Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Среда, 30 августа 2006 года




 

 

Лиз Алби спрашивала себя, не сделала ли она ошибку, взяв больничный. Врач хорошо знал ее историю, и поэтому выписал ей освобождение от работы сразу же, безо всяких проволочек.

– Да, вам необходимо время, чтобы пережить эту трагедию, – понимающе кивнул он. – Мне кажется, это довольно разумно – немного отдохнуть от работы. Хотя безвылазно сидеть дома и казниться тоже было бы нежелательно. Вам необходима профессиональная психотерапия!

Он дал Лиз несколько адресов психотерапевтов, одни из которых специализировались на помощи жертвам преступлений и их родственникам, другие консультировали родителей, потерявших детей. Когда Лиз сказала матери, что попробует сходить на прием к одному из таких врачей, та саркастически ухмыльнулась.

– Ха! К шарлатанам намылилась? Лопочут всякую ересь, да еще и денежки им за это подавай. Целую прорву денег! Нет, правда, Лиз, у тебя точно крыша поехала.

– Ну что ты, мама! Я надеюсь, мне хоть как-то помогут. Сара снится мне каждую ночь. И я не могу себе простить, – на ее глаза тут же навернулись слезы, – что не позволила ей прокатиться последний разок на карусели!

Бетси Алби театрально вздохнула:

– Гос-с-споди! Да прекратишь ты когда-нибудь ныть про эту чертову карусель? Ты думаешь, девка была бы сейчас жива, если бы протряслась три круга на этой дурацкой штуковине?

«Этого я не знаю», – хотела ответить Лиз, но говорить она больше не могла – ее душили слезы. Она начинала плакать каждый раз, когда вспоминала о том, что пресекла последнее желание своей дочери. Как ни странно, она терзалась из-за карусели едва ли не больше, чем из-за того, что убежала за бутербродами и так надолго оставила дочку одну, без присмотра.

Искать утешения у матери было делом безнадежным. Лиз и не ожидала от нее какой-либо поддержки. Конечно, жестокое убийство внучки не прошло для Бетси Алби бесследно – она, в общем-то, тоже переживала. Но озлобленная жизнью женщина справлялась с горем по-своему: она пила больше обычного, а телевизор в ее комнате стал греметь почти круглосуточно. Лиз просыпалась иной раз в три часа ночи и обнаруживала, что мать все еще сидит перед ящиком. Раньше такого не было. В прежние времена Бетси, негромко похрапывая, все-таки спала ночами, и довольно крепко.

Леденящую кровь историю Сары во всех красках расписала пресса, и Лиз приобрела определенного рода известность. Поэтому ее сразу же, безо всякой очереди, записали на прием к двоим врачевателям душ из списка, составленного ее лечащим доктором. Офис первого из них Лиз покинула просто галопом, потому что молодой эскулап, витающий где-то в облаках, стал с настойчивостью дятла выспрашивать у молодой женщины, какие у нее были отношения с отцом. Он никак не хотел понять, что Лиз вообще не помнила своего отца, и если тот когда-то и держал ее маленькой на руках, то никакого значения это сейчас не имело.



Во втором офисе ей предложили сесть на кушетку, взяться с врачом за руки и заголосить во всю глотку. Лиз очень стеснялась это делать, и психотерапевт, похоже, решил, что он нащупал причину всех ее проблем. Ну уж нет, упражняться неделя за неделей в первобытных воплях, держась при этом за мужчину, у которого пахнет изо рта, а на лице застыло недовольное выражение, Лиз не собиралась. Она скомкала список психотерапевтов и швырнула его в мусорную корзину.

Однако вскоре случилось то, от чего предостерегал ее лечащий врач. Лиз засела в четырех стенах, предаваясь бесконечным тягостным размышлениям. Нет, пить она не стала. Кошмарный пример матери не вдохновлял молодую женщину на мысли о рюмке и на бесконечный просмотр тупых телепередач. Лиз целыми днями глядела в окно, мысленно перебирая картины из короткой жизни дочери, но от этого ей тоже легче не становилось.

Ей вспоминался новорожденный младенец, теплый, беззащитный комочек, что доверчиво прильнул к руке своей заплаканной матери. Малышка, делающая первые неуклюжие шаги. Первые слова Сары. Ее оглушительный визг «ма-а-а-ма!», сопровождающий бурные капризы на детской площадке. И собственные чувства, которые почти всегда были направлены против ребенка.

«Ты вечно была на взводе, без конца ругала и одергивала свою дочь. Ты жалела уделить ребенку несколько лишних секунд, считая их украденными у тебя. После всего, что случилось, ты наконец-то поняла: между тобой и дочерью существовала глубокая внутренняя связь, и эта ниточка была гораздо крепче, чем ты могла предположить. Теперь тебе не хватает Сары. Недостает ее каждый час, каждый миг в череде бесконечно длинных дней. Поговорить бы хоть с кем-нибудь! – в отчаянии думала Лиз. – Просто поговорить! Обо всем, что случилось, и о том, как много ошибок я совершила».



Однажды утром она сидела в раздумьях, не выйти ли ей раньше времени на работу, чтобы хоть как-то отвлечься от изматывающих мыслей. И вдруг ей в голову пришла одна идея.

Накануне Лиз с содроганием услышала об убийстве еще одной маленькой девочки – Рейчел Каннингэм из Кингс-Линна. Сегодня все газеты трубили об этом. Лиз сбегала за свежей прессой и внимательно перечитала статьи об этом трагическом происшествии. Вечером в полиции должна была состояться пресс-конференция на тему пропажи Рейчел, но журналисты уже заранее ломали копья, сравнивая последнее убийство с делом Сары Алби. Официальной информации о том, что Рейчел тоже изнасиловали, еще не было, но пресса уже освещала это как неоспоримый факт.

«Кто станет следующей жертвой?» – вопрошал заголовок одной из газет. «Наши дети в опасности!» – вторило ему другое издание.

Везде были напечатаны фото маленькой Рейчел. Хорошенькая девочка с длинными волосами и открытой улыбкой.

«Наверное, мама Рейчел чувствует себя сейчас примерно так же, как и я, – подумала Лиз. – Вот бы поговорить с ней…»

Эта мысль крепко засела у нее в голове. С одной стороны, Лиз понимала, что искать контакта с миссис Каннингэм еще рано, ведь едва прошли сутки с того момента, как та узнала о гибели дочери. С другой стороны, она боялась, что по прошествии времени пообщаться с сестрой по несчастью будет не так-то просто. На Каннингэмов обрушилось внимание прессы, и рано или поздно те либо перестанут подходить к телефону, либо просто поменяют номер.

Лиз достала справочник и уединилась с телефоном в крошечной комнате – бывшей детской. Мать сидела перед телевизором и ничего не слышала. Лиз полистала телефонную книгу. Каннингэмов там было много, но она помнила из новостей, что отца Рейчел звали Робертом. Она отыскала подходящую запись и дрожащими руками набрала номер.

«Чего мне бояться? В любой момент я могу просто положить трубку», – уговаривала она себя.

Ждать ей пришлось довольно долго. Слушая бесконечные гудки, Лиз уже хотела оставить свою затею, но вдруг к телефону подошел мужчина.

– Алло, – прозвучал его тихий, осторожный голос.

– Мистер Каннингэм?

– Кто говорит?

– Это Лиз Алби.

Она сделала небольшую паузу, чтобы дать ему сообразить, с кем он разговаривает.

– О-о, – наконец ответил Роберт. – Мисс Алби…

Лиз собрала всю волю в кулак:

– Ведь я говорю с отцом Рейчел Каннингэм?

Роберт еще не справился с недоверием.

– А вы действительно Лиз Алби? Или вы из какой-нибудь редакции?

– Нет-нет. Я в самом деле Лиз Алби. Я хочу… хочу сказать вам, что от всей души соболезную вам. Я скорблю о вашей дочери.

– Спасибо.

– Я понимаю ваше состояние. Конечно, помочь вам я ничем не могу, это ясно, но тем не менее я решила позвонить…

– Я очень ценю вашу поддержку. Это тоже помощь.

Голос Роберта звучал бесконечно устало.

– После такого опускаются руки, и невозможно ничем заниматься, – пожаловалась Лиз. – Я до сих пор так и не пришла в себя. Целыми днями сижу и не знаю, что мне делать, за что взяться.

– Мы тоже полностью выбиты из колеи, – ответил Роберт. – Моя жена очень плоха, – продолжил он после небольшой паузы. – Ей прописали сильные успокоительные. Порой она просто не помнит себя.

– Ужасно.

Лиз подумала вдруг, что и она хотела бы утратить связь с реальностью и лежать, не помня себя. Так, наверное, легче, чем ходить по психотерапевтам и упражняться в первобытных воплях.

– Я хотела сказать вам еще одно, – заторопилась Лиз. – Если вы или ваша жена когда-нибудь захотите поговорить со мной, как с человеком, пережившим то же самое, что и вы, то я с радостью… Звоните мне в любое время!

– Очень любезно с вашей стороны, мисс Алби. Правда, сейчас моя жена абсолютно не в состоянии говорить, но, возможно, позже…

– Может, вы запишете мой телефон?

– Да, конечно.

Лиз услышала шуршание и возню – Роберт лихорадочно искал листок бумаги и карандаш.

– Я готов, – сказал он наконец. – Диктуйте.

Молодая женщина продиктовала свой номер. Прощаясь, она еще раз высказала Роберту свои соболезнования, и ей показалось, что голос его дрогнул.

Положив трубку, Лиз долго сидела, тупо уставившись на аппарат. Ей было действительно жаль Каннингэмов, но им было легче – они переносили беду вдвоем. Они держались друг за друга. Гораздо хуже, когда у человека никого нет. Мать-пропойца и бывший бойфренд не в счет. Ребенок с самого начала был для Майка лишь злом и обузой.

Никто не мог обнять и утешить Лиз. Не было такого сильного плеча, на котором можно было поплакать.

Молодая женщина сидела и глядела на телефон, заклиная, чтобы хоть кто-нибудь позвонил, и в то же время она понимала, что вероятность этого ничтожно мала. Ей предстоял серый, унылый день. Такой же серый и безрадостный, какой казалась ей вся ее будущая жизнь.

 

 

Во второй половине дня Фредерик Квентин вернулся в свою лондонскую квартиру. С утра он провел ряд запланированных встреч с важными клиентами, затем пообедал с одним депутатом, а после у него состоялись переговоры с глазу на глаз с ведущим деятелем консервативной партии. Он очень устал, но результаты получил весьма обнадеживающие. Фортуна улыбалась ему во весь рот. Все, что он задумывал, исполнялось – и в профессиональной карьере, и в политической. У него появилось чувство, что именно сейчас ему везет как никогда. Он появился с правильными взглядами в нужном месте и в нужное время, и люди ему встречались тоже правильные и нужные.

Фредерик посмотрел на часы. Была половина шестого вечера. Он никогда не пил алкогольных напитков раньше шести, но сегодня решил сделать маленькое исключение. У него был хороший повод для праздника, ведь исполнялось одно из самых заветных его желаний – Вирджиния приедет в Лондон. Фредерик не мог поверить своему счастью. Вот это удача так удача! Нет, на самом деле звезды удивительно благоволили к нему в эти дни. С того самого момента, как Вирджиния сообщила ему по телефону о своем решении, Фредерика охватывала то радостная эйфория, то мучительные сомнения – а вдруг жена передумает.

Он перезвонил ей еще раз во вторник вечером, и сегодня с утра тоже. Нет, он вовсе де собирался контролировать Вирджинию, ему хотелось лишь убедиться в серьезности ее намерений. Они поговорили немного о погоде, немного о Ким, чуть-чуть о политике. Тему «Натан Мур», какой бы животрепещущей она ни была для Фредерика, он решил не затрагивать, поскольку понял, что здесь их с Вирджинией взгляды безнадежно расходятся, и той очень неприятно ощущать на себе его давление. Тот факт, что пройдоха-мореплаватель уже пять дней живет в его усадьбе, естественно, возмущал Фредерика до глубины души. Как это так – заявиться в чужой дом и жить там наедине с Вирджинией! А если учесть, что Ким целых два дня ночевала в гостях?! А Ливия – та вообще находится на приличном расстоянии, в больнице!

До слепой ревности Фредерик, конечно, не опускался. Он доверял своей жене и не считал, что Мур представляет собой какую-то серьезную опасность для его брака. Предположить, что Вирджиния захочет уйти, одним махом перечеркнуть жизнь вместе с ним и дочерью, Фредерик не мог. Но как противен был ему этот выжига! Непреодолимое отвращение к Муру он почувствовал с первого же взгляда. У него моментально сложилось твердое мнение, что доверять Натану нельзя, что все его проблемы преувеличены как минимум втрое. А теперь все сложилось именно так, как он и предчувствовал, и наихудшим образом. Этот тип впился в Вирджинию, как пиявка, как самый настоящий клещ. Увязался за ней в Норфолк, как-то пронюхал ее адрес, и – здрасьте, пожалуйста! – живет теперь припеваючи, со всеми удобствами. Теперь Вирджиния, наверное, готовит ему, как личный повар, то одно вкусненькое, то другое и без конца достает кошелек, чтобы поддержать несчастного материально. А тот и рад – выжимает, наверное, из нее слезу рассказами о больной жене и держит наготове тысячу отговорок, чтобы не возвращаться домой, в Германию.

Но ведь Вирджиния умная женщина! И как она позволяет относиться к себе так потребительски?!

Фредерик мог только предполагать, насколько одиноко чувствует себя его жена, ведь не все свои переживания она выносила наружу. Да, мрачноватый Ферндейл Хаус не лучшее место для молодой женщины, чей муж постоянно отсутствует. Однако она сама захотела так жить. Только в этом месте и нигде больше. Едва ли не на коленях она умоляла его переехать туда вместе с нею, утверждая, что влюбилась в этот дом с первого взгляда и как раз его мрачность привлекает ее больше всего на свете.

Как он мог противостоять ей? Какие разумные доводы стоило бы привести, чтобы выбить у нее из головы эту идею? Этого Фредерик не знал.

А теперь получается, что она рада любой живой душе, пусть даже наглому тунеядцу, только бы не выть волком в одиночестве.

Ладно, что ни говори, пятничный выход – это действительно хорошее начинание. Если Вирджиния пересилит себя и хоть немного ощутит вкус к общественной жизни, тогда она, быть может, станет чаще приезжать в Лондон. Фредерик искренне считал, что это пойдет ей только на пользу.

Итак, они еще дважды побеседовали по телефону о том о сем, и в самом конце каждого разговора Фредерик обязательно говорил: «Как я рад, что ты приедешь!»

– Я тоже рада, – отвечала она.

И хотя это звучало не очень-то убедительно, но все-таки казалось, что она пытается примерить на себя новую роль по доброй воле.

Вирджиния рассказала мужу, что в Кингс-Линне нашли тело еще одного замученного ребенка.

– Уже во второй раз, Фредерик! Я уже начала задумываться, можно ли оставлять Ким одну именно в такой момент.

При этих словах у Фредерика душа ушла в пятки.

– Вирджиния! Конечно, все это ужасно, но ведь детей убивали всегда и везде, в любом городе, в любой стране. Если оглядываться на все неприятности, происходящие в жизни, то не получится и с места сдвинуться!

– В нашей местности детей убивали далеко не всегда, – парировала жена.

– Вирджиния, ты ведь знаешь, что Уолкеры жизнь готовы отдать за нашу дочку. Они с нее глаз спускать не будут!

– Да, но они уже люди не первой молодости…

– Но и не трясущиеся старцы! Послушай, я считаю, что Ким не сможет нормально развиваться, если ты будешь заставлять ее вечно держаться за твою юбку. Она так и вырастет у тебя инфантильным, запуганным существом, и шагу не сможет ступить без разрешения мамочки!

Фредерик услышал, как она вздыхает.

– Разве мое беспокойство такое уж неоправданное? – спросила она.

– Нет, я так не думаю. Но в данном случае ты нервничаешь зря. Поверь мне!

– Я приеду, Фредерик, – тихо сказала Вирджиния. – Я тебе обещала.

Конечно, мужу хотелось слышать в ее голосе чуточку больше энтузиазма, однако при имеющемся раскладе ему приходилось довольствоваться и тем, что жена вообще согласилась принести такую жертву.

Он налил себе хереса и расхаживал по квартире с бокалом в руках. Завтра в это время Вирджиния будет здесь. Они с ней усядутся вот на этот диван, выпьют по рюмочке и начнут обсуждать, где и как проведут вечер. Хорошо бы услышать от Вирджинии, что она наконец послала Натана Мура ко всем чертям. После всех разговоров жена наденет свое новое великолепное платье и они пойдут вдвоем в ресторан, а затем потанцуют в ночном клубе. Фредерик специально оставил завтрашний вечер свободным и не назначил на него каких-либо дел.

На одной из книжных полок стояла их свадебная фотография в рамке. Фредерик на этом фото просто сиял от счастья. Вирджиния выглядела, как всегда, несколько меланхоличной, однако на ее губах тоже наметилась улыбка, пусть и немного вымученная. Нет, она не была несчастна, однако по ней нельзя было сказать, что свадьба с любимым человеком делает ее особенно счастливой. На свадебных фото Вирджиния была такой, как всегда, – ни веселой, ни грустной. Скорее, равнодушной – к своему торжественному событию, ко всему, что происходит вокруг, – замкнутой в себе, бесконечно рефлексирующей. Эти особенности ее характера сильно беспокоили Фредерика, и вместе с тем они были частью ее привлекательности, ее шарма. Задумчивость, молчаливость, легкая отрешенность – именно это импонировало Фредерику в женском характере больше всего.

Те, кто был знаком с мистером Квентином, ни за что не назвал бы его застенчивым человеком. Но он-то знал, что именно таким он и был в отношениях с женщинами. Если дамы вели себя слишком вызывающе, любвеобильно, кокетливо, были чрезмерно бойкими или кричаще сексапильными, то он пугался, замыкался в себе и чувствовал себя крайне неуверенно. С Вирджинией же все было совершенно по-другому. Когда они познакомились, она полностью отвечала всем его требовательным запросам: красивая, умная, образованная, сдержанная, с налетом некоторой меланхолии, которая придавала ему уверенности и позволяла считать себя ее защитником, настоящим мужчиной. Наверное, рассматривать семью с этих позиций было несколько старомодно, однако Фредерик считал, что далеко не все старомодное потеряло свою актуальность.

Конечно, мистер Квентин, как умный человек, понимал, что за все надо платить. Замкнутость Вирджинии выливалась в ее страх перед окружающим миром. Наверное, она была не способна стать полноценной спутницей жизни амбициозного политика. Он знал, что необходимость присутствия на протокольном мероприятии очень напрягает его жену и заставляет ее чувствовать себя несчастной. Однако она идет на это, потому что любит его.

Внезапно, глядя на фото, Фредерик почувствовал себя виноватым в том, что он, возможно, слишком сильно надавил на нее.

– Я хочу тебе только добра, – тихонько прошептал он, обращаясь к фотографии жены. Его слова шли от самого сердца. – Я так не люблю заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь!

Ответом ему стала напряженная, деланная улыбка Вирджинии. Всматриваясь в фото, Фредерик вдруг понял со всей жестокой ясностью, что даже в день их свадьбы ему не удалось сделать жену счастливой.

 

 

Ливия Мур не понимала, где она находится, а в какие-то моменты даже не помнила, кто она и каково ее прошлое. Все было окутано туманом, женщину окружала серая бесформенная масса, в которой она мало что различала. Больная мерно дышала, но все же, будучи живой, она не жила по-настоящему. Над своей головой Ливия видела кусочек грязно-белого потолка, по бокам – стены точно такого же невеселого цвета. Лежа на спине, она безвольно перебирала пальцами поверхность тонкого больничного одеяла. Местные запахи казались ей чужими и неприятными. С огромным трудом она пыталась разложить эти ароматы на составляющие. Мастика для пола. Хлорка. Переваренная капуста.

«Здесь плохо, – мелькнуло у нее в голове. – Я не хочу здесь…Она медленно повернула голову и увидела, что рядом с ее кроватью сидит мужчина. Загорелый, темноволосый, широкоплечий. В футболке, которая была ему маловата. Мужчина разглядывал ее молча, с прохладцей в глазах. Внезапно Ливию осенило, что это – Натан, ее муж.

– Меня зовут Ливия Мур, – хрипло сказала она.

Натан подался вперед.

– Первые слова за несколько дней, – констатировал он.

Кроме него, Ливия различила силуэты двух женщин в халатах и тапочках. Дамы стояли вблизи от Натана и буквально пожирали его глазами. Похоже, они явно решили не пропустить ни одного момента из той сцены, что разыгрывалась перед их глазами.

Постепенно перед внутренним взором Ливии стали возникать разные картины. Она вместе с Натаном. Домик с садом. Люди, снующие по комнатам этого домика, выбирая себе что получше. Потом – яхта. Она перекинула свой чемодан через поручни и услышала, как он со стуком упал на палубу. Затем, балансируя на мостках и сдерживая слезы, она забралась на борт сама. Натан поднимал паруса, ветер играл его волосами. День был прохладным и ясным. За бортом с шумом плескались волны.

Волны. Море.

Ливия подскочила как ужаленная и села на кровати.

– Наша яхта! – воскликнула она, не узнавая собственного голоса. – Наша яхта пошла ко дну!

Натан кивнул:

– Да, у Гебридских островов.

– Когда?

– Семнадцатого августа.

– Какое сегодня число?

– Тридцатое августа.

– Так что же… значит, это случилось…

– Почти две недели назад, – подсказал Натан.

– Где я? – спросила Ливия.

– Ты в больнице. В Кингс-Линне.

– В Кингс-Линне?

– Норфолк. Англия.

– Мы все еще в Англии?!

– Ты была нетранспортабельна. Знаешь, чего мне стоило довезти тебя даже до этой больницы? Ты едва приходила в сознание. По дороге многие, наверное, думали, что я тащу на себе живой труп.

Живой труп… Взгляд Ливии блуждал по паршивенькой обстановке палаты. Женщины в пестрых халатах глядели на нее подчеркнуто недружелюбно. С Натаном она говорила по-немецки. Может, те смотрели на нее волком именно потому, что не понимали ни слова?

– Что со мной было?

Муж ласково улыбнулся. Эта улыбка была до боли знакома Ливии. Именно из-за нее она и влюбилась когда-то в Натана, и каждый раз, когда он одаривал ее такой улыбкой, по ее коже легонько пробегали мурашки.

– У тебя было нервное потрясение. Оттого что наша яхта потонула. Она едва не утащила тебя вслед за собой на дно. Мы с тобой целую ночь дрейфовали на надувном плоту. И с тех пор ты стала сама не своя. Стала совсем не такой, как прежде.

Она вдумалась в смысл его слов:

– Ты хочешь сказать, что я… что я сошла с ума?

– Ты страдаешь от последствий шока. Но это вовсе не означает, что ты сумасшедшая. Ты перестала есть и пить, у тебя началось обезвоживание организма, и ты стала молоть всякую чушь. Тебя кормили здесь через трубочку.

Ливия медленно опустилась на подушку:

– Я хочу домой, Натан.

Тот улыбнулся, так же мило и ласково:

– У нас больше нет дома, дорогая.

Он сказал это таким тоном, каким говорят: «У нас кончилось сливочное масло, дорогая», – как бы между делом, безо всяких эмоций, словно за его словами не стояло никакой трагедии.

Ливия решила пока не задумываться о том, что он сказал.

– Где ты живешь? – спросила она.

– У Квентинов. Тут неподалеку стоит их дом, и они были так любезны, что дали мне крышу над головой. Ты ведь помнишь Квентинов?

Да, она начала вспоминать этих людей. Ее разум и память работали все еще очень медленно.

– Вирджиния, – произнесла она с усилием. – Да, помню. Вирджиния Квентин сделала мне много добра.

Та женщина подарила ей кое-что из одежды и позволила пожить в своем летнем доме. Он был такой уютный, с кирпичным камином и деревянной мебелью. И с большим садом, где волнообразно шевелилась от ветра короткая пожелтевшая трава. Ливия вспомнила, как она стояла там у окна, глядя на море вдали… Затем воспоминания внезапно обрывались. Между маленьким окном, из которого открывался чудесный вид на море и этой мерзкой больничной палатой зияла черная пустота.

– Я могу пожить у Квентинов до тех пор, пока тебе не станет лучше. Надо подождать, пока ты снова будешь способна ездить на большие расстояния.

Соседки по палате сверлили Ливию хмурыми взглядами. Она поежилась, не зная, куда деваться.

– Я больше не хочу оставаться здесь, – сказала она шепотом, хотя эти две дамочки явно не понимали чужого языка. – Это ужасно. Они меня ненавидят.

– Солнышко, да ты в сознании всего ничего! Каких-то десять минут. Ты совсем не знаешь этих женщин. С чего ты решила, что они тебя ненавидят?

– Я чувствую это.

Ее глаза наполнились слезами.

– И здесь так мерзко пахнет. Прошу тебя, Натан, забери меня отсюда!

Натан взял ее за руку:

– Врач сказал, что выпишет тебя самое раннее в пятницу. Надо ориентироваться на эту дату.

– В пятницу… Какой сегодня день?

– Среда.

– Послезавтра…

– Осталось уже немного. Совсем нетрудно потерпеть.

Ей хотелось сказать, что она не вытерпит здесь и десяти лишних минут, однако молодая женщина сразу почувствовала, каким неумолимым тоном произнес Натан свои слова. Она слишком хорошо знала эту черту его характера – безжалостность, которая пряталась за его любезной улыбкой. Нет, Натан не пойдет торговаться с врачом, упрашивать, чтобы тот выпустил ее на день или два раньше положенного срока. Муж будет удерживать ее в больнице до последнего.

А потом…

В отчаянии Ливия подумала, что отныне она должна забыть слово «потом». У них больше нет дома. Все их состояние заключалось в яхте, а та покоилась сейчас на илистом морском дне. У них нет ничего.

Из ее глаз текли непослушные слезы. Она знала, что Натан терпеть не может, когда она плачет, и если бы не соседки по палате, он обязательно наорал бы на нее. Но в присутствии чужих ему приходилось держать себя в руках.

– Ты страдаешь от последствий серьезного нервного потрясения, – терпеливо повторил он фразу, услышанную когда-то от врача. – К тому же тебе поздно поставили диагноз и поэтому запоздали с лечением. Я прекрасно понимаю, что сейчас у тебя тяжело на душе и ты представляешь всю нашу жизнь в черном свете. Но тебе скоро станет лучше, поверь мне.

– Но куда же нам идти? – выдохнула она еле слышно.

– Какое-то время мы можем пожить у Квентинов.

– Какое-то… Но ведь не вечно!

– Не вечно, конечно же, нет.

В его голосе звучало нетерпение. Натан начал выходить из себя. Он больше не хотел говорить на эту тему.

– Что-нибудь придумаем. Найдем выход.

– И какой же выход? Например?

Натан поднялся со стула. Говорить с ней он больше не будет. Самое ужасное, что муж в любой момент мог встать и уйти. И оставить ее здесь одну, совершенно беспомощную.

– Натан, разве ты не можешь посидеть еще чуть-чуть? Он похлопал ее по руке, и этот жест был совсем не ласковым.

– Солнце, я на машине Вирджинии Квентин. Мне надо вернуть ее обратно.

– Ну, пожалуйста! Две минуты!

– Кроме того, я припарковался в запрещенном месте. Надо торопиться, иначе мне вкатят штраф, а на это… – Он вновь улыбнулся молодецкой обаятельной улыбкой. О, Натан прекрасно знал, что женщины просто тают от его улыбки! –…а на это у меня просто нет денег! – весело развел он руками.

Ливия не нашла здесь ничего смешного. Если в другое время она и попыталась бы улыбнуться в ответ, лишь бы не отставать от Натана, то сейчас она не могла притворяться, поскольку была больна и чувствовала себя слишком слабой.

– Завтра придешь? – спросила она.

– Конечно. А ты давай, поспи немного. Хорошо? Ты должна беречь свои нервы, а для этого сон – первое дело.

«И кроме того – любовь», – подумала она, провожая мужа глазами. По ее щекам текли безудержные слезы, а больничные бабы смотрели на нее, словно на диковину.

Она отвернулась и уставилась в потолок.

«У нас нет больше дома, – раскаленным молотом стучало у нее в голове. – Нет больше дома, нетбольшедома, нетбольшедома…»

 

 

Больше всего на свете Дженни хотелось плакать. Так бы упала на кровать и рыдала бы весь день напролет. Она проторчала в магазине канцтоваров аж до пяти вечера, а тот добрый волшебник так и не появился. Владелец магазина злобно накричал на нее за то, что она без конца трогает пригласительные открытки, но не покупает их. А ведь она бралась за них очень аккуратно, чтобы ничего не порвать и не испортить, и никаких жирных пятен на карточках она не оставляла. В магазине было полно народу – прохожие прятались от дождя. Дождь и в самом деле был страшный, поливало как из ведра. Может быть, тот дяденька не пришел лишь потому, что не решился выйти из дому в такую ужасную погоду? Наверное, он подумал, что и Дженни не пойдет на улицу под таким дождем. Но, может быть, мужчина рассердился на нее из-за того, что на прошлой неделе она не сразу согласилась на поездку к нему? В конце концов, это он собирался оказать ей услугу, а не наоборот.

Около пяти часов вечера она все еще стояла перед стойкой с открытками, и у владельца магазина лопнуло терпение.

– Слышишь, ты, юная леди, с меня хватит! – раздраженно воскликнул он. – Здесь тебе не зал ожидания для детей, которые не знают, куда себя девать. Либо немедленно покупай что-нибудь, либо убирайся подобру-поздорову! И по возможности быстрее!

У нее с собой был весь запас карманных денег. Поскольку мама выдавала ей на личные расходы совсем чуть-чуть, и не регулярно, а только тогда, когда у нее появлялись небольшие излишки и хорошее настроение (и то и другое случалось крайне редко!), в кармане у Дженни с трудом набирался фунт. Этого хватало как раз на пять открыток. Но ведь приглашать-то она собиралась как минимум пятнадцать друзей! В то же время покупать пригласительные, пусть даже одну-единственную открытку, возможно, было полной бессмыслицей, ведь раз ее благодетель пропал, то и проводить праздник будет негде. Мучительно размышляя над этим, она уже готова была расплакаться, а владелец магазина смотрел на нее с таким свирепым выражением, что, казалось, еще секунда, и он возьмет Дженни за шкирку и выкинет за дверь. «Будь что будет!» – подумала девочка и шагнула вперед.

– Пожалуйста, пять пригласительных! – выговорила она еле слышно.

Дома она запрятала открытки подальше в ящик своего письменного стола. Но ее то и дело тянуло к ним. Девочка доставала и разглядывала новенькие открыточки – удержаться от искушения она не могла. Предложение, которое сделал ей чужой дяденька, было слишком заманчивым, и окончательно распрощаться с мечтой у нее не хватало воли. Она бегала к магазину и на другой день, во вторник, ведь дождь уже кончился, и мужчина в принципе мог приехать, но он пропал бесследно, улетучился словно дым.

В магазин она на сей раз не заходила, а бродила вокруг да около, поскольку показываться на глаза владельцу лавки было просто рискованно. К тому же у нее в сумочке не имелось ни единого пенни. И сегодня, в среду, она тоже дежурила у магазина, и снова безрезультатно. Может быть, он приедет в следующий понедельник? Это будет четвертое сентября, *а ведь примерно через две недели у нее уже день рождения.

Даже мать, всегда озабоченная собственными невеселыми мыслями, заметила за ужином, что Дженни чем-то опечалена.

– Что случилось? – спросила она. – Ты выглядишь чернее тучи.

– Ничего не случилось. У меня все нормально.

– Ты не заболела?

Дорис Браун положила ладонь на лоб дочери.

– Температуры у тебя нет, – объявила она.

Дженни очень испугалась. Мама ни в коем случае не должна подумать, что она заболела, иначе она совсем не выпустит ее из дома.

– Нет-нет, я чувствую себя отлично! – заверила она мать. – Мне только немножко грустно оттого, что на следующей неделе каникулы уже заканчиваются.

– Ну так что ж! Погуляла – и хватит! Пора и честь знать, пора за работу. Иначе тебе в голову лишь всякая ерунда полезет.

– М-м-м, – промычала Дженни, жуя сэндвич. Мама делала отличные бутерброды – с ветчиной, маринованными огурчиками и майонезом, – и обычно Дженни ела их с большим удовольствием. Но сегодня у нее совсем не было аппетита. На несколько мгновений она задумалась, как же изловчиться и напомнить маме о главном.

– Скоро у меня день рождения, – сказала она наконец.

– Я помню, – ответила Дорис. – Но если ты собралась шантажировать меня, пользуясь столь удобным случаем, и требовать всякие несбыточные вещи, то я сразу тебе скажу: выбрось свои роскошества из головы! Я и так едва свожу концы с концами.

– О, я вовсе не хочу никаких подарков, – поспешно заявила Дженни.

– Не хочешь? Это что-то новенькое! – подняла брови мать.

– Но у меня есть одно-единственное желание. И это не совсем подарок… В общем, в магазине это не купишь…

– Однако! Я заинтригована.

– Я бы так хотела устроить настоящий праздник, мама. Пригласить друзей и…

Дорис не дала договорить ей до конца.

– Опять ты за свое! – шлепнула она ладонью по столу. – Каждый раз одна и та же песня. И в прошлом году, и в позапрошлом. Тебе не надоело?

– Да, я все понимаю, но… В этом году мой день рождения выпадает на воскресенье. Тебе не нужно отпрашиваться с работы, и все такое… Мы можем приготовить все накануне, в субботу вечером, когда ты будешь дома. И тогда…

– И ты считаешь, это не подарок? И что это не стоит денег? Наприглашаешь кучу детей, а мне их корми, да?

– Мы можем испечь именинный пирог сами.

– Дженни!

На несколько мгновений Дорис запрокинула голову и закрыла глаза. Девочка наблюдала, как на висках матери, под белой кожей, бьются тоненькие голубые жилки. В светлых волосах виднелись седые пряди, хотя мама была еще довольно молодой. Она выглядела такой измученной и усталой, что Дженни внезапно поняла: все ее просьбы ни к чему не приведут. Можно просить и клянчить сколько угодно – мама не пойдет ей навстречу. У нее просто ни на что не осталось сил.

Дорис открыла глаза и оглядела свою маленькую дочку. Приступ крупного раздражения прошел, и ее взгляд немного смягчился.

– Дженни, мне очень жаль, но праздник мне действительно не потянуть, – тихо сказала она. – Мне на самом деле немного стыдно. Твой день рождения – совершенно особенный день и для меня тоже. Однако я не смогу. Прости. Я слишком устала.

Поглядев на свою грустную, измотанную мать, Дженни сказала торопливо:

– Ничего, мамочка. Ладно, забудем, ничего страшного.

Дорис снова взялась за свой сэндвич. Разговор окончился не в пользу Дженни, однако искорка надежды на благоприятный исход дела все-таки брезжила. Мама, казалось, сильно опечалилась тем, что не может выполнить самое заветное желание своей дочери, и поэтому, наверное, не будет возражать против того, чтобы Дженни отпраздновала свой день рождения в саду того незнакомца. Чтобы сделать дочь счастливой, маме не надо тратить много сил и средств, достаточно лишь разрешить устроить все у дяденьки.

Однако теперь тем более важно встретиться с ним снова. И целый вечер Дженни ломала голову над тем, как же ей отыскать своего пропавшего благодетеля.

 

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.028 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал