Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Цивилизационной и культурно-исторический подходы к изучению прошлого




 

Наиболее последовательное отрицание «научной истории» нашло отражение в знаменитой книге немецкого историка и философа ОСВАЛЬДА ШПЕНГЛЕРА (1880–1936) «Закат Европы» (1918–1922). Полярность природы и истории, полагал мыслитель, образует величайшую противоположность между двумя родами познания, которая равнозначна противоположности научного и жизненного опыта.

 

 

Иными словами, история, как первоначальная и исконная форма жизненного опыта, не имеет ничего общего с наукой. Отрицание научности истории воплощается Шпенглером в отрицании причинности в мире исторических явлений. Центральное место в его построениях занимает идея судьбы. Постижение судьбы, а значит, и самой истории, над которой она царит, не поддается способам научного познания. Главным методом исторического познания является интуиция.

По мнению немецкого ученого, история представляет собой последовательность замкнутых культурных образований. Каждая из культур имеет особенный характер, выражающийся в разных сторонах их жизни и развития, но все они проходят одинаковый цикл, напоминающий жизненный цикл биологического организма. Шпенглер растворяет историю в жизнеописаниях цивилизаций, каждая из которых рождается, растёт, взрослеет, увядает и умирает, и то, что определяет её зарождение, изменение и исчезновение, проистекает из её собственной природы. Цикл начинается с варварства примитивной эпохи; затем развиваются политическая организация, искусства и науки – от архаических к классическим формам периода расцвета, сменяющегося консерватизмом эпохи декаданса; наконец, культура приходит к новому варварству и своему концу. Таким образом, мыслитель комбинирует идею замкнутости локальных структур с теорией культурно-исторических циклов, причем теория Шпенглера фиксирует не только фазы циклического развития культуры, но и их продолжительность. Каждая фаза культуры автоматически переходит в следующую, когда для этого наступит подходящее время, безотносительно к тому, как могли бы вести себя индивиды, жившие в ту пору. По сути дела, никакого исторического процесса не существует. Что бы человек ни делал, это не имеет никакого значения для конечного результата.

Методология Шпенглера была предназначена вовсе не для реконструкции претендовавшего на объективность строго верифицируемого образа прошлого, а для создания картины будущего, столь грандиозной и крупномасштабной, что там просто не могло быть места для исторической детализации. К постижению истории учёного двигало стремление постичь судьбы западной цивилизации в критический момент её существования. В истории исторической мысли XX в. он открывает череду пророков, для которых обращение к прошлому является всего лишь отправным пунктом для смелого прогнозирования будущего. Место анализа исторических источников занимает не ограниченный никакими рамками свободный полёт авторской фантазии.



 

 

О каких-либо проверяемых доказательствах здесь просто не может быть речи. Не удивительно поэтому, что методология Шпенглера вызывала острую и во многом справедливую критику профессиональных историков.

В двенадцатитомном труде «Постижение истории» («Исследование истории») выдающегося британского учёного АРНОЛЬДА ТОЙНБИ (1889–1975), который начал выходить в свет с 1934 г., предметом исторического исследования оказывается жизнь человеческих обществ. Тойнби подразделяет историю человечества на ряд локальных цивилизаций (которые в свою очередь делятся на первичные, вторичные и третичные), имеющих одинаковую внутреннюю схему, или функциональный закон, развития. Появление, становление и упадок цивилизаций характеризуются такими факторами, как внешний Божественный толчок и энергия, вызов и ответ, и, наконец, уход и возвращение. Признаётся, таким образом, некоторое закономерное движение по кругу. Историческое время на манер античной историографии понимается в известной мере как циклическое. Большое значение приобретают сравнения и аналогии, позволяющие устанавливать циклы, оценивать развитие во времени. При этом каждая из пяти основных выделяемых историком цивилизаций (западная, восточно-христианская, исламская, индуистская, дальневосточная) наследует черты предшествующих цивилизаций.

Среди бесконечного множества задач историка наиболее важными оказываются распознавание и разграничение основных структурных элементов исторического процесса, называемых обществами, и исследование отношений между ними. Каждое общество или примитивно, или цивилизованно. Примитивные общества, которых подавляющее большинство, как правило, сравнительно невелики в смысле географического ареала их обитания и популяции, относительно недолговечны и обычно находят свою насильственную гибель, которую несёт им либо цивилизованное общество, либо вторжение другого нецивилизованного общества.



К основным категориям Тойнби относит также всеобщее государство и всеобщую церковь – организации, концентрирующие в себе соответственно всю политическую и религиозную жизнь общества, внутри которого они возникли. Основываясь на этих предпосылках, Тойнби приступает к решению главной задачи – сравнительному изучению цивилизаций: как и почему они возникают, развиваются, гибнут. Затем, в соответствии с планом исследования, он переходит к изучению природы универсальных государств и церквей, героических эпох и контактов между цивилизациями в пространстве и времени.

 

 

По мнению Тойнби, историей правит Божественная идея, к пониманию которой можно приблизиться лишь посредством интуиции и озарения. В рамках Божественного плана носителем прогресса является творчество отдельных личностей. Тем не менее, он не отрицает возможности объективного познания. Тойнби рассматривает историю как некую совокупность готовых фактов, наблюдаемых, регистрируемых и классифицируемых историком.

Во взглядах Шпенглера и Тойнби есть много общих черт. Главное же различие состоит в том, что у Шпенглера культуры совершенно обособлены друг от друга. Взаимоотношения этих изолированных в пространстве и времени культур, сходство между ними может установить только историк. У Тойнби же эти отношения хотя и имеют внешний характер, но составляют часть жизни самих цивилизаций. Для него чрезвычайно важно, что некоторые общества, присоединяясь к другим, обеспечивают тем самым непрерывность исторического процесса.

В рамках историко-культурологической проблематики в межвоенные годы были достигнуты выдающиеся результаты, существенно обогатившие понимание исторического прошлого и методологию его изучения. В значительной степени они были, связаны с деятельностью нидерландского учёного ЙОХАНА ХЕЙЗИНГИ (1872–1945), имя которого прочно вошло в историю исторической мысли XX в. Своей знаменитой книгой «Осень средневековья» (1919), посвящённой исследованию форм жизненного уклада и мышления во Франции и Нидерландах в XIV–XV вв., Хейзинга положил начало формированию нового направления исторического знания – истории ментальностей. Не используя само это понятие, учёный обратился к внутреннему миру, душевным переживаниям человека как к одному из важнейших источников познания прошлого. На обширном материале разнообразных источников автор рисует впечатляющий образ уходящей средневековой культуры в её последней жизненной фазе, воспроизводящий многоцветный мир внутренних переживаний, чувств, страстей, надежд и страхов её носителей, характерные черты мировидения, поведенческие стереотипы и жизненные установки людей того времени.

Особенно рельефно историзм Хейзинги проявляется в его общей трактовке культуры XV в. как непрерывно изменявшейся во всех своих элементах. В его изображении это мир, полный динамики, многоцветья, в котором старое не просто увядало, а трансформировалось, вступало в сложные отношения с изменяющейся исторической действительностью.

 

 

Хейзинга отрицал исторический детерминизм и возможность предсказания в истории: «История, – писал он, – ничего не может предсказывать, кроме одного: ни один серьёзный поворот человеческих отношениях не происходит в той форме, в которой воображало его себе предшествующее поколение. Мы знаем наверняка, что события будут развиваться иначе, не так, как мы можем их себе представить» [27].

Потребность в историческом знании исследователь считал абсолютной потребностью, присущей человеку, и дал развернутое обоснование основополагающего значения истории как интегрирующего элемента культуры. Историческое знание, писал он, и есть культура. Поэтому история может стать средством достижения столь необходимого в кризисное время духовного согласия людей. Хейзинга определял историю как духовную форму, в которой культура отдаёт себе отчёт о своём прошлом. В его творчестве с невиданной ранее в историко-философских трудах силой прозвучала тема человека в истории. Он стоял у истоков таких интенсивно развивающихся направлений современной науки, как историческая антропология и культурология.

 

«Служанка идеологии»

 

Идейно-политический момент всегда оказывал (и оказывает) заметное воздействие на историографию от античности до дня сегодняшнего. Изменяется только интенсивность этого воздействия на внутренний мир науки и сфера его охвата, которые находятся в прямой зависимости политического режима и социальной обстановки в той или иной стране. Но есть периоды в истории разных стран, когда мощность идеологического пресса оставляет только самую узкую нишу для беспристрастного летописца. Так, в XX в. идейно-политическая составляющая вышла на первый план в советской историографии. Конечно, в стране продолжали работать историки, получившие профессиональную подготовку и сформировавшиеся как зрелые ученые в дореволюционной России, но тенденция партийности и государственный контроль нарастали с каждым годом.

С установлением советской власти в России возникает ряд новых научно-исторических центров. В Ленинграде в 1919 г. была создана Государственная академия истории материальной культуры (ГАИМК), а в Москве в 1921 г. учреждён подчинённый Наркомпросу Институт истории, который был одним из пяти учреждений, объединенных в Российскую ассоциацию научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН).

 

 

В 1927 г. создаётся отделение института в Ленинграде. В 1926 г. была образована постоянная Историко-археографическая комиссия, сосредоточившая свое внимание на памятниках русской истории. При Коммунистической академии в 1926 г. основали Общество историков-марксистов с собственным печатным органом – «Историк-марксист». И одновременно в средней школе историю заменяли обществоведением, ликвидировали исторические факультеты в университетах; ранние периоды истории не включались в программы.

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. главным содержанием работы научных учреждений являлись бесконечные дискуссии о сущности и характере общественно-экономических формаций. Со временем партийное вмешательство в работу исторических организаций стало повседневным, а ход дискуссий и судьбы учёных определялись постановлениями Совнаркома и ЦК ВКП (б). Например, об «антимарксистских извращениях» «исторической школы М. Н. Покровского» говорилось в постановлении ЦК ВКП (б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП (б)» (1938). С начала 1930-х и до начала 1940-х гг. исследователи констатируют полное подчинение науки требованиям партийно-идеологической системы, ликвидацию любой научной альтернативы марксизму и пресечение научных поисков в самом марксизме.

В 1934 г. была проведена реформа преподавания истории в школах и восстановлены исторические факультеты в университетах. Немного позднее были реорганизованы и влились в Академию наук научно-исторические учреждения всех республик СССР. Как писали тогда в газетах, историческая наука была постоянно предметом забот и внимания со стороны партии и лично товарища Сталина. Эта неусыпная забота имела следствием самые жёсткие ограничения творческого поиска исследователей, сведение его задач к подтверждению основных положений классиков марксизма-ленинизма.

Официальная идеология тоталитарных режимов неизменно «прибирала к рукам» национальную историографию и историческое образование, как на Востоке, так и на Западе. Ярчайший пример – распространение расистских исторических концепций в гитлеровской Германии, где расизм получил статус официальной идеологии. Чего стоят только названия выходивших в то время исторических монографий и обобщающих трудов: «Немецкая история как судьба расы», «История как борьба рас», «Основы расовой и территориальной истории немецкого народа», «Всемирная история на расовой основе» и т.п. Появление работ, не соответствовавших официальной идеологии, стало невозможным.

 

 

В 1935 г. был создан Имперский институт истории новой Германии. Многие известные немецкие историки были отстранены от преподавания по расовым и политическим сообщениям или эмигрировали. В конце 1943 г. в связи с переходом к «тотальной войне» закрылось большинство исторических журналов и научных учреждений. Советская историография, вооруженная «единственно верным» марксистско-ленинским учением, прошла в XX в. долгий чрезвычайно тяжелый путь, испытав все возможные градации в накале классовой борьбы. Однако в наибольшей степени и, можно сказать, глобально, идейно-политическая ангажированность захватила историографию после Второй мировой войны. В ужесточённой конфронтации двух мировых общественно-политических систем истории отводилась немаловажная роль. И чем более ревностно она эту роль исполняла, предоставляя каждой противоборствующей стороне идеологическое обеспечение её программных установок и политических доктрин, тем сильнее дискредитировала себя как дисциплину, претендовавшую на получение научных знаний об историческом прошлом, и тем серьёзнее становились сомнения в принципиальной возможности получения таких знаний.

Острое противостояние двух систем, вошедшее в историю международных отношений под названием холодной войны оказало большое влияние на разные сферы жизни послевоенного мира, в том числе на развитие историописания. В центре эго противостояния была конфронтация двух сверхдержав и, соответственно, двух национальных историографий, защищавших фундаментальные ценности своих систем. Эффективное исполнение этой роли требовало активного разоблачения противоположной системы ценностей, и едва ли можно установить, какая из сторон больше преуспела в этом. Советские историки столь же усердно разоблачали «звериный оскал мирового империализма и его идеологических прихвостней», как и их американские коллеги – «человеконенавистническую практику советского коммунизма». Необходимо признать, что у тех и других были свои резоны для обвинений. Но также следует отметить, что движителем взаимных яростных инвектив отнюдь не было стремление к исторической истине. Наличествуют любопытные параллели в духовной атмосфере двух стран в первые послевоенные годы. «Ждановщине» в CCCP соответствовал «маккартизм» в США. Первое понятие носило имя деятеля советской компартии А. А. Жданова, которым были связаны позорные идеологические кампании, проводившиеся в СССР в 1946–1948 гг., (их жертвами стали многие выдающиеся деятели советской культуры).

 

 

«Маккартизм» связан с именем председателя сенатской комиссии Конгресса США по вопросам деятельности правительственных учреждений Д. Р. Маккарти, развернувшего не менее позорную кампанию по расследованию антиамериканской деятельности, от которой пострадали тысячи видных представителей американской культуры и науки, в том числе и историки. Добавим к этому целенаправленно нагнетавшуюся в обеих странах атмосферу взаимной подозрительности, страха, ненависти и получим представление о том общественно-политическом контексте, в котором развивалась историческая мысль в самые тяжелые годы холодной войны. Обличая друг друга как носителей мирового зла, советские и американские историки чётко осознавали свое место в холодной войне, являлись её идеологами. Недаром именно в эти годы многие советские учёные с особой гордостью именовали себя «бойцами идеологического фронта», каковыми они в сущности и являлись, парадоксальным образом сочетая эту функцию с претензией на непогрешимость своих суждений о прошлом.

Американская историография формулировала и обосновывала идеологию холодной войны на одном из её полюсов. Это была официальная, охранительная идеология, запрещавшая любые сомнения в отношении западных духовных ценностей. Вся история США, покоившаяся на этих ценностях, была вне критики.

Но могла ли такая история претендовать на статус научной дисциплины? Рассматривая положение западной историографии после Второй мировой войны, следует иметь в виду, что в это время она встретилась с острой конкуренцией со стороны других социальных и гуманитарных наук. И в том и в другом случае субъективизму и описательности истории противопоставлялся научный подход к изучению предмета. К тому же прошлое настолько далеко ушло от настоящего, что обращение к нему, казалось, навсегда утратило всякое социально-практическое значение.

В такой духовной атмосфере социальные науки, ориентировавшиеся на изучение современности, не только активно вытесняли историю из её традиционной ниши, но и пытались «научно» обосновать её неизбежную кончину как общественно значимой дисциплины. С другой стороны, следует признать, что сама послевоенная историография, пронизанная презентизмом, давала основание для нигилистического отношения к себе. Историческое познание лишалось какого-либо объективного основания, превращаясь в простую проекцию современности в прошлое, а его носителями наряду с историками провозглашались представители широкого круга профессий, имеющих то или иное отношение к историческим знаниям, прежде всего писателей, публицистов, журналистов.

 

 

То, что история отличается от литературы и журналистики наличием исследовательских методологий и методик, ориентированных на получение достоверных знаний о прошлом, подвергалось сомнению. Расписываясь в собственном познавательном бессилии, отрицая за своей дисциплиной статус науки, историки, возможно, сами того не сознавая, выносили ей приговор или, во всяком случае, представляли для него достаточные основания. Казалось, истории оставались только два удела: быть либо собранием антикварных раритетов, далёких от жизни, либо орудием политики. И чем более историки преуспевали в последнем, тем дальше они уходили от того идеала своей науки, который воплощала господствовавшая в XIX в. парадигма истории.

С середины 1950-х до середины 1960-х гг., в период «оттепели», в СССР происходит некоторое ослабление идеологического контроля со стороны партийно-государственных органов. Новые условия создают возможности методологических поисков в рамках марксистской парадигмы, которые, впрочем, были вскоре приостановлены до середины 1980-х гг. В западной историографии на рубеже 1950–1960-х гг. завершается период, который обычно обозначают как кризис историзма.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.007 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал