Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






В поисках правды




Даша заболела. Три дня держалась температура, с кем не бывает, но когда и через неделю тридцать восемь, а таблетки не помогают, пришлось обращаться к врачу. Направили на анализы, выписали лекарства и дали больничный. «Потерпите, врач знает, что делает…» — так говорил Илья. Его голос, эдакий снисходительный баритон, от которого потекло, заструилось по жилам знакомое счастливое тепло.

Теперь она жила от встречи до встречи с ним. Встречи зачастили к большому Дашиному удовольствию, Илья тоже ждал их.

— Командуй, где встретимся?

Она и рада командовать. Уж они и помотались. Каждую среду — бассейн, выставки от кошек до средневековых доспехов, театры. Даже съездили на экскурсию в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру. Илья её без конца фотографировал, Даша даже слегка капризничала.

— Хватит уже, мне надоело.

— Вот разные там артистки, их хлебом не корми, дай попозировать, я на кинофестивале замучился, а ты — надоело. Радуйся, что заимела своего папарацци.

— Я бы никогда не смогла быть артисткой. Всё время на людях, на тебя смотрят, так не повернись, так не встань, с ума сойдёшь…

— Многим за счастье. Знаешь, какой конкурс в театральный? Все хотят не быть, а казаться.

— Казаться — это себя обманывать. Прожить бы без обмана, но кто научит?

Даша могла себе позволить задавать Илье вопросы, которые её давно мучили. Он всегда отвечал на них точно, очень просто. Она удивлялась всё больше и больше: какие они с Ильёй родные души, даже думают одинаково. Правда, после этого вопроса Илья надолго замолчал. Даша не стала торопить — ответит. Подумает и ответит. В воскресенье у них по плану дельфинарий. Но сегодня суббота и она в постели, слабость. Анализы сдала, но результат будет только в понедельник. Ну и ладно, полежать тоже неплохо, а то они с Ильёй как заведённые: туда-сюда. Пару дней поваляться, книжечку почитать.

Но не читалось Даше. Ей только думалось. Об Илье. С удовольствием думалось, и она себе в этом удовольствии отказывать не собиралась. Мама поглядывала на неё выжидающе. Догадывалась — дочке есть что рассказать, но не торопила. Даша должна сама, когда сочтёт нужным. У них в семье так принято.

— Вот и хорошо, поваляйся. Что тебе приготовить? Кашку манную, жиденькую, на молоке хочешь? — мама бочком зашла в Дашину комнату.

— Очень хочу кашку, — засмеялась Даша. Мама всегда разговаривала с ней как с ребёнком. — Посиди, мамочка, мы так давно рядышком не сидели.

Мама присела на краешек кровати.

Сухонькая стала, совсем старушенция, отец ещё ничего, крепкий, на даче всё на нём, стругает, колотит, чинит, а у мамы гипертония, она только по дому, отец ей давно запретил работать, она домохозяйка со стажем. Даша — их поздний и единственный ребёнок, надо ли говорить о степени их любви?



— Мам, а вы с папой долго встречались, пока он тебе предложение сделал?

Мамины глаза засияли в предчувствие радостного разговора.

— Он и не делал мне никакого предложения. Ты же знаешь его, молчуна, лишнего слова от него не добьёшься. Пришёл, буркнул: «Собирайся, ко мне переедешь» и всё предложение.

Молчат. Даша мечтательно смотрит в потолок, поверх одеяла раскрытая книга. Мама затаилась, ждёт. Даша видит. Мама, мама, какая ты у меня хорошая…

— Я почему спрашиваю, — начала Даша издалека, — Маринка с парнем встречается, всего неделю, а он её уже замуж зовёт.

— Что тебе за Маринку думать, ей решать, её замуж зовут.

Мама разочарована и совсем не умеет хитрить.

— У меня тоже есть… человек, — мама замерла. — Мы с ним родные души. Мне с ним спокойно и хорошо. Но он мне ещё не сделал предложение… Про всё говорим, а вот про будущее ещё и словом не обмолвились.

Мама гладит дочку по голове. Знакомая, ласковая рука, хочется затихнуть под ней, затаиться.

— Мама, он замечательный, он тебе понравится.

Мама опускает глаза. И спрашивает. Осторожно, бережно, тихо:

— А он не женат, дочка?

Напрасные мамины страхи! Конечно, он не женат. Все вечера они вместе, все выходные, все праздники. Какой женатый человек мог бы позволить себе такое? Даша, перескакивая с одного на другое, убеждает маму, что Илья не женат. Хотя бы что-то царапнуло, хотя бы что-то насторожило. Нет, ничего. Женатые мужчины ведут себя по-другому.

Она не сказала маме о самом главном своём аргументе. Это сокровенно и даже мама не должна о нём знать. Илья очень бережен с ней. За три месяца знакомства он не позволил с ней никакой вольности. Даша первое время опасалась оставаться с Ильёй наедине. Он пригласил её как-то домой на обед. Даша залилась краской и виновато взглянула на Илью.



— Нет, Илья, нет, я сыта, мама мне приготовила…

Илья нежно взглянул на Дашу.

— Не бойся, я тебя не обижу. Даю тебе слово мужчины.

Илья накрыл стол с праздничными салфетками веером, с хрустальными бокалами и маленьким светильником по центру. Выставил греческий салат, заливную рыбу, а на первое — уха из осетрины. Даша была сражена наповал.

— Сам готовил? — спросила недоверчиво.

— Уху сам. А салатики и другое баловство из магазина за углом. Что будем пить?

Даша пожала плечами.

— Что-нибудь лёгкое.

Всё же она немножко побаивалась. Они первый раз наедине, алкоголь, голова пойдёт кругом… Села напротив. Настороженная.

— Даш, давай договоримся на будущее. Если я тебе что-то пообещал, значит, выполню. Ешь уху и не дёргайся.

Понял, всё без слов понял. Её замечательный бородатый викинг.

— Я говорила тебе, что ты похож на викинга? — ей хотелось сказать Илье что-то приятное, загладить вину за недоверие.

— Ты ни разу, но зато остальное население по сто раз на дню. А ты не говоришь банальности, я заметил это.

Прикусила язык, ещё бы немножко и банальность вылетела бы тем самым воробьём, которого не поймаешь.

Ели уху, слушали музыку, смеялись. Илья сдержал слово. Он даже за руку Дашу не взял, и лишь когда выходили из квартиры, слегка придержал её за локоть: «Здесь темно, осторожнее».

Неужели так бывает? Расскажу кому — не поверят. Она, конечно, не расскажет. Это её тайна. Она будет хранить её, как и полагается хранить тайну. Даша не могла представить будущего мужа, для которого свадьба — лишь продолжение уже состоявшихся отношений. Зачем тогда свадьба? Чем она отличается от обыкновенной вечеринки? Свадьба — это событие. Самое главное, к нему готовятся всю жизнь. Сколько раз Даша спорила с теми, для кого всё просто. Подумаешь, сейчас другое время, эти старомодные штучки никому не нужны. Потом стала помалкивать. Знала, её никто никогда не переубедит.

Даша помнит свадьбу своей однокурсницы Тони. Тоня встречалась с парнем давно, сняли квартиру, стали жить вместе, она сделала два аборта — детей парень категорически не хотел. В конце концов, родители Тони «наехали» на парня — сколько можно девчонку мурыжить, ни баба, ни девка — простые люди оказались, без дипломатии.

Свадьба. Тоня в белом платье и воздушной фате. Даша не может избавиться от чувства, что смотрит шоу. Есть зрители, есть артисты. Надо непременно отыграть этот спектакль, ведь так долго готовились, потратились на декорации, костюмы и реквизит. Особенно потрясло Дашу венчание. Она всегда робко переступала порог церкви, потому что именно там ощущала в себе острое присутствие совести. В церкви жила правда, особая, недосягаемая. Даша очень хотела такой правды, но считала, что ей никогда не подняться к её сияющим вершинам. Она робела перед этой правдой, Дашины многочисленные несовершенства оскорбляли её. Когда она думала о собственном венчании, ей казалось, она умрёт от страха. Ведь ей откроется что-то великое, она переживёт священный страх познания особой духовной глубины. После этого познания жизнь уже не может быть прежней, она должна, обязана измениться, потому что человек, познавший великое, уже другой.

А Тонино венчание глумилось над этой тайной. Все будто сговорились, делали хорошую мину при плохой игре. Тайны нет, есть маскарад ряженных, есть злая ухмылка земного цинизма, который припёрся на этот праздник в грязных сапожищах и нагло топчет дорогой сверкающий паркет.

Вот почему так важно для Даши сохранить себя для этой тайны. Прийти на званый бал как подобает, с сердцем, готовым эту тайну принять. Кажется, Илья её понимает и тоже желает этого. Впереди у них прекрасная, цельная, не растраченная в мелководье удовольствий — жизнь.

— Мама, я буду счастлива с ним.

Мама опять гладит её по горячему лбу.

— Снова температура поднялась, дочка. Градусник, градусник сейчас принесу…

И уже в спину уходящей маме Даша посылает свою непростительную банальность:

— Он похож на викинга, мама! Его зовут Илья.

Как же соскучился Илья по детям! А уж дети — несказанно. Навозились, начитались, нарисовались, настроили из кубиков дворцов и замков. Проголодались.

— Сейчас будем объедаться. Кто больше съест, тот победил.

Илья жарит картошку. Вика ушла сразу же, как только муж переступил порог дома. Сорвала с крючка куртку и на выход. Не хочет видеть. Наверное, это даже лучше, когда внутри у Вики всё клокочет, любой разговор оборачивается скандалом. Прошло три месяца, как Илья ушёл из дома. Но Вика всё та же — агрессивная и злобная. Уверена, что он оставил её ради женщины, переубеждать бесполезно. Да и как переубеждать, когда теперь действительно — из-за женщины. За это время Илья понял окончательно: Даша — его судьба. И за своё малодушие он может заплатить большую цену — потерять её. Если Даша узнает, что Илья женат, она сделает всё, чтобы исчезнуть из его жизни. А куда он без неё теперь, когда всё пространство души занято одной только ею, прекрасной девушкой с катка. Он не ожидал от себя такой глубины чувств. Думал, жизнь проще, циничнее, а Даша подняла его на такую высоту, что он, пригласив её на обед, боялся за руку тронуть. Что такого особенного в ней? Много думал, да не додумался. Ведь не красавица, такая пройдёт мимо и даже не удостоится мужского любопытного взгляда. А вот проросла в Илье благоухающей веткой сирени. Вот как он определил её для себя: ветка сирени. Вычурно, не по-мужски, а возник образ и оказался верным.

Вот-вот уже быть весне, скоро зацветёт сирень, в мае она уже вовсю благоухает, поедем за город, наломаю я Даше большой букет, спрячет она в нём своё счастливое лицо, а мой фотик защёлкает, застрекочет как пулемёт. Даша и сирень, сирень и Даша. Но до сирени ещё надо дожить, и, самое главное, объясниться.

Илья потёр виски. Да, ситуация… Картошка поджарилась, сейчас буду кормить детей. Прежде чем прийти Вике, позвонит соседка: «Илюш, позови Вику». Тут же отрапортует Вике: «Не ушёл ещё». Та опять будет отсиживаться у соседки, куда ей далеко от детей уходить.

Пора собираться. «Приду домой, сразу позвоню Даше. Отсюда звонить — вроде как врать. Какие мы честные, — засвербила мысль, — врать не хотим, а сами заврались по уши и как выбраться из вранья, понятия не имеем. А что, если прямо сегодня выложить Даше всё как есть? Я женат, но от жены ушёл, больше к ней не вернусь. У меня дети, я их не брошу и буду любить, как и наших будущих детей. Выходи за меня замуж, Дашенька. Нет, так нельзя. Дашу надо подготовить. Моё объяснение для неё удар. Вот ведь как погано получается, люблю человека и наношу ему удар. Да, заврался».

Он шёл по вечерней уже Москве шагом деловым и быстрым. Так ходят москвичи, по-другому не получается. Москва диктует свой ритм, свою походку, попробуй, пойди по Москве вразвалочку. Илья никуда не спешил. Представлял, как он возвращается с работы, а дома его ждёт Даша. Фартучек весёленький, сама колокольчик: «Илюш, что я тебе расскажу…»

Даша рассказывает, а он выгружает сумку — купил по дороге продукты. Банальная картинка семейной жизни, а такая желанная.

Вот он и дома. После недели жизни у Петровича, дай ему Бог здоровья, Илья снял себе небольшую квартирку в Выхино. Сюда он и пригласил Дашу на обед. Она, конечно, ни о чём не догадалась. Тем более, что он предусмотрительно снял со стены большую старую фотографию хозяев. На ней дама в глухом чёрном платье и с пышной причёской, усатый офицер с вытаращенными глазами и девочка — копия дама. Даша, если не убрать, начнёт расспрашивать. Отнёс фотографию на балкон, отвернул её к стеночке и заставил для верности пустыми трёхлитровыми банками. Но всё равно получилась маленькая заминка. Даша попросила показать семейный альбом:

— Я так люблю смотреть семейные альбомы! У нас их много, разложены по годам: я совсем кроха, побольше, школьница, есть, где папа с мамой совсем молодые. Я тебе обязательно покажу.

— А у меня нет альбома. Сапожник без сапог, сама знаешь…

— Я тебе подарю. Большой, красивый, сейчас такие альбомы продаются, глаз не отведёшь.

— Хорошо, Дашенька, подари.

Вот теперь, дома, он звонит, наконец, Даше.

— Я немного приболела. Температура… Мама заставила сходить в больницу. Дали больничный, отлёживаюсь.

— Дашенька, я так соскучился.

— Я тоже, Илья. А у меня новость. Я сказала маме…

— Что сказала?

— Что у меня есть ты!

Самое время сейчас поехать к Даше, накупить разных вкусностей, фруктов, она очень любит мандарины, особенно абхазские. Накупить абхазских мандаринов и к ней. Сесть на краешек кровати, погладить по голове, напоить чаем. Но ехать к Даше — это уже почти сватовство. «У меня есть ты!» Раз мама знает обо мне, то мой визит она расценит однозначно. Но он не может явиться в Дашин дом, не сказав ей всю правду. Значит, враньё продолжается…

— Попробуй заснуть, Дашенька, лучшее лекарство — это сон.

Даша примолкла. Илья так хорошо её чувствовал, что сразу понял: конечно, она хотела, чтобы он её навестил. «Дашенька, я не могу, я запутался, Дашенька…» — чуть не сорвалось с языка.

— Хорошо, ты завтра, как проснёшься, сразу звони. Договорились?

Перед сном Илья думал о вранье. О разрушающей силе обмана. Единожды солгав… Вот почему это страшно — единожды солгав. Потому что за этим «единожды» последует второй, третий, сотый раз. Обман подчинит себе человека, сделает его малодушным, заставит хитрить и приспосабливаться. Если бы тогда, на катке, сразу он сказал Даше правду! Как борзая помчался бы сейчас в её дом, и к абхазским мандаринам добавил бы роскошный букет роз для Дашиной мамы: «Я прошу руки вашей дочери».

Илья галантен, Илья красив, Илья честен. Ему нечего скрывать от Даши. Она знает, он был женат, теперь в разводе, с кем не бывает. Она знает, у него дети. Но разве дети могут быть помехой тем, кто счастлив и любим?

«Хватит тянуть. Надо рассказать Даше всё. А вдруг она не простит обмана? Я буду валяться у неё в ногах, просить прощения. Нет мне без неё жизни! Буду умолять её стать моей женой. Завтра же и пойду. С мандаринами. Пока без цветов. С цветами я пойду после развода с Викой», — решил Илья.

В храме как-то не так. Что-то происходит. Шушукаются, переглядываются, мелко крестятся, у многих красные глаза. Встретились взглядом с Галиной Степановной. Она стояла у подсвечника справа. Вика кивнула ей, та ответила, но тоже не так, как обычно, — лёгким поклоном и улыбкой, а лишь устало и скорбно опустив глаза. У плохих вестей быстрые ноги. Уже через десять минут Вика знала: во время родов умерла матушка. Младенец, мальчик, выжил. Вика услышала за спиной разговор двух прихожанок:

— Пятеро остались, пятеро, ой, Боженька, ой, помоги.

— Почему умерла-то?

— Говорят, сердце… Маялась она с сердцем, ей бы покой, а всё на ней. Вот и… Царство Небесное рабе Божией Ксении.

Вика повернулась к женщинам.

— Правда? Это правда?

Те скорбно закивали головами.

— Правда, миленькая, правда, кто такими вещами шутить будет.

Служил другой, незнакомый батюшка. Старый, обросший сединой, грузный, неповоротливый. Вика вышла на улицу. Ей захотелось сесть, новость подкосила ноги. А весна по церковному двору гуляла хозяйкой. Слепило глаза от нестерпимого света — это небесная синь растворилась в золоте солнца и засияла безжалостно, проникая в самые потаённые уголки. Весной особенно остро ценится жизнь, и робкое семя надежды, проклюнувшись и отогревшись, не против стать крепким, укоренившимся ростком. И в этом торжествующем свете — смерть. Какая жестокость. Почему оборвалась молодая жизнь? Четверо, нет, теперь пятеро деток — сироты. А какими силами жить дальше батюшке? Ведь он уже никогда не сможет привести хозяйку в дом, Вика знала, священники второй раз не женятся. Значит, один. Пятеро. Господи, какая страшная, какая непоправимая беда. Вика вспомнила матушку. Круглолицая, полная, неунывающая, никто не видел её одну, Вика тоже. Всегда с коляской, да ещё за юбку цепляются, да ещё убегают, да ещё дерутся, да ещё лезут куда нельзя. А матушка — сплошное благодушие. Ни тебе насупленных бровей, ни тебе повышенного голоса. Пела на клиросе. Коляска под боком, двое возятся на полу, один заснул на лавке. А она — поёт. Красиво пела. Поговаривали, что она окончила консерваторию. Матушка своей полнотой и теплом напоминала печку. Возле неё погреться — и можно жить дальше. Почему Вика ослушалась и не подошла к ней, как советовал батюшка. Разве бы она посоветовала плохое?

Вика посидела на солнышке и вернулась в храм. Она не поверила своим глазам. На амвоне стоял… их батюшка. Да-да, отец Леонид. Вика смотрела на него почти с ужасом. Отец Леонид бледен, и без того впалые щёки впали ещё больше, от этого чёрная борода кажется длиннее. Высокий, худой. Он стоял и молчал, ждал, когда все стихнут. Появление батюшки поразило всех. По храму прокатился тихий гул. И замер храм, готовый внимать слову пастыря:

— Братья и сестры! Я пришёл к вам поделиться посланным мне горем. Несколько часов назад в больнице… — голос его дрогнул, он замолчал, собираясь с силами, — в больнице умерла раба Божия Ксения, моя матушка, мать моих теперь уже пятерых детей. Господь забрал её в Небесные обители совсем молодой и не мне, грешному, спрашивать почему. Так Он распорядился, — отец Леонид опять замолчал. — Я пришёл к вам… просить молитв о моей матушке, новопреставленной Ксении. Она всегда была рядом со мной, рядом с вами, она никогда никому не отказывала в помощи. Теперь помочь надо ей. Я прошу вас поменьше хлюпать носами и бросать на меня жалостливые взгляды, а побольше молиться о матушке. Это благословение. Раз Господь так решил, примем это как Его волю. А воля Господа всегда добра.

Батюшка замолчал. Хотел ещё что-то добавить, но, видимо, передумал. И вдруг произнёс обычным деловым голосом:

— Завтра служба, как всегда, в девять, прошу не опаздывать.

Тишина. И была в той тишине благодарная живая правда. Вика подумала, что люди очень соскучились по настоящим чувствам. Она тоже, она не исключение.

К Галине Степановне после службы не зашла. Всё по той же причине. Не хотелось мельчить пустыми разговорами эту самую правду. Вика несла её в сердце бережно, как хрустальную вазу с диковинными цветами. Надо купить хлеба. Но Вика не зайдёт в булочную, есть немного вчерашнего, обойдётся. Надо заплатить за телефон. Потом, потом, успеет. Сейчас скорее домой — с правдой. Надо успеть принять её в сердце, а для этого вычистить его от придуманных бед, освободить для неё, для правды, место.

Она забыла, когда молилась. Всегда что-то мешало, всегда казалось, успеется, всегда откладывалось до очередного понедельника. Но сейчас, после батюшкиных слов, сердце её стучало в нетерпении к молитве. Душа просила о ней, душа стремилась к ней, душа жаждала её, как истомившийся без крова путник. Скорее, скорее, не растерять, успеть.

Она влетела в квартиру и первый раз не обратила никакого внимания, что в ней пусто и одиноко. Бросилась искать спички. Надо зажечь лампадку, скорее… Масло в лампадке загустело, давно не зажигалась, давно. Где спички, где? Вот они, в ящике кухонного стола, рядом с ложками, вилками. Зажгла. Платок! Платок на голову. Теперь всё. Молитвослов. Нет, лучше Псалтирь. Псалтирь за усопших. За новопреставленную рабу Божию Ксению. Господи, управь её загробную жизнь! Господи, прими её в Свои Уделы.

Чем больше молилась, тем больше одолевала жажда духовных слов. Каждую страничку Псалтири перелистывала с опаской, что устанет, что правда, которую она донесла до дома, исчезнет, и её квартиру опять заполнит безысходность и уныние. Но усталость не посещала её, напротив, с каждой новой кафизмой Вика исцелялась от усталости. Усталости ждать изменившего ей мужа, усталости плакать, усталости искать совета, усталости наслаждаться своей бедой. Радость молитвы тихо коснулась её сердца, и она корила себя, что так долго от неё ограждалась.

Лампадка горела крохотным огонёчком. Уже стемнело, но Вика не включала люстру.

Ей хватало этого огонёчка.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.009 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал