертом.

Я рассмеялся. Непроизвольно вырвалось.

– Поехали побыстрее. Машинку могут купить.

– А почему ты не хочешь, чтобы Филберт купил тебе эту поеботину?

– Слушай, если не хочешь, то можешь просто остановиться и высадить меня!

Я остановил машину и распахнул дверцу.

– Слушай, сукин ты сын, ты же сам мне сказал, что купишь машинку! Если не купишь, я сейчас начну орать и бить тебе стекла!

– Ладно. Машинка твоя.

Мы подъехали к тому месту. Машинку еще не продали.

– Всю свою жизнь до сегодняшнего дня эта машинка провела в приюте для умалишенных, – сообщила нам дама.

– Она достатся как раз кому надо, – ответил я.

Я отдал даме двадцатку, и мы поехали назад. Филберта уже не было.

– Ты не хочешь зайти на минутку? – спросила Тэмми.

– Нет, мне надо ехать.

Она могла донести машинку и без моей помощи. Машинка была портативной.

 

 

 

Я пил всю следующую неделю. И ночью, и днем, и написал 25 или 30 скорбных стихов об утраченной любви.

Телефон зазвонил в пятницу вечером. Это была Мерседес.

– Я вышла замуж, – сказала она, – за Маленького Джека. Ты с ним познакомился на вечеринке, когда читал в Венеции. Он славный парень, и деньги у него есть. Мы переезжаем в Долину.

– Хорошо, Мерседес, удачи тебе во всем.

– Но я скучаю по тому, как мы с тобой пили и разговаривали.

Ничего, если я сегодня заеду?

– Давай.

Она была у меня уже через 15 минут, забивала косяки и пила мое пиво.

– Маленький Джек – хороший парень. Мы счастливы вместе.

Я потягивал пиво.

– Я не хочу ебаться, – сказала она. – Я уже устала от абортов, я на самом деле от абортов устала.

– Что-нибудь придумаем.

– Я хочу просто покурить, поболтать и попить.

– Мне этого недостаточно.

– Вам, парням, только и надо, что поебаться.

– Мне нравится.

– Ну, а я не могу ебаться, я не хочу ебаться.

– Расслабься.

Мы сидели на тахте. Не целовались. Мерседес разговаривать не умела. Она неинтересна. Но у нее ноги, задница, волосы и молодость. Я встречал интересных женщин, Бог тому свидетель, но Мерседес в их список не входила.

Пиво текло, косяки шли по кругу. Мерседес работала всё там же – в Голливудском Институте Человеческих Отношений. У нее плохо бегала машина.

У Маленького Джека короткий жирный член. Она сейчас читает «Грейпфрут» Йоко Оно. Она устала от абортов. В Долине жить можно, но она скучает по Венеции. Ей не хватает велосипедных прогулок по набережной.

Не знаю, сколько мы разговаривали, вернее, она разговаривала, но уже намного, намного позже она сказала, что слишком надралась, чтобы ехать домой.

– Снимай одежду и марш в постель, – сказал ей я.

– Но только без ебли, – сказала она.

– Пизду твою я трогать не буду.

Она разделась и легла. Я тоже разделся и пошел в ванную. Она смотрела, как я выхожу оттуда с банкой вазелина.

– Что ты собираешься делать?

– Не бери в голову, малышка, не бери в голову.

Я натер вазелином себе член. Затем выключил свет и залез в постель.

– Повернись спиной, – велел я.

Я просунул под нее одну руку и поиграл с одной грудью, другой рукой обхватил ее сверху и поиграл со второй. Приятно лицом утыкаться ей в волосы. Я отвердел и скользнул им ей в задницу. Схватил ее за талию и притянул ее жопу поближе, жестко проскальзывая внутрь.

– Уууууухх, – сказала она.

Я заработал. Я вкапывался всё дальше. Ягодицы у нее большие и мягкие. Вколачивая в нее, я начал потеть. Потом перевернул ее на живот и погрузился еще глубже. Там становилось уже. Я ткнулся в конец ее прямой кишки, и она заорала.

– Заткнись! Черт бы тебя подрал!

Она очень туга. Я скользнул еще дальше внутрь. Хватка у нее там невероятная. Пока я таранил ее, у меня вдруг закололо в боку, ужасной жгучей болью, но я продолжал. Я разделывал ее напополам, по самому хребту. Взревев безумцем, я кончил.

Потом я просто лежал на ней. Боль в боку меня просто убивала.

Мерседес плакала.

– Черт возьми, – спросил я ее, – чего ты ревешь? Я ведь не трогал твою пизду.

Я скатился с нее.

Утром Меседес говорила очень мало, оделась и поехала на работу.

Ну что ж, подумал я, вот еще одна.

 

 

 

На следующей неделе пьянство мое притормозилось. Я ездил на бега за свежим воздухом, солнышком и пешей ходьбой. Ночью пил, недоумевая, почему до сих пор жив, как же этот механизм работает. Я думал о Кэтрин, о Лидии, о Тэмми.

Мне было не очень хорошо.

Вечером в ту пятницу зазвонил телефон. Мерседес.

– Хэнк, мне бы хотелось заехать. Но просто поговорить, попить пива и раскумариться. Ничего больше.

– Заезжай, если хочешь.

Мерседес приехала через полчаса. К моему удивлению, мне она показалась очень хорошенькой. Я никогда не видел таких коротких мини-юбок, и ноги у нее выглядели прекрасно. Я счастливо ее поцеловал. Она отстранилась.

– Я два дня ходить не могла после того последнего раза. Больше не раздирай мне попку.

– Ладно, честное индейское, не буду.

Дальше всё было примерно так же. Мы сидели на кушетке со включенным радио, разговаривали, пили пиво, курили. Я целовал ее снова и снова.

Не мог остановиться. Похоже, ей хотелось, однако, она настаивала, что не может.

Маленький Джек любил ее, а любовь много значит в нашем мире.

– Конечно, много, – соглашался я.

– Ты меня не любишь.

– Ты – замужняя женщина.

– Я не люблю Маленького Джека, но он мне очень дорог, и он меня любит.

– Прекрасно звучит.

– Ты когда-нибудь был влюблен?

– Четыре раза.

– И что потом? Где они сегодня вечером?

– Одна умерла. Три остальных – с другими мужчинами.

Мы разговаривали долго в ту ночь и выкурили немеряно косяков.

Около 2 часов Мерседес сказала:

– Я слишком вторчала, домой не поеду. Только машину угроблю.

– Снимай одежду и ложись в постель.

– Ладно, но у меня есть идея.

– Типа?

– Я хочу посмотреть, как ты эту штуку отобьешь! Я хочу посмотреть, как она брызнет!

– Хорошо, это честно. Договорились.

Мерседес разделась и легла. Я тоже разделся и встал рядом.

– Сядь, чтоб лучше видно было.

Мерседес села на край. Я плюнул на ладонь и начал тереть себе хуй.

– Ох, – сказала Мерседес, – он растет !

– У-гу…

– Он становится больше!

– У-гу…

– Ох, он весь лиловый и вены большие! Он бьется ! Какая гадость !

– Ага.

Продолжая дрочить, я приблизил хуй к ее лицу. Она наблюдала.

Когда я уже совсем был готов кончить, то остановился.

– Ох, – сказала она.

– Слушай, у меня есть мысль получше…

– Какая?

– Сама его отбей.

– Ладно.

Она приступила.

– Я правильно делаю?

– Немного жёстче. И поплюй на ладонь. И три почти по всей длине, большую часть, не только возле головки.

– Хорошо… Ох, Господи, ты посмотри на него… Я хочу увидеть, как из него брызнет сок !

– Дальше, Мерседес! ОХ, БОЖЕ МОЙ!

Я уже почти кончал. Я оторвал ее руку от своего хуя.

– Ох, пошел ты ! – сказала Мерседес.

Она склонилась и взяла его в рот. Начала сосать и покусывать, проводя языком по всей длине моего члена, всасываясь в него.

– Ох ты, сука !

Потом она оторвала свой рот.

– Давай! Давай! Прикончи меня!

– Нет!

– Ну так иди в пизду!

Я толкнул ее на спину, на постель, и прыгнул сверху. Яростно ее поцеловал и вогнал хуй внутрь. Я работал неистово, качая и качая. Потом застонал и кончил. Я вкачал в нее всю, чувствуя, как она входит, как она устремляется в нее.

 

 

 

Мне нужно было лететь в Иллинойс, проводить чтения в Университете. Я ненавидел чтения, но они помогали платить за квартиру и, возможно, продавать книги. Они вытаскивали меня из восточного Голливуда, они поднимали меня в воздух вместе с бизнесменами и стюардессами, с ледяными напитками и маленькими салфеточками, с солеными орешками, чтоб изо рта не воняло.

Меня должен был встречать поэт Уильям Кизинг, с которым я переписывался с 1966 года. Впервые я увидел его работу на страницах «Быка», который редактировал Дуг Фаззик. То был один из первых мимеографированных журналов, если вообще не вожак всей революции самиздата.

Никто из нас не был литературен в должном смысле: Фаззик работал на резиновой фабрике, Кизинг раньше был морским пехотинцем в Корее, отсидел и жил на деньги своей жены Сесилии. Я работал по 11 часов в ночь почтовым служащим. К тому же, в то самое время на сцене возник Марвин со своими странными стихами о демонах.

Марвин Вудман был самым лучшим чертовым демоническим писателем в Америке. Может, в Испании и Перу – тоже. В тот период я подрубался по письмам. Я писал всем 4-х и 5-страничные послания, дико раскрашивал конверты и листы цветными карандашами.

Вот тогда-то я и начал писать Уильяму Кизингу, бывшему морпеху, бывшему зэка, наркоману (он торчал, в основном, по кодеину).

Теперь, много лет спустя, Уильям Кизинг обеспечил себе временную работу – преподавал в Университете. Умудрился заработать себе степень-другую в перерывах между арестами и обысками. Я предупреждал его, что преподавание – опасная работа для человека, желающего писать. Но, по крайней мере, он учил свой класс многому из Чинаски.

Кизинг с женой ждали в аэропорту. У меня весь багаж был с собой, поэтому мы сразу пошли к машине.

– Боже мой, – сказал Кизинг, – я никогда не видел, чтобы с самолета сходили в таком виде.

На мне было пальто покойного отца, слишком большое. Штаны чересчур длинны, отвороты спускались на башмаки до самой земли – и это хорошо, поскольку носки у меня не совпадали, а каблуки сносились до основания. Я терпеть не мог парикмахеров, поэтому стригся всегда сам, когда не мог заставить какую-нибудь тетку. Мне не нравилось бриться, и длинные бороды мне тоже не нравились, поэтому я подстригался ножницами раз в две-три недели. Зрение у меня плохое, но я не любил очков, поэтому никогда их не носил – только для чтения.

Зубы были свои – но не очень много. Лицо и нос покраснели от пьянства, а свет резал глаза, поэтому я щурился сквозь крохотные щелочки. В любых трущобах я сошел бы за своего.

Мы отъехали.

– Мы ожидали кого-нибудь не такого, – сказала Сесилия.

– О?

– То есть, голос у тебя такой тихий, и кажется, что ты человек мягкий. Билл рассчитывал, что ты сойдешь с самолета пьяный, матерясь и приставая к женщинам…

– Я никогда не бравирую своей вульгарностью. Я жду, пока она не придет ко мне сама по себе.

– Чтения у тебя завтра вечером, – сказал Билл.

– Хорошо, сегодня повеселимся и про всё забудем.

Мы ехали дальше.

В тот вечер Кизинг был так же интересен, как его письма и стихи.

У него хватало здравого смысла не трогать литературу в нашем разговоре, разве только изредка. Мы беседовали о другом. Мне не сильно везло на личные встречи с большинством поэтов, даже если их стихи и письма были хороши. С Дугласом Фаззиком я познакомился с менее чем очаровательным исходом. Лучше всего держаться от других писателей подальше: просто заниматься своим делом – или просто не заниматься своим делом.

Сесилия ушла спать рано. Утром ей нужно было ехать на работу.

– Сесилия со мной разводится, – рассказывал Билл. – Я ее не виню. Ей осточертели мои наркотики, моя блевотина, всё моё. Она терпела много лет. Теперь больше не может. Ебаться с ней я тоже уже не в силах.

Она бегает с этим юнцом зеленым. Я не имею права ее обвинять. Я съехал, нашел себе комнату. Можем поехать туда и лечь спать, или я один могу поехать туда и лечь спать, а ты можешь остаться тут, или мы оба можем остаться тут, мне безразлично.

Кизинг достал пару колес и схавал их.

– Давай оба тут останемся, – предложил я.

– Ну, ты и горазд квасить.

– Больше ничего не остается.

– У тебя, должно быть, кишки чугунные.

– Не очень. Как-то раз лопнули. Но когда все дыры снова срастаются, то говорят, кишки становятся крепче, чем самая лучшая сварка.

– Ты долго еще прикидываешь протянуть? – спросил он.

– Я уже все распланировал. Загнусь в 2000-м году, когда стукнет 80.

– Странно, – сказал Кизинг. – Я в этом году сам собрался умирать. 2000-й. Мне даже сон такой был. День и час моей смерти приснились. Как бы то ни было, это произойдет в 2000-м году.

– Славная круглая дата. Мне она нравится.

Мы пили еще час или два. Мне досталась лишняя спальня. Кизинг устроился на кушетке. Сесилия, очевидно, собиралась его бортануть всерьез.

На следующее утро я поднялся в 10.30. Оставалось еще немного пива. Я умудрился одно проглотить. Когда вошел Кизинг, я занимался вторым.

– Господи, как тебе удается? Свеженький, как пацан 18-летний.

– У меня бывают плохие утра. Просто сегодня не такое.

– У меня занятия по английскому в час. Надо прийти в себя.

– Глотни беленькой.

– Мне сожрать чего-нибудь надо.

– Съешь два яйца всмятку. Их нужно есть со щепоткой чили или паприки.

– Тебе сварить парочку?

– Спасибо, да.

Зазвонил телефон. Там была Сесилия. Билл немного поговорил, потом повесил трубку.

– Торнадо идет. Один из самых больших в истории штата. Может сюда завернуть.

– Вечно что-то случается, когда я читаю.

Я заметил, как потемнело.

– Уроки могут отменить. Трудно сказать. Но лучше поесть.

Билл поставил яйца.

– Я тебя не по


.

mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2020 год. (0.144 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал