Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Литовское племя




 

На юго-восточном побережье Балтийского моря, перерезанном реками Вислою, Неманом и Западной Двиной, гранича с запада, юга и востока со славянскими народами, жили языческие Народы литовского племени: пруссы, литва, жмудь, жемгала, летгола, корсь, обращение которых в христианскую веру последовало в эпоху уже довольно близкую к нашему времени, а именно в 14-м и 15-м столетиях. От природы поставленные в условия жизни, сходные с теми, в каких жили соседние с ними славяне северо-западные (балтийские) и восточные (русские), представляя, кроме того, племенное родство с народами славянскими, а также значительное с ними сходство в языке, песнях, преданиях, обрядах, приметах и суевериях, народы литовского племени, еще во время своего язычества, служили предметом тщательного изучения современных писателей. Прусские, германские и польские летописцы 15-го, в особенности же 16-го и 17-го столетий, в подробности описывали разные черты из жизни, верований, обрядов народов литовских, которые случалось им видеть самим, или о которых они слышали от очевидцев. В сочинениях их изложены многие подробности церемонии жертвоприношений, сообщены некоторые тексты молитв и гимнов, воспевавшихся в честь богов, описаны послежертвенные трапезы и связанные с ними народные увеселения, наконец обряды и обычаи свадебные, погребальные и поминальные. Все эти песни, обряды и обычаи, разумеется, продолжали существовать в народном обиходе литовцев и много лет после официального обращения их в христианство, а потому еще во всей чистоте своей могли быть наблюдаемы и описываемы вышеназванными летописцами, из сочинений которых нам не раз придется извлекать примеры, долженствующие проливать свет на дошедшие до нас обломки славянской языческой старины, способствовать легчайшему восстановлению, воссозданию картины обрядных действий языческих славян. «Ни у кого в Европе не сохранилось столько старого, первобытного, деревенского, – замечает Костомаров. – С этой точки зрения разработка литовской старины и существующей до сих пор их народной поэзии и обычаев их быта чрезвычайно интересна и важна для науки. Близость этого племени к нашему, славянскому, делает необходимым изучение явлений старой литовской жизни»[247]. Наиболее обстоятельные и полные сведения мы имеем о верованиях и обычаях пруссов. Впрочем, немало собрано и сведений, касающихся народных верований литвы, жмуди, летголы (латышей).

Из древнейшего дошедшего до нас письменного источника – прусской летописи Петра Дусбургского (XV в.) – узнаем, что пруссы поклонялись явлениям природы , а именно: солнцу, луне и звездам, грому, птицам, также четвероногим животным и даже жабам; они имели священные рощи, поля и воды, в которых запрещалось рубить деревья, пахать землю, ловить рыбу. О священных рощах и источниках пруссов упоминает уже Адам Бременский: посещение этих святилищ воспрещалось христианам, так как, по убеждению пруссов, это осквернило бы святыню[248]. Грунау (XVI в.) свидетельствует о поклонении пруссов змеям (к ним обращались женщины, прося о плодородии мужей своих), также о почитании деревьев, как жилища богов, наконец о признании огня за божество[249]. Анонимный автор Ordens-Chronik свидетельствует, что некоторые из пруссов поклонялись солнцу, другие – месяцу, иные – звездам, людям, животным, змеям, жабам, грому. Иные почитали за святыню леса и кусты, другие – воды[250]. Почитание пруссами огня подтверждает и Лука Давид (XVI в.), по свидетельству которого огонь овина, куски горящего дерева, угли играли важную роль при известных заклинательных обрядах; по его же словам невеста, покидая родительский дом, обращалась с молитвою к «святому огонечку» очага[251].



Весьма сходные сведения имеем и о древней религии латышей : «До сих пор еще, – писал в 1590 г. Вундерер, – встречаются (между латышами) люди, которые почитают и боготворят солнце, месяц и звезды, красивые деревья и thoten». (Todten? мертвых?)[252]Эйнгор в 1649 г. писал, что латыши «поклонялись солнцу, луне, грому, молнии и ветрам»[253]. Латыши почитали дуб божеством мужского, а липу – женского рода. Такую священную липу видел еще в нынешнем столетии Крузе в северной Курляндии, близ Анцена, также другое священное дерево – близ Эрмеса, стоявшее на холме, рядом с жертвенником, имевшим вид четырехугольного камня. Множество подобных языческих святилищ, помещавшихся близ жилищ, и в которых, по народному верованию, обитали домовые боги, разрушены были в первой половине нынешнего столетия пастором Карлбломом. Почитание змей до сих пор оставило глубокие следы в среде латышей и даже эстов. По словам Крузе, и те и другие, если они не совершенно онемечены, неохотно едят угрей, вследствие змееобразного их вида[254]. Поклонение явлениям природы, несомненно, было распространено и в среде прочих литовских народов . Что поклонение деревьям составляло вообще главнейшую черту литовских верований, замечает Костомаров, это подтверждается и известием, что когда Ягейло приводил в христианство свой народ, то он должен был прежде всего рубить священные леса, чтобы разлучить народ с предметами прежнего почитания. Следы языческого поклонения деревьям и камням долго сохранялись в Пруссии среди народа. После принятия христианства долго еще оказывали уважение к священному у язычников дубу близ Ромова. Когда для искоренения языческих суеверий эрмеландский епископ Ансельм приказал его срубить, то никто из некрепких в новой вере христиан не осмелился поднять на него топор, и тогда сам Ансельм срубил его. На месте нынешнего Торна, по преданию, рос огромный дуб, которому поклонялись. Неподалеку от Растенбурга предание помещает священную липу, под которую язычники приносили больных для исцеления, непременно при лунном свете. Впоследствии на том самом месте почитали Божью Матерь. Также сохранялась память о священных камнях. Недалеко от Рагнаты был на горе камень, к которому, по старой привычке, переходившей от прадедов к правнукам, оказывали уважение даже в XIX веке[255]. Близ Дондангена, по словам Крузе, недавно еще на холме находился грубо обтесанный камень (ныне хранящийся в Дондангенском замке), к которому приходили с жертвенными дарами молодые девушки, желавшие выйти замуж[256].



Независимо от боготворения физических явлений, народы литовские поклонялись и личным божественным представителям этих явлений, духам или демонам , т.е. божествам, живущим в этих явлениях и управляющим ими, также божествам , специальным представителям и покровителям того или другого ремесла или занятия человека, того или другого обстоятельства его жизни; словом, весь окружающий мир, со всеми обращенными к человеку и влияющими на его существование сторонами и проявлениями своими, в воображении народном оживлялся, олицетворялся, и созидаемые фантазией народа божественные образы получали или общее, в особенности у латышей распространенное, название «матери» того или другого явления, или специальные собственные наименования; последние, разумеется, у разных отраслей литовского племени нередко создавались совершенно самостоятельно и оттого, за некоторыми исключениями, часто даже совсем не представляют взаимного сходства; сходные же и даже тождественные имена иноща имеют у разных народов литовских не только не тождественное, но даже различное значение[257]. Писатели XVI и XVII столетий: Менеций, Стрыйковский, Грунау, Давид, Лазиций, Эйнгорн, Преториус и др. приводят обширные списки воздушных и водных, лесных, земных, домовых, богов огня, скота, пчел, хлебов и растений, представителей различных отраслей деятельности человека и т.п. «Имели они (летты), – пишет Эйнгорн, – еще особенных богов и богинь, каковы мать или богиня моря, которой молились рыбаки, богиня пашни, которую призывали земледельцы, богини лесов, дороги, садов, к которым взывали охотники, путешественники, домовые хозяйки… И хотя они ныне (т.е. в XVII в.) уже обращены в христианство и ежедневно поучаются в этой вере, – продолжает Эйнгорн, – они все-таки не оставляют язычества, но призывают еще своих богинь, а именно в обычных своих песнях, этих действительных гимнах богам. Я сам нередко слышал, – прибавляет автор, – как охотники в своих песнях призывали мать лесов, путешественники – мать дороги, женщины – мать садов или скота»[258]. 2 В другом месте (в 1639 г.), перечисляя божества курляндских латышей, тот же автор называет «богов и богинь неба, грозы, грома, молнии, моря, ветров, огня, полей или пашен, садов, скота, тепла, пути, кустов и рощ»[259].

Из этой массы божеств прежде всего и естественно выделяется высший владыка , который у латышей носил название Wezzais tehws, т.е. старый отец , главный бог, восседающий на небе , разъезжающий на облаках и оттуда наблюдающий за делами людскими, он же и творец гроз. «Я начинал свои работы с помощью матери Лаймы (счастья) и заканчивал припоминая Бога богов », – говорится в одном из латышских заклинаний[260]. «Старик бранится» (wezzais barrahs), – говорят латыши, когда гремит гром.

Впрочем, латыши имели и до сего времени вспоминают в своих песнях специального бога-громовика, Перкуна , общего всем народам литовского племени. Именем этим означается и самый гром. В латышской Лифляндии есть место, называемое Перкунен (Perkuhnen), известны там также в разных местах «Перкуновы камни », на вид расщепленные молнией. В латышской Курляндии гром называется Перкунс (Perkuhns)[261]. В песнях латышей Перкун является нередко страшным громовержцем: «он мчится по небу на девяти конях», у него девять сыновей, «трое разят, трое гремят, трое мечут молнии»; но эта страшная разящая сила обыкновенно обращается на пользу человеку. Неоднократно в заговорах призывают помощь Перкуна против болезней и злых духов и сил вообще. Привожу несколько отрывков из таких заговоров:

 

От болезней. (От вередов и чирьев): Беги, чирей! Беги, веред! Беги, весь недуг!.. Перкун со своими девятью сыновьями будут гнать (тебя). Исчезни и т.д.

– (От кровотечения): Гремит Перкун , мечет молнии и забивает запруду крови.

– (От чемера, болезни преимущественно лошадиной): Приходят по морю девять перкунов , гремят, разят; они тебя (недуг) вобьют на девять сажень в землю, в землю без конца.

– (От родимца, прямо называемого нечистым духом): Отстань, нечистый дух, дай место Святому Духу! Ударит Перкунс из-за тридевяти рябин – тогда тебя разгромит на тридевять кусков!

– (Тоже): Отстань прочь, мешок проклятий! Уступи место Святому Духу! Поднимутся с моря тридевять молний, тридевять перкунов : они тебя разгромят, они тебя вобьют в землю на тридевять сажень, на тридевять миль!

– (От бешенства. Заклинается злой дух Пиктулис): Беги вон!.. Коли не послушаешься, позову Перкунса , будет тебе в затылок огнем, так что провалишься в землю на девять сажень!

На удой. (Против пагубного действия ведьм на молочный скот):… Перкунова стрела, отшиби прочь от моей скотины духов!

От завистников . (От ведьм и завистливых глаз): Завистника очи, завистника уши! Поднимаются с моря грозные перкуны , они тебя разразят и перекинут на ту сторону моря, за семь миль!

– (Тоже): Пусть зарничные облака Перкуна несутся над твоими полями, садами, лугами, пастбищами! Пусть все, что растет и родится, будет попорчено духами Перкуна ! Пусть Перкунс, разя, прогоняет с меня все зло и нагоняет на тебя вдесятеро более, так, что бы ты иссох, как сохнет осенью камыш в болоте![262]

 

Перкун призывается и в песнях, как защитник от врагов общественных, народных (в виде вражьих полчищ) или домашних (напр., в образе свекрови): «Греми, греми, Перкун , – восклицают в песне, – расколи мост на Двине, чтобы не приходили поляки и литовцы в мою отцовскую землю», или: «Перкуны , молнии, сокрушите мою свекровь!» В то же время представляют себе Перкуна и тихим и милостивым: «Тихо, тихо гремя, идет через моря Перкун; он не портит ни цвета черемухи, ни дела пахаря», или «Тихо, спокойно приближается Перкунс из-за моря; он не повреждает ни цвета ивы, ни истребляет и труда поселянина»[263]. Перкун жил в дубе. Вундерер, во время путешествия своего по Курляндии, в 1613 году, нашел в Мариенгаузене, вместо христианской церкви, языческий дуб , которому поклонялись латыши под именем Перкунова дуба[264].

Солнце (Saule), источник благодетельного света и тепла , почиталось и почитается до сих пор в многочисленных народных песнях латышей. Подобно Митре и Гелиосу, солнце едет по небу на конях ; купая в море «своих плавучих коней», само оно, по словам латышской народной песни, сидит на горе , держа в руке «золотые вожжи».

«Когда солнце склоняется вечером, – говорится в другой песне, – оно ложится в золотую лодочку, когда солнце всходит утром, лодка остается, качаясь на море»[265].

Но с другой стороны, Солнце, по представлению латышей, далеко не похоже на того грозного воителя, мечущего копья и стрелы, пожигающего и поражающего врага, каковыми представлялись воображению южных народов олицетворения солнца, в лице Митры, Ареса, Аполлона, Марса; напротив того, Saule латышей есть добрая, заботящаяся о страждущих и сирых мать человечества: «взойди, солнышко , – взывают к нему, – просияй в комнату чрез окошечко: сиротинушка обувает ноги в темном уголку», или: «Поспеши, неизменяющееся солнышко , сжалься надо мной, сиротой; тебе часто случалось сжалиться над многими сиротами». «Взгляну я на солнышко, словно на свою матушку», – поется в другой песне, или: «Где ты медлило, солнышко , что рано не взошло? – Я медлило за горою, согревая сироту». «Согревай меня, теплое солнышко , у меня нет согревателя! Люби меня, милый бог (миль девинь), нет у меня любящего». Свет солнца вызывают в заговоре следующими наивными, дышащими деревенской простотой словами: «Засвети, солнышко! Засвети, солнышко ! Надень белую сорочку, кинь грязную сорочку в море, – выколотят до бела ее морские девы серебряными валками»[266].

У жмуди , по свидетельству Лазиция, главным, верховным богом (deus omnipotens atque summus) был Auxtheias Vissagistis. Богом гроз, подателем влаги небесной, является Перкун (Регcunos), составляющий, очевидно, как бы одно лицо с Перкуной-Тете , или Матерью (Percuna Tete). Я упомянул уже выше о том, что латыши охотно олицетворяют явления природы в образе «матери» данного явления. Вспомним, что у латышей гром называется Перкуном, отсюда при имени Перкуны-Тете ни в каком случае не следует думать о каком-нибудь мифологическом родственном отношении ее к громовержцу Перкуну, который есть тот же образ, но лишь в мужском роде. Во время грома поселянин, по словам Лазиция, с открытой головой выносил на плечах своих, в поле, окорок и обращался к Перкуну: «Воздержись, Перкун , и не причини беды в моем поле, я же дам тебе за то этот окорок». Когда же гроза прекращалась, он сам съедал окорок, вероятно, в качестве жертвенной трапезы. Что касается Перкуны-Тете, то она, по словам Лазиция, признавалась «матерью молнии и грома»; она принимала к себе и купала усталое и запыленное солнце и на другой день отпускала его вымытым и блестящим. Такое наивно любовное отношение Перкуны к представителю главнейшего явления природы – небесного света, доказывает, что жмудь признавали в лице Перкуны, а следовательно и двойника ее – Перкуна, божество доброе, благодетельное, словом, представителя благотворной небесной влаги, способной омыть и освежить даже божественный лик солнца.

И жмудь, как и латыши, очевидно, боготворили солнце под собственным его именем, хотя оно и не приведено Лазицием в списке многочисленных поименованных им богов жмудских; в этом убеждает нас как только что приведенное определение деятельности богини Перкуны по отношению к солнцу, так и то, что даже утренние и вечерние лучи солнца получили олицетворение в образе богини Ausca[267]; разумеется, следовательно, и само солнце, ниспосылающее божественные лучи свои, не могло не иметь высокого божественного значения.

У литвинов , по отношению к богам своим близкородственных жмуди (Стрыйковский называет богов специально жмудских и литовских вместе), Перкун играл, без сомнения, не менее важную роль. И ныне еще словом Перкунас называется у литвинов гром; но во всех поговорках, по замечанию Реза, слово это сохраняет значение действующего субъекта: «Перкун гремит, ударяет» (Perkunas grauja, musza), – говорят литвины. «Прогремел ли Перкун ? Ударил ли он молниями?» – спрашивается в народной песне[268]. Перкун управляет всеми атмосферными явлениями, – между прочим, замораживает воду: в рифмованной хронике Дитлеба (XIII в.) читаем о литвинах, что они перешли по морю, «которое, по приказанию бога их Перкуна , замерзло крепче, чем когда-либо»[269].

Между народными песнями литвинов – встречаем песню в честь солнца , свидетельствующую о взгляде на него литвинов, весьма сходном со взглядом латышей. Солнце называется в ней божеской дочкой , оно стережет сирот и греет пастухов, ему прислуживают утренняя и вечерняя звезды, оно имеет много детей и большие богатства. Вот эта песня:

 

Милое солнышко, божеская дочка !

Где ты так долго бывало?

Где так долго замешкалось?

Куда от нас удалилось?

– За морями, за горами,

Я стерегло детей сирот,

Грело бедных пастухов.

Милое солнышко, божеская дочка !

Кто тебе утром

Раскладывает огонь?

Кто тебе покрывает

Твое ложе вечером?

– Денница и вечерница,

Денница раскладывает огонь,

Вечерница стелет ложе.

Я имею много детей

И большие богатства.[270]

 

И в других песнях литвинов солнце постоянно сохраняет характер божества женского рода и нередко противопоставляется месяцу – божеству мужского рода: «Солнце-матушка приданое готовила», или: «Сидит моя матушка , как на небе солнце … сидит мой батюшка , как на небе месяц», «светит месяц на небе – плачет обо мне мой батюшка , светит солнце на небе – плачет обо мне моя матушка »[271]и т.п. К солнцу, шествующему по небу, а потому все видящему и все ведающему, литвины обращаются и с вопросами о том, что происходит в далеких местах, напр.:

 

С высоты неба, поведай, солнце ,

Оттуда ты видишь границы света,

Побеждает ли муж мой поганых,

Слышишь ли там его громкие приказания?

С высоты неба, поведай, солнце ,

Не скосила ли смерть моего сана,

Обогряет ли он мечь свой в крови поганых,

И грабит ли добычу и гонит пленников?..[272]

 

Богиня солнца, по представлению литвы, ездила над землею в колеснице, запряженной тремя конями: серебряным, золотым и алмазным[273].

У пруссов бог неба назывался Окопирнос (Okopirnos), но образ его, очевидно, побледнел и стушевался перед могучей тройственной группой богов , перед «Трибогом» прусского Олимпа, если можно так выразиться. Ромов (Romove) называлось то место в Надровии, где стоял знаменитый священный дуб, в котором обитали упомянутые три бога: Перкунос, Потримпос (Potrimpos) и Поклус или Пиколлос (Poclus, Picollos)[274]. Этот тройственный союз главнейших богов прусских, неразрывно соединенных в одном святилище, в Ромове, представлял собою олицетворение в трех самостоятельных божественных образах той идеи, которая у древних народов нередко выражалась в лице одного тройственного божества, властвующего над тремя областями мира: вспомним трехокого Зевса (по объяснению Павсания, вероятно, впрочем, неверному, см. ниже ст.: «Ветры» – Стрибог), трехглавую Гекату, трехвидную Диану, наконец, неназванного по имени, высшего владыку над тремя царствами мира (triplicis mundi Summus) древних италийцев. Названные три прусские бога служили: Перкун, как бог грома и молнии, снега и града, – представителем неба , Поклус, как бог всеразрушающего вихря и в то же время бог пекла, – представителем смерти и подземного мира или преисподней [275], и Потримпос, как бог реки и всех проточных вод, – представителем земных вод, но вместе с тем богом земного плодородия . Перкуну в Ромове приписывали грозное, пылающее лицо с черными, курчавыми волосами и бородой. В честь его пылал неугасающий огонь из дубового дерева, по свидетельству Стрыйковского, называвшийся Знич (Znic). Слыша гром, пруссы произносили: «Боже Перкун , пощади нас!»[276]При отправлении весеннего праздника, жрец (вуршкайт), держа в руке чашу, наполненную пивом – обычным жертвенным напитком литовских народов – говорил следующую молитву: «О милостивый боже, Перкун ! Молимся тебе, чтобы ты явился в должное время и даровал милостивого дождя, чтобы древесная зелень, трава и хлеба хорошо росли и преуспевали; не причиняй нам вреда безвременной бурей, градом, молнией и громом; изгони также, всемогущий боже, и порази Пойколлоса (т.е. Поклуса) с его слугами и подданными, дабы они не могли вредить ни нам, ни растениям!» В этих молитвах ярко охарактеризована природа Перкуна: он – владыка гроз, бурь и града, но в то же время – податель «милостивого дождя», способствующего преуспеянию растительности; он же победитель злых, вредящих человеку воздушных и подземных демонов, с Поклусом во главе[277]. По имени Перкуна в Пруссии и Литве названы разные местности, напр. Perkun-Lauken , т.е. Перкуновы Луки, Регkujken , т.е. Перкуново село, Перкунишки и др. – Поклус , по свидетельству Геннеберга, имел длинную седую бороду, лицо его обращено было вверх, голову его обхватывала белая повязка. Эмблемами этого «бога пекла, туч, затмения и летающих духов и дьяволов», как характеризует его Стрыйковский, служили мертвые головы человека, быка и коня.

Потримпу приписывалось веселое, улыбающееся лицо, зелень на голове; атрибутами его служили: горшок с хлебными зернами и посвященная ему змея, которую кормили молоком и которая помещалась в горшке, покрытом колосьями. Важность этого бога доказывается тем, что вайделот (жрец), когда наступало время приносить Потримпу жертву, предварительно три дня постился, распростертый на голой земле, чтобы быть достойно приготовленным к совершению жертвоприношения. В честь этого бога даже закапались младенцы[278]. Подтверждением тому, что Потримп был представителем земного плодородия, могут служить как свидетельство Луки Давида, который называет Потримпа богом хлебов (des Getreides Gott), а равно и вообще богом всякого благополучия[279], так и слова Преториуса (пастора в Небудзене близ Инстербурга, в 1667-1685 г.): «Ныне, – пишет он, – как в Надровии (ще находилось Ромовское святилище), так и в соседней Жмудской земле, сколько мне известно, не почитают более Потримпа (Padrympus), но место его , кажется, занял , кроме Земинелы или Земилукиса (богини или бога земли ), – Вайсгаутис , т.е. бог плодородия , которого одинаково почитают и мужчины и женщины, в честь которого убивают барашка или петуха и совершают еще некоторые другие церемонии»[280].

Из трех богов ромовских Перкун (Перкунс) есть главное божество в латышской (и собственно литовской) мифологии, и имя его, как мы видели выше, до сих пор живет в песнях, поговорках и заговорах латышей (и латвинов). Поклус, как представитель злого начала, встречается у латышей ныне только в словах «пеклэ » (ад) и «пикис » (нечистая сила, черт)[281]. О мифологическом значении Потримпа мы находим только намек в остатках латышской старины, именно в одном латышском заговоре против «завистника» встречаем следующее выражение: «Пусть Тримпус (= Потримпус) отвернется от твоих полей, от твоей скотины, от твоих лугов, садов и пастбищ»[282]. Из этих слов, которые, очевидно, могут быть отнесены только к Потримпу (а никак не к Атримпу – специальному представителю моря) видно, что у латышей, как у пруссов, Потримп имел значение бога плодородия.

Из обширного списка богов литовских народов, упоминаемых летописцами, прежде всего выделяются, как наиболее важные , именно те из богов, которые призывались народом во время главнейших праздников: весеннего, отправлявшегося в марте или апреле, и жатвенного – в августе. В обоих случаях народ молился преимущественно четырем богам, а именно, кроме Перкуна, небесного бога, главного представителя Ромовского святилища, еще Свайкстиксу , богу солнечного света , Пергрубию , богу растительности и именно весеннего плодородия , и Пильвиту , богу, даровавшему богатство и наполнявшему гумна. Перкун, Пергрубий и Пильвит почитались не только пруссами, но и литвой, жмудью и латышами. Свайкстикс у пруссов очевидно соответствовал «солнышку-божей дочке» или «матушке-солнцу» (Saulyte, Saulematula), других соплеменных пруссам народов. К числу наиболее почитавшихся литовскими народами богов принадлежали еще: бог или богиня земли – Земинела или Земилукис пруссов, Земина и Земенник литвы и жмуди, Земме латышей (ср. выше: Земня , богиня земли у поляков, по Прокошу) и некоторые другие божества меньшей важности, о которых отчасти будет речь впоследствии, при рассматривании соответствующих богов славянских. Главнейшими божествами были, следовательно, боги неба, солнца и небесной влаги, боги весеннего и земного плодородия вообще, бог богатства и божества земли. Важную роль играли еще божества лесные, полевые, подорожные, также домовые божества , жившие под очагом или вообще над избою, покровительствовавшие дому и двору, а равно и всяким домашним занятиям. В ближайшей связи с домовыми божествами находится огонь (очага, овина), высоко почитавшийся народами литовского племени, или под собственным его именем, или под названиями: Gabie (бог огня), Polengabie (божество огня очага); Matergabie (мать огня) – у жмуди, Gabjangia (бог овинного и рижного огня) – у пруссов[283].

Чрезвычайное изобилие имен местных богов народов литовских, – богов, служивших представителями всевозможных явлений, различных отраслей богатства и благосостояния человека, всякого рода обстоятельств, занятий, ремесел, вообще сельской обстановки, может до некоторой степени уяснить нам свидетельство летописцев балтийских о большом количестве богов балтийских славян (ср. выше стр. 26, известия Гельмольда о том, что вся страна Староградская была переполнена пенатами и плодами, что у балтийских славян были различные боги , которым принадлежали пашни и леса, печали и радости). Это были по большей части, разумеется, лишь рассудочные олицетворения, в бесплотной форме, различных явлений, обстоятельств, понятий, и т.п., каковые мы встречали раньше в римской мифологии (ср. выше стр. 88, обожествление у римлян понятий: обработки полей, цветения, войны, границы, молодости, благополучия и пр.), а равно и не раз встретим впоследствии между божествами славянских народов. Литовское влияние оставило, в этом отношении, глубокие следы в суевериях ближайших к ним русских соседей своих – белоруссов.

Близкое родство литовского племени со славянским, сходство внешних условий, при которых жили народы литовские и славяне северо-западные и восточные, невольно заставляет нас отыскивать в дошедших до нас свидетельствах о языческой старине литовской, именно в описаниях древних языческих их обрядов, пояснения и пополнения скудных сведений наших относительно обрядной стороны языческого служения богам у славян. Подобно большинству славян, народы литовского племени не имели храмов, ни даже идолов, святилищами же служили у них, по преимуществу, священные деревья и рощи. Главнейшим святилищем пруссов служил знаменитый дуб в Ромове, где жили Перкун, Потримп и Пиколлос. Кроме дуба, священного дерева древних пруссов, в особенности почитался ими, а также прочими литовскими народами, бузиновый куст, под которым жил, по их верованию, бог земли Пушкайтис , властвующий над земными демонами младшего разряда, Маркополами и Парстуками[284]. О святилищах латышей имеем свидетельство Эйнгорна: «Летты эти, – писал он, – хотя и имели многих богов и богинь, не строили однако храмов или алтарей, у которых бы они совершали богослужение и жертвоприношения; ничего подобного не найдено в этой стране, дикой и невозделанной, почитали же и призывали богов своих в священных рощах, в которых не было ни храмов, ни алтаря, ни идолов»[285]. «Все еще, – писал в 1797 г. Меркель, – он (латыш) приносит лесным богам подарки в священных рощах, пещерах, горах… Латышская невеста, на пути к венцу, должна в каждую встречающуюся ей канаву или пруд, к каждому углу дома, бросать цветные нитки и монету, в дар водным и домовым божествам»[286]. Пастор Карлблом, в качестве очевидца, еще в 1836 г. рассказывает о древних святилищах лифляндских латышей, жилищах домовых духов: одно из них «помещалось в саду, близ забора, – пишет он, – и было покрыто старыми боронами; свежая кровь, перья и кости кур, старые и новые медные монеты на алтаре домового духа ясно свидетельствовали о том, что здесь в ночь на св. Георгия совершалось жертвоприношение и заколот был петух». Далее он упоминает о другом святилище, у которого также еще в этом году совершилось служение 23 апреля. «Здесь бог обитал не в деревянном жилище, но под камнями. Когда последние были подняты, из земли поднялся смрадный запах от гнилых яиц и кусков мяса, постепенно там накопившихся; красная шерсть, старые и новые монеты также и здесь входили в состав жертвенных приношений домовому богу»[287].

Впрочем, местами, хотя и в редких случаях, и у народов литовских встречались идолы, а иногда даже храмы. Об идолах Перкуна, Потримпа и Пиколла, помещавшихся в ромовском дубе и о внешности которых сохранилось предание, было говорено выше (стр. 109). По свидетельству Стрыйковского, в 1321 году Гедимин поставил в Вильне болван, т.е. идол, Перкуну, которому жгли неугасающий огонь. При обращении жмуди в христианство, в 1413 г., по преданию, был оставлен языческий храм в Поланге, из уважения к матери Витовта, Бируте, не хотевшей креститься[288].

Подобно славянам балтийским, литовские народы издревле имели жрецов , которые закапали жертвы, совершали богослужебные обряды и произносили или пели при этом молитвы; они стояли под управлением верховного жреца, жившего в Ромове. В Ромове, повествует Петр Дусбургский, имел пребывание свое Криве (называвшийся также Криве Кривейте), которого язычники «почитали как папу»[289]. Это был верховный жрец пруссов, который не только имел первосвященническое достоинство между народами литовскими, но почитался и некоторыми чудскими племенами (эстами и ливами) и распространял духовную власть свою даже на часть славян – кривичей, предков наших белоруссов. В известные времена верховный жрец, Криве, вопрошал богов и возвещал волю их народу через посредство вайделотов. Когда ударял гром, пруссы думали, что то беседует верховный жрец их с Перкуном[290]. Установление Криве, – замечает Костомаров, – произошло в недосягаемой древности. Существование слова кривичи в IX веке указывает, что когда-то власть этого литовского папы была в большой силе и простиралась на отдаленные и чуждые народы. В житии св. Войцеха говорится, что жрецы составили заговор умертвить святого мужа за его ревность в распространении христианской веры. Следовательно, в конце X и начале XI века жреческое сословие было вполне организовано[291]. Второстепенные жрецы, между которыми бывали и женщины, носили название вайделотов и вайделоток, или вуршкайтов; кроме того, под разными названиями, известны были и низшие степени жрецов, которые гадали, предвещали, лечили, словом – волхвы и знахари[292]. Еще Адам Бременский писал о Курляндии, что там «все дома полны предсказателями, птицегадателями и чародеями»[293]. Вайделоты и вайделотки пруссов, по свидетельству Луки Давида, собирали в известные дни и места окрестный народ, «как ныне то делают христианские священники»; там они давали народу религиозные поучения и наставления; в чем именно заключались эти поучения – осталось автору летописи, однако, неизвестным. Они содержались на общественный счет, но за то требовалось, чтобы они вели жизнь уединенную и целомудренную, и виновный в нарушении целомудрия предавался сожжению[294]. По словам Грунау (в нач. XVI в.), обязанность сельских жрецов и жриц (Dorffwaidler und Waidelinnen) заключалась в поддерживании священного огня и возвещении народу воли богов, с которыми они будто бы беседовали во сне, в благословении людей и скота; они же давали народу указания относительно времени посева, жатвы и пр., учили детей молитвам, гадали об утраченных предметах и т.д.[295]

Богов чествовали и умилостивляли жертвоприношениями (по преимуществу кровными) и молитвами, связанными с известными обрядами. До сих пор сохранилось в Литве выражение: «зарежь белого петуха », (т.е. принеси богам благодарственную жертву), что тебя не поймали[296]. Жертвоприношения нередко имели символический характер, так, напр., литва и жмудь, в честь бога Kruminie Pradziu Warpu, подателя хлебов, зарезывали кур с низким и толстым гребнем и мясо их дробили на мелкие кусочки, для того чтобы жито родилось густо, колосисто и невысоко; в честь конского бога Хаурирари убивали петухов разных цветов, для того чтобы плодились такие же кони. Скотского бога Гониглиса чествовали принесением ему в жертву яичек (разумеется, как символа плодородия) конских, бычачьих, козлиных и прочей скотины[297]. Осенью жмудские девушки отправляли особый праздник в честь бога плодородия Вайшгантоса. При этом совершалось возлияние в честь бога и гадание. Одна из девушек, самая высокая ростом, заложив за пазуху пирогов, становилась одной ногой на скамейку, поднимала вверх левую руку, в которой держала длинную полосу лыка, а в правую брала чашу с пивом и произносила: «Боже Вайшгант! Уроди нам такой высокий лен, как я сама теперь высока, не допусти, чтобы мы ходили голые!» После того она выпивала чашу и, наполнив ее вновь, выливала на землю, в честь бога, пироги же разбрасывала по избе. Если девушке удавалось в течение всего обряда выстоять на одной ноге, то это считалось предзнаменованием хорошего урожая, если же она теряла равновесие и падала, то из этого заключали о предстоявшем неурожае льна[298]. (Питие чаши и возлияние вина в честь богов, как мы видели выше, было в обычае и у древних славян: у них же гадание принадлежало нередко к важнейшим обрядным действиям при служении богам).

Чрезвычайно интересно описанное Преториусом (XVII в.) чествование огня овина или риги , совершавшееся еще в его время пруссами, по окончании молотьбы. Резали черного или совершенно белого петуха, при чем произносили: «Габиаугия[299], будь весел и милостив к нам!» Затем хозяин, по удалении всех женщин[300], варил петуха и, положив его на покрытую белым платком получетвериковую меру, созывал сыновей и работников своих к трапезе; при этом он обращал к богу Габиаугия молитву следующего содержания: «Благодарим тебя, боже Габиаугия, за то, что мы ныне можем выделать твои благие дары». Его благодарили за то, что он милостиво оградил молящихся от пожара, и просили об еще более обильном урожае в будущем, после чего уже следовало произнесение христианских молитв. Вслед за сим, в честь богини земли Земинелы, выливали на землю пиво и затем уже приступали к жертвенному пиршеству, к которому допускались и женщины. За этим пиром каждый, кроме сваренной вместе с жертвенным петухом свинины и говядины, которых мог есть сколько желал, получал по кусочку мяса этого петуха. Все оставшееся от трапезы мясо и кости или отдавались на съедение собаке, или же зарывались в навозе. В заключение торжества хозяин, взяв в руки чашу пива, произносил: «Любезный боже Габиаугия! Мы прекрасно справили праздник, будь милостив, наш боженька, и благослови нас, наших детей и домочадцев, наш дом и двор, наш скот, хлеба и т.д.»[301]. Описание этого праздника может служить живой иллюстрацией коротких и отрывочных известий о существовании в древней Руси обряда поклонения огню под овином , обряда резания кур (или петухов )[302]под овином (ср. выше стр. 40, 58-59). Такое чествование в древней Руси овинного огня, вероятно, тождественно с упоминаемым Снегиревым празднованием «именин овина»[303], – торжеством, очевидно, в свою очередь, тождественным с описанным обрядом пруссов: «Габиаугаис» – торжество в честь бога Габиаугия, по словам Преториуса, «есть как бы праздник овинов » (der Jaugien)[304]. Огонь вообще играл немалую роль в религиозных обрядах литовских народов. Невеста у судинов, курляндцев, жмуди и литвы, во время свадебного торжества, трижды обводилась кругом огня[305]. Покидая родительский дом, она со слезами обращалась к огню очага, со следующим причитанием: «О мой любезный, святой огонечек! Кто будет носить тебе дровец, кто будет стеречь тебя?»[306]Во время жертвенного обряда, совершавшегося у пруссов, по желанию частного лица, с целью излечения человека или скотины от болезни, или избавления от других невзгод, прежде всего разводился большой огонь, к которому хозяин должен был принести все обещанное богам. Если обещанную жертву составлял козел, то он должен был привести его и держать морду животного близко к огню. В то время вайделот вынимал из огня горящую головню и, держа ее в руках, произносил молитву богам, в которой, указывая на предлагаемое им угощение, просил, чтобы они исполнили желание жертвователя. Во все время молитвы хозяин держал голову козла близ огня. Затем, по отсечении головы козла, мясо туловища и внутренности варились и съедались, голова же полагалась к огню[307]. В этом обычае нельзя не видеть выражения высокого почитания огня, которое было распространено между всеми древнеарийскими народами (ср. ниже ст.: «Огонь»), и участия его во всяком жертвоприношении. Наконец, по съедении священного козлиного мяса, прежде чем приступить к питию пива, опять совершался обряд, относившийся к огню: вайделот брал обеими руками из огня горящий уголь, кидал его себе на открытую глову, с головы сбрасывал его опять в руки, а из рук бросал его обратно в огонь, потом касался рукой земли, произнося: «Лабба, лабба!» (т.е. хорошо, хорошо!) Примеру его должен был следовать каждый, вкусивший священной козлятины[308].

Земному богу, Пушкайту , представителю священных деревьев и рощ, обитавшему под бузиновым кустом (см. выше стр. 114), предлагались жертвы таким образом: под бузиновый куст приносили хлеба, пива и других яств, и молили бога, между прочим, о том, чтобы он послал подвластных ему малорослых Парстуков в житницы, с тем, чтобы они умножали там хлеб и сохраняли его в целости. В честь же Парстуков приносили в житницы на ночь стол, на который ставили пиво, хлеб, сыр, масло и другие вареные и жареные яства, как угощение божкам; затем запирали двери и уходили, и на другой день с большим вниманием наблюдали, съедено ли что-либо из предложенного угощения, и, в случае замеченной убыли, очень радовались, видя в этом для себя залог будущего благополучия[309]. Круг приводит из французского перевода какой-то Visitatio Uvonicar. eccles. facta an. 1613, отрывок следующего содержания, относящийся к латышам, сохранявшим еще языческие обычаи: «Они (латыши) почитают некоторые священные деревья, около которых собираются в известные времена. Там они приносят в жертву черного быка, черного петуха, делают возлияния пивом; по совершении жертвоприношения, они едят, пьют и пляшут в честь своих богов»[310]. Вероятно, жертвы эти приносились Пушкайту, представителю деревьев, обитавшему под кустом, т.е. в земле, так как (на это было обращено мною внимание уже раньше) животные черной масти обыкновенно у языческих народов посвящались божествам земным или подземным.

К наиболее торжественным богослужебным обрядам литовских народов принадлежали, разумеется, совершавшиеся в главнейшие общественные годовые праздники . Таков был прежде всего весенний праздник. «В день св. Георгия (т.е. 23 апреля), – пишет Менеций (XVI в.), – они (пруссы, литва, жмудь и пр.) имеют обыкновение приносить жертву Пергрубиосу , которого признают богом цветов и растений (по словам Луки Давида, празднество это отправлялось при начале пахоты). Жертвоприношение происходит следующим образом: жрец (sacrificulus), называемый вуршкайт, держит в правой руке чашу, наполненную пивом, и, призывая имя бога, поет хвалу его: “Ты (Пергрубий), – возглашает он, – прогоняешь зиму, ты возвращаешь рощи и леса!” Пропевши эти слова (nae cantilena finita), он схватывает зубами чашу и, не прикасаясь к ней руками, выпивает пиво, пустую же чашу бросает назад через голову. (Такой своеобразный способ пития чаши, вероятно, вызван был обязательством осушать чашу до дна в один прием. Ср. выше, стр. 53, описание обряда служения Святовиту Арконскому, при котором жрец осушал рог в честь идола “за один раз”). Чашу поднимают, вновь наливают пивом, и из нее пьют все присутствующие, воспевая при том гимн в честь Пергрубия. Затем пируют целый день и водят хороводы (choreas ducunt)»[311].

Стрыйковский, в качестве очевидца, еще несколько подробнее описывает этот праздник. По его словам, весною, когда сойдет снег, когда наступает пора пахать и начинает показываться трава, поселяне сходятся в какой-нибудь просторный дом, гце вуршкайт берет чашу пива и, подняв ее вверх, молит бога Пергрубия: «О всемогущий боже наш Пергрубий! Ты прогоняешь неприятную зиму и размножаешь растения, цветы и травы: мы просим тебя, умножай хлеб наш засеянный и который мы еще будем сеять, чтобы он рос колосисто, а весь куколь вытопчи!» Выпив пиво описанным у Меиеция способом, жрец, по словам Стрыйковского, обращался к другим богам: к Перкуну с молитвою о том, чтобы он отвратил от полей вредное действие грома, града, молнии, дождя, бурь и туч; к Свайкстиксу, богу света, прося его светить милостиво и ясно на хлеба, луга, цветы и на скот; к Пильвиту – с мольбой, чтобы он дал хорошо сжать и убрать в гумно весь хлеб. При этом он выпивал в честь каждого из призываемых богов, «которых у них было пятнадцать» (вероятно, этой цифрой ограничивалось число призывавшихся в данном случае богов), по чаше пива, держа чашу в зубах, что делали, следуя его примеру, и все присутствовавшие, а затем пели, «как будто выли волки», песню во хвалу богов[312]. (Ср. у древних славян возлияния и питие чаш в честь богов.)

В заключение приведу еще описание главнейшего жертвоприношения, бывшего в обычае у народов литовских, именно заклания в честь богов козла (или быка), совершавшееся обществом по окончании жатвы , иногда же сопровождавшее и частные богослужебные церемонии. Обряд жертвоприношения, по описанию Менеция, происходил так: когда приводили жертвенного козла, вуршкайт возлагал на него обе руки и призывал по порядку богов: Потримпа, Пильвита, Пергрубия и многих других, после чего присутствовавшие поднимали козла и держали его высоко, при пении гимна. Потом опускали его на землю. Тоща жрец обращался к присутствовавшим с увещеванием, чтобы они с благоговением совершали это торжественное жертвоприношение, благочестиво установленное предками, и передали память о нем своим потомкам, – а затем собственноручно закалал козла. Кровь, собранную в чашу, он распрыскивал, мясо же отдавал женщинам, которые его варили. В то время как варилось мясо, женщины приготовляли из пшеничной муки лепешки, которые, однако, не клались в печь, но стоявшими вокруг огня мужчинами перебрасывались из рук в руки, через огонь, до тех пор, пока таким образом не испекались. В заключение целый день и всю ночь ели и пили до рвоты (usque ad vomitum). Хмельные, выходили они на рассвете из дома и зарывали остатки от кушаний в землю, в надежном месте, для, того чтобы они не могли быть похищены какими-либо птицами или зверями. Затем расходились по домам[313].

Стрыйковский описывает жертвоприношение козла или быка, совершавшееся, по его словам, в весенний, Пергрубиев, праздник. «Вуршкайт, их поп, – говорит Стрыйковский, – по языческому обычаю, надев на главу свою венок, полагал руку на козла или быка и просил всех богов, каждого особенно, чтобы они милостиво приняли приносимую им торжественную жертву; взяв быка или козла за рога, вели его в гумно, и там все мужчины поднимали его вверх, между тем как вуршкайт, опоясавшись ручником, снова призывал всех богов и произносил: “Мы совершаем достохвальное жертвоприношение, заповеданное отцами нашими, на умилостивление гнева богов”. Потом, с шепотом обойдя трижды вокруг быка, он закалал его; кровь жертвенного животного не проливалась на землю, но собиралась в особенный сосуд. Черпая из этого сосуда ковшом или чаркой, вуршкайт окроплял кровью присутствовавших, остаток же ее разливался в горшочки, и всякий окроплял у себя дома свою скотину, как в наше время, – прибавляет Стрыйковский, – в обычае окроплять ее святой водой»[314]. По свидетельству Луки Давида, жертвенною кровью окропляли не только скотину, но и дома, скотные дворы, сараи[315]. Далее Стрыйковский повторяет рассказ Менеция о своебразном способе печения пшеничных лепешек и прибавляет: «Потом начинали есть и пить, причем пели песни и играли на длинных трубах в течение целой ночи». Остатки от пира, по словам Стрыйковского, рано утром зарывались на перекрестках, с тою же целью, которую называет Менеций[316]. Симон Грунау, случайно наткнувшийся в 1520 году на козлиное жертвоприношение, совершавшееся, еще по древнему языческому обычаю, пруссами, оставил описание этого обряда, в общих чертах весьма сходное с описаниями Менеция, Стрыйковского и других. Замечательна, однако, новая черта в его рассказе, а именно, по его словам, поселяне, после молитвы вайдла, обращенной им к разным богам, еще до заклания козла, публично исповедывали грехи, совершенные ими против богов, а потом, в то время как варилось мясо жертвенного животного, каждый из кающихся становился на колени перед вайлом, который драл его за волосы и давал ему пощечину, – этим приобреталось прощение грехов, после чего они в свою очередь нападали на вайдла и дергали его за волосы: чем громче при этом вайдл кричал, тем более они верили в последовавшее прощение грехов. Затем начиналась попойка, и каждый обязательно напивался допьяна[317]. «Пока длится пиво, – говорит Лука Давид, – длится у них и священнодействие и служение богам», – и в другом месте: «Итак, их религия и богослужение состояли в жранье и пьянстве»[318].

Осеннее жертвоприношение в честь Земенника , по словам Стрыйковского, еще в его время отправлявшееся в Литве, Жмуди, Лифляндии, Курляндии и русских окраинах, происходило так: праздник в честь Земенника имел место на исходе октября. Жители трех или четырех селений делали складчину и сходились в какой-нибудь дом, с женами, детьми и слугами. Стол покрывали сеном, иногда скатертью, и ставили на него несколько хлебов, а на углах – четыре большие горшка пива; потом приводили бычка и телку, барана и овцу, козла и козу, кабана и свинью, петуха и курицу, гусака и гусыню и других домашних животных и птиц, попарно: самца и самку. Всех этих животных и птиц они убивали как жертвоприношение своему богу Земеннику. Сперва ведун или жрец, простой мужик, произнеся молитвы, по древнему обычаю, начинал бить палкой которое-нибудь из жертвенных животных, потом все кругом стоявшие также начинали ударять палками это животное по голове, брюху, хребту, шее и ногам, произнося: «Тебе, Земенник, боже наш, приносим мы жертву и благодарим тебя за то, что ты нас в прошедшем году сохранил в добром здоровье, даровал нам в изобилии всяких благ, хлеба и добра, и оградил нас от огня, железа, моровой язвы и всяких врагов наших». Затем варили мясо убитых животных и садились за стол есть их, но прежде чем приступить к каждому кушанью, ведун брал по кусочку его на вилку и бросал под стол, на печь, под лавки и в каждый угол дома, говоря: «Это тебе, о Земенник, боже наш! Благоволи принять нашу жертву и милостиво покушай этих яств!» Во время пира ели и пили до обжорства, призывая Земенника при каждом кушанье и питии, играли на длинных трубах – и мужчины и женщины, и пели песни. «На таких беседах и празднествах, – прибавляет Стрыйковский, – я сам часто присутствовал в Лифляндии, в Курляндии, в Жмуди и в Литве (следует специальное перечисление мест, где он бывал на праздниках) и присматривался к этим удивительным языческим чародеяниям, так как в тех местах и до сего времени мало знают об истинном Боге»[319].

Ограничиваюсь приведенными данными относительно жертвенных обрядов народов литовских. В них повторяются главнейшие моменты таковых же обрядов языческих славян: заклание жертвы жрецом-вайделотом в честь богов, окропление присутствующих (а затем скота и жилищ) жертвенной кровью, молитвы просительные, благодарственные Я умилостивительные к чествуемым богам и нравственное поучение народа; питие чаш и возлияния во славу богов, жертвенное пиршество и попойка, продолжавшаяся всю ночь, до рассвета, с обязательною, обыкновенно, неумеренностью в употреблении пиши и пития (пива); пение песен и гудьба; в заключение, на рассвете, зарывание в землю остатков от праздничной трапезы. Представляя в подробностях оригинальные, своеобразные черты, описанные обряды литовских народов, в общем, в деревенской простоте своей, несомненно, близко подходили к жертвенным обрядам языческих славян; одни только балтийские славяне могли иметь несколько более пышную храмовую службу, которая, однако, судя по вышеприведенным свидетельствам летописцев, отличалась лишь несколько большей торжественностью обстановки, в сущности же основывалась на тех же простых, элементарных началах: кормлении и угощении богов жертвами и возлияниями, гаданиях и молитвах, нравственном поучении народа, послежертвенной трапезе и попойке, сопряженных с невоздержностью и обжорством за столом, с разнузданной веселостью, плясками и песнями ликующей толпы.

В приведенном кратком очерке основ религиозного мировоззрения древних народов, я обратил предпочтительное внимание на главные, коренные черты их верований, в которых с очевидностью отражается первенствующее значение в народном сознании двух главнейших явлений природы: солнечного света и дождевой влаги, с дальнейшими специализациями качеств личных представителей, как этих, так и непосредственно связанных с ними, обусловливаемых ими, явлений. Я не коснулся, однако, еще нескольких весьма важных в религиозной жизни народов вопросов, именно отношения их к прочим светилам и явлениям небесным и их божественным представителям, к земле, огню, водам земным, к населяющим дома, поля, леса, воды духам, к различным представителям растительного и животного царств, к выдающимся из среды толпы витязям или богатырям, а равно и «вещим» людям, к усопшим предкам – «дедам», к загробной жизни вообще, наконец, к мрачным представителям подземного царства – преисподней. Всех этих вопросов, насколько рассмотрение их будет необходимо для уяснения религиозного мировоззрения славян, я коснусь в следующей, главной статье моего исследования, имеющей задачею начертание системы славянской мифологии.

 

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.027 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал