Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЛЮБОВЬ ПОДЧИНЯЕТСЯ ВОЛЕ




Я принялся хохотать вопреки собственным намерениям.

‑ Ладно, ‑ вымолвил я, попыхивая сигарой. ‑ Я действительно желаю, чтобы вы рассказали мне, что все это значит. Подал в отставку Ллойд Джордж?

‑ Нет, ‑ ответил Большой Лев, ‑ все это только из‑за вас!

‑ Почему из‑за меня? ‑ переспросил я.

‑ Как почему? Разумеется потому, что вы победили, ‑ сказала сестра Киприда.

Нечто вполне очевидное для них, было сокрыто от моего притупленного понимания.

Я посмотрел на Бэзила в упор.

‑ Какая удача? Ну да, я разобрался в беспокоившей меня формуле, это верно. Но я не понимаю, как вам стало об этом известно. Или в число достижений Гермеса и Диониса входит знание дифференциального исчисления?

‑ Очень просто, ‑ отвечал Большой Лев. ‑ Все дело в знании Закона, и ни в чем другом; а этот Закон, в конечном счете, ни что иное, как простейший здравый смысл. Вы помните, как перед завтраком мною был задан вам вопрос, какова ваша истинная Воля?

‑ Да, ‑ подтвердил я. ‑ Помню. И я ответил вам тогда и отвечаю сейчас снова, что у меня нет времени думать о таких вещах.

‑ И этого факта, ‑ нашелся он, ‑ было вполне достаточно, чтобы убедить меня, что вы ее открыли.

‑ Знаете что, ‑ сказал я, ‑ вы славный человек и все такое, но явно со странностями, и я не понимаю половину из того, на что вы намекаете. Не могли бы вы изъясниться на чистом английском?

‑ С радостью и удовольствием, ‑ промолвил в ответ Большой Лев. ‑ Давайте на минуту взглянем на факты. Первый: ваш дед по матери ‑ гений в механике. Факт второй: этот предмет сильнейшим образом привлекал вас с детства. Третий факт: всякий раз, когда вы отходите от этого предмета, вы несчастливы, вам не везет, и вы попадаете во всевозможные неприятности. Факт четвертый: как только война предоставила вам такую возможность, вы тотчас забросили медицину и вернулись к технике. Факт пятый: вы пересаживаетесь с университетской скамьи в кресло пилота неохотно, и командир вашей эскадрильи сам видит, что вы сели не в свои сани. Факт шестой: как только перемирие отбрасывает вас назад в бедность, вас снова занимает идея геликоптера. Факт седьмой: вы опрокинуты свалившимся с неба богатством и немедленно сворачиваете в сторону наркотиков, что ясно показывает ‑ вы сбились с пути. Факт восьмой: как только под влиянием царящей в Аббатстве скуки, ваш ум оказывается чист от всех ложных идей, он возвращается в свое естественное русло. Идея геликоптера снова захватывает вас настолько, что вы оставляете свой завтрак стынуть, вы не узнаете своей жены, когда она вам его приносит, и вы не можете разговаривать ни о чем другом. Впервые в жизни ваша скованность незаметно исчезла, и вы даже принимаетесь излагать свои идеи мне, хотя я совсем не разбираюсь в этой теме. И не нужно быть особым гением, чтобы увидеть, как вы открыли свою истинную Волю. Вот чем объясняется шампанское и аплодисменты.



Я почесал в затылке, все еще пытаясь осознать все. Но один пункт в том, что прорычал Большой Лев поразил меня особенно сильно. Я посмотрел на окружавшие меня лица.

‑ Да, я, разумеется, открыл свою Волю, ‑ сказал я. ‑ Теперь мне известно, на что я гожусь. Я также понимаю, зачем явился на эту глупую планету. Я ‑ инженер. Однако вы произнесли слова "моя жена". Это уж совсем не укладывается ни в какие рамки. А где она?

‑ Ну, знаете ли, ‑ возразил Большой Лев с усмешкой, ‑ вы, наверное, принимаете меня за склад‑холодильник для чужих жен. Если позволите, я рискну предположить, что и ваша жена тоже раскрыла суть ее Воли и удалилась для ее свершения.

‑ О, проклятье, ‑ вырвалось у меня. ‑ Вот, что я вам скажу, так и знайте ‑ этого я вам не позволю!

Большой Лев обратил на меня свой самый суровый взор.

‑ Полно, сэр Питер, ‑ заметил он язвительно, ‑ возьмите себя в руки. Вы только что открыли свою волю, и вам, естественно, хочется, чтобы вас оставили в покое для ее исполнения. И все‑таки, при первой возможности вы вскипаете, желая помешать вашей собственной жене творить ее. Позвольте сказать вам без обиняков: чтобы она не избрала, это нимало вас не касается. Или вы видели мало бед, происходящих по причине того, что одни люди вмешиваются в дела других? Да что уж там, ваш самый первый долг по отношению к жене, чорт возьми, защищать ее!



‑ Один из ваших парадоксов, ‑ проворчал я.

На самом деле, я разрывался между двумя точками зрения. Во всевозможных бесчинствах Лу была идеальным компаньоном. Но для трудяги‑инженера такая женщина означала гибель. В тоже время я был безумно в нее влюблен, особенно после того, как я впервые заново увидел ее в это утро; и она принадлежала мне.

В то же время, мне было очевидно, что он имел в виду, говоря об открытии ей своей истинной воли. Она показала это достаточно открыто, умоляя его забрать ее. Да он попросту проделал со мной один из своих дьявольских трюков, и избавился от меня, как он полагал, заставив с головой уйти в работу над геликоптером.

Я должен был стать покорным супругом, и позволить моей жене шляться с другим мужчиной у меня под носом, пока я занимаюсь своими вычислениями. Я должен был стать mari complaisant [великодушный рогоносец ‑ франц.] , не так ли?

Что ж, злой дух был искусен, но на этот раз расчет оказался ошибочным.

Я поднялся и с чувством и расстановкой влепил ему пощечину.

‑ Перед завтраком, ‑ обратился он к Сестре Афине, ‑ нам понадобятся пистолеты для двоих и кофе для одного. Но пока мы пребываем в ожидании этого фатального рандеву, ‑ продолжил Лев, обращая ко мне одну из своих непроницаемых усмешек, ‑ я должен следовать моей присяге. Как выяснилось, один из здешних братьев тоже механик. Вон тот домик на мысе (он указал пальцем) оборудован под вполне сносную мастерскую. Мы можем спуститься туда все вместе, чтобы вы смогли приступить к работе. Вам, по всей вероятности, понадобится множество нужных вещей, которых у нас нет, так что можете составить список, а мы телеграфируем в Лондон, где Лала их купит и привезет сюда. Она приезжает через три дня. Я буду просить ее также остановиться в Париже и выбрать там железный венок покрасивее, с эмалевыми цветочками, который положат на мою безымянную могилу.

Беспечность этого человека вызвала во мне яростный стыд за самого себя. Я процедил сквозь зубы, что он неописуемый негодяй.

‑ Вот это правильно, сэр Питер, ‑ нашелся Большой Лев, ‑ спокойствие духа любой ценой. "Неописуемый Царь" выражение классическое, и оно, по привычке, вызывает легкое содрогание; но быть может гению вашего калибра простительно изобретение новых оскорбительных терминов.

Я был до безобразия расстроен отношением зрителей, чьи лица застыли в широких улыбках, за исключением Диониса, который подступил прямо ко мне и со словами: "Ты Фукин Шин",‑ ударил меня в глаз. "Если ты застрелишь Больфова Льва, я пристрелю тебя", ‑ добавил он.

Вся компания рухнула в приступе неукротимого хохота. Царь Лестригонов вскочил с негодующим видом, и свирепо отчитал их:

‑ Так‑то вы творите вашу волю, никчемные вы людишки? Или вы явились на эту планету, чтобы обращать серьезные вещи в посмешище? Вам должно всем рыдать, памятуя, что через двадцать четыре часа вам придется похоронить либо вашего любимого Большого Льва, либо нашего достойного гостя, ставшего всем нам еще дороже, благодаря своему невольному юмору. Пойдемте, Сэр Питер, ‑ с этими словами он взял меня под руку. ‑ Не будем терять время с этими пустозвонами. А что касается Беспредельной Лу (он принялся напевать):

 

Has any one seen my Mary?

Has any one seen my Jane?

She went right out in her stocking feet

In the pelting pouring rain.

If any one sees my Mary,

He`ll oblige me, I declare,

If he`ll send her back in a packing case,

`This side up, with care`.

 

Мы были уже далеко внизу, шагая по склону, точно великаны. Сверху доносился смешанный хор выкриков и насмешек.

Нужно быть атлетом, чтобы бежать с холма рука об руку с Большим Львом. Кактусы он, похоже, не замечал, а когда возникала канава, ее обязательно нужно было перепрыгнуть. Когда же тропа взбиралась немного вверх, он использовал инерцию движения, чтобы перенестись через гребень, точно на американских горках. От этой гонки я положительно опьянел. Физическая тревога в сочетании с физическим возбуждением. Я потел, как свинья, мои сандалии скользили по жесткой и сухой траве; мои голые ноги были ободраны дроком, утесником и кактусами.

Я то и дело поскальзывался, однако он всегда превращал падение в прыжок. Так мы и мчались, не смиряя свой бег, пока не очутились у самых дверей дома на мысе.

Большой Лев отпустил меня неожиданно. Я рухнул и, задыхаясь, лежал на спине. Он был абсолютно спокоен; и жилка не дрогнула. Наблюдая за мной, он успел вытащить свою трубку, набить ее и закурить.

‑ Никогда не теряйте времени по дороге на работу, ‑ сделал Лам замечание тоном, который я могу описать только как псевдо‑ханжеский. ‑ Как вы, уже достаточно оправились от бега, чтобы снова принять вертикальное положение, отличающее представителей рода человеческого от прочих млекопитающих? ‑ добавил он с притворной озабоченностью. ‑ По‑моему, это наблюдение принадлежит Вергилию.

Огонек в его глазах подсказывал мне, что у него припасен для меня еще один сюрприз; я начал понимать, что он радуется, как школьник, разыгрывая людей. Ему, похоже, доставляло удовольствие заманить, поставить человека в неестественное положение, и создавать таинства из самых банальных обстоятельств. Это было до крайности по‑идиотски, и до крайности раздражительно; и, одновременно, приходилось признать, что в результате этого метода в жизни прибавлялась какая‑то острота.

Мне вспомнилось замечание Мейзи Джэкобс: "Где Лам, там не тоскуют".

Эти события, по характеру своему, были обыденны и незначительны и, тем не менее, каждому из них он придавал значение. Он делал жизнь такой, какой она бывает, когда впервые пробуешь кокаин или героин, однако ему это удавалось достигать не прибегая к излишествам. Я, наконец, понял, откуда у него эта уникальная репутация человека, ведущего фантастическую жизнь, при том, что никто не мог привести ни единой выходки, которая была бы экстраординарна сама по себе.

Я постепенно взял себя в руки и, удалив несколько колючек из своих оголенных ног, в достаточной степени овладел собой, чтобы спросить:

‑ Так это и есть мастерская?

‑ Вот уж в который раз, сэр Питер, ‑ отвечал Лам, ‑ ваша интуиция подтверждает свою непогрешимость. И в очередной раз ваш несравненный дар подбирать выражения укладывает факты в скупую форму эпиграммы, которую отчаялись бы редактировать Юлий Цезарь и Марциал.

Он открыл дверь этого дома, повторяя свою давнюю формулу:

‑ Твори, что ты желаешь да будет то Законом.

До сего времени, я находил эту фразу поочередно смехотворной, раздражающей и занудной. Сейчас же она полностью утратила эти свойства. Сухие кости ожили. Меня пробрало до спинного мозга, когда он произнес эти слова. Нежный, милый голос, до странности знакомый, ответил ему из просторного, темного помещения. Темного, ибо ослепительный солнечный свет с улицы был не в силах осветить его внутренности для моих суженных зрачков.

‑ Любовь ‑ закон, любовь подчиняется воле.

Я снова встрепенулся, но на этот раз от сочетания неожиданности и ликования, смутно невразумительного. И тогда я увидел в одном углу комнаты, за рядом скамей и столов, уставленных аккуратно разложенным инструментом, мерцающий силуэт. Он был обращен к нам спиной, и деловито прибирал на полу.

‑ Вот сэр Питер Пендрагон, ‑ сказал Большой Лев, ‑ пришедший заведовать этой лабораторией.

Мои глаза все еще не привыкли к сумраку, однако, я мог разглядеть, как фигурка поднялась с пола, сделала реверанс и двинулась по направлению ко мне, туда, где я стоял в столбе солнечного света, проникавшего через приотворенную дверь. На ней были надеты шелковые штаны "никербокер" черного цвета, сандалии и черные чулки.

Я узнал Лу.

‑ Большой Лев сказал, что вы можете приступить к работе сегодня в полдень, сэр Питер, ‑ промолвила она с достоинством, ‑ поэтому я и пытаюсь навести в этом месте порядок.

Я стоял совершенно ошеломленный. Это была Лу, но такая Лу, которой я никогда не знал и не видел. Я обернул за объяснением к Царю Лестригонов, но за моей спиной никого уже не было.

Смех струился по ее лицу; ее магнетические глаза сверкали светом солнца. Я дрожал от неописуемого волнения. Здесь была неразгаданная загадка. Или ‑ не было ли это, случайно, ответом на загадку ‑ на все мои загадки ‑ загадку жизни?

Я пытался что‑то придумать, но на язык просились самые увечные и неуклюжие банальности.

‑ Что ты здесь делаешь? ‑ спросил я.

‑ Творю мою Волю, разумеется, ‑ последовал ответ, и ее глаза сверкнули солнцем, бездонные, как само море.

‑ Нет у тебя иного права, как творить свою Волю, ‑ процитировала она. ‑ Делай так, и никто другой не скажет тебе нет.

‑ О, да, ‑ отозвался я не без раздражения. Я все еще чувствовал неприязнь к "Книге Закона". Мне очень не хотелось подчиняться этой формуле, как бы мой здравый смысл, подкрепленный опытом, не убеждал меня уступить.

‑ Но как тебе удалось узнать, что есть твоя Воля?

‑ А как тебе удалось? ‑ резко ответила она ответом на вопрос.

‑ То есть как, ‑ начал я, заикаясь. ‑ Большой Лев продемонстрировал мне, как моя наследственность, мои естественные наклонности, и разрешение моего кризиса, ‑ все указывало на одну и ту же вещь.

‑ Вот ты все и сказал, ‑ мягко промолвила она и выпалила очередную цитату. ‑ "Закон есть для всех".

‑ Расскажи мне о нем.

Таяли, исчезая, мои досада и оцепенение. Я начинал постигать, сколь умело была подстроена Большим Львом вся эта ситуация. Он проделал со своим материалом ‑ нами ‑ то, что я проделывал со своим в соответствии с законами механики.

‑ Я открыла свою волю ровно четыре дня назад, ‑ начала она очень серьезным тоном. ‑ Это произошло тем вечером, когда ты и Большой Лев лазали на Глубокий Гилл и так задержались над Дымоходом Профессора, что пропустили обед с шампанским.

‑ Ну, ну, ‑ кивнул я нетерпеливо, ‑ и что же это было.

Она сомкнула руки за спиной, и склонила голову. Веки прикрыли ее удлиненные раскосые глаза, а красные, змеиные губы с дрожью пришли в движение.

‑ Пока ты спал после завтрака, ‑ заговорила она. ‑ Большой Лев отвел меня на полукруглую скамью, ту, что на холме над Домом для Посторонних, и подверг подобному испытанию. Он заставил меня рассказать ему всю мою прежнюю жизнь, особенно ту ее часть, до встречи с тобой, когда я думала, что люблю его. И он заставил меня увидеть, что я всего лишь пыталась сделать тебе приятное, и это мне не удалось. Моя любовь к нему была всего лишь любовью дочери к отцу. Я усматривала в нем того, кто откроет мне жизненный путь, однако ничто не имело для меня значения до той ночи, когда я повстречала тебя. С того момента я начала жить. Ты, а вовсе не дьявольский кокаин Гретель наполнил мою душу "Литаниями" Фуллера. Мне доводилось напевать их и прежде, и не раз, но никогда они не попадали в цель. Тем вечером я использовала ее, чтобы заполучить тебя. Я только и жила возможностью однажды найти тебя. Вся моя жизнь с того мгновения вилась вокруг тебя. Я была готова пойти в ад ради тебя. И я отправилась в ад ради тебя. И я вышла из ада ради тебя. Я покончила с героином, только чтобы быть в состоянии помочь тебе творить твою волю. В этом воля. И когда нынче утром мы выяснили, какова твоя воля, я явилась сюда привести это место в порядок, чтобы ты мог ее исполнить. Я намерена поддерживать здесь порядок для тебя и помогать тебе, сколько смогу, в твоей работе точно так же, как я танцевала для тебя, и ходила ради тебя к МакКоллу в те дни, когда ты был слеп. Я тоже не видела, в чем твоя воля, но я всегда следовала своему инстинкту, деля то, зачем я тебе была нужна, даже когда мы были отравлены и безумны.

Она говорила тихим, спокойным тоном, но дрожала при этом как осенний лист. Я не знал, что сказать в ответ. Величие ее позиции повергло меня в смущение. Я чувствовал предельную горечь позора от того, что исковеркал столь возвышенную любовь, что низвел ее до такого бесчестия.

‑ Боже мой! ‑ вымолвил я, наконец. ‑ Чем мы обязаны Большому Льву!

Лу покачала головой.

‑ Нет, ‑ сказала она со странной улыбкой. ‑ Мы помогли ему не меньше, чем он помог нам ‑ содействуя ему в исполнении его воли. Секрет его власти в том, что он не существует для себя. Его сила протекает через него, не встречая преград. Ты не был самим собой вплоть до сего утра, когда ты забыл себя, забыл, кем ты был, не знал, кто тебя поцеловал и кто принес тебе завтрак.

Она подняла взор медленно, полустыдливо улыбаясь, и посмотрела мне в глаза.

‑ И я потерял тебя после завтрака, когда я вспомнил, кто я есть, и забыл о своей работе. И все это время ты была рядом, помогая мне ее делать, а я этого не понимал.

Мы постояли немного в тишине. Наши сердца бурлили от сдерживаемой потребности говорить. Немало времени прошло, прежде чем я нашел нужные слова; и когда они вырвались из моих уст, они прозвучали пылко, спокойно и уверенно.

‑ Я люблю тебя.

Ни героин с его сосредоточением, ни кокаин с его экзальтацией не могли сравниться с этим мгновением. Это были старые слова, но их значение было изумительно новым. Мое "Я" не существовало, пока я думал, что "Я" ‑ это я. Не было никакого "Ты" до сих пор, пока я думал о Лу, как о независимом существе, и не сознавал, что она была необходимым дополнением человеческого инструмента, которым делалась "моя" работа. И никакой любви тоже не было прежде, пока любовь не означала ничего кроме всевозможных глупостей, по обыкновению подразумеваемых людьми под этим словом. Любовь, как понимал я ее теперь, была подтверждением неизбежного единения двух безличных половинок произведения. Она была физическим воплощением нашей духовной истины.

Моя жена не повторила в ответ то, что сказал я. В этом не было нужды. Она все великолепно понимала. Нас соединял бессознательный экстаз природы. Членораздельная человеческая речь была бы оскорблением для нашего духовного блаженства. Наш союз разрушил наше чувство разобщения со Вселенной, частью которой мы являлись; солнце, небо, море, земля соединились с нами в этом несказанном причастии. Не было никакого перерыва между тем первым объятием нашего подлинного брака, и дневными занятиями по приведению в порядок лаборатории, составлению списка необходимых вещей для Лалы в Лондоне. Солнце пропало за горным хребтом, и из отдаленной выси со стороны Трапезной донеслись звучные удары тамтама, сообщившие нам, что готов обед. Мы заперли дом и побежали, смеясь, вверх по склонам. Они больше не утомляли и не обескураживали нас. Но полпути к усадьбе мы повстречали крошку Диониса, преисполненного важности. Сестра Афина (подумали мы со смехом) должно быть догадалась, что наш медовый месяц начался; и ‑ на этот раз ‑ это была не спазматическая экзальтация, целиком зависящая либо от преходящих вспышек страсти, либо от возбуждающих средств ‑ а обоснованный факт нашего воистину духовного бракосочетания, в котором мы по сути соединились друг с другом не для блага кого‑то одного, а дабы образовать одну невесту, чьим женихом является само Творение, неиссякаемое, пока мы живы, и поэтому никогда не приводящее к усталости и скуке. Этот медовый месяц будет цвести и плодоносить постоянно, от сезона к сезону, как и сама Земля ‑ наша мать, и Солнце ‑ наш отец, с неистощимым и неизбывным энтузиазмом. Мы стали сопричастны великому таинству; что бы ни произошло, все было в равной степени существенно для ритуала. Сама Смерть не отличалась от всего остального; наше мерное длительное горение вырвалось из оков обстоятельств и оставило нас свободными исполнять наши Воли, бывшие одной единой Волей, Волей Пославшего нас.

Прогулка до Трапезной была одной сплошной игрой с Дионисом. О милая, мудрая сестра Афина! Случайно ли ты выбрала этого загорелого чертенка‑крепыша быть нашим поводырем в ту ночь? Подозревала ли ты, что наши сердца увидят в нем символ нашей собственной, безмятежной и дивной надежды? Мы посмотрели в глаза друг другу, взявшись за руки, на последней ступени, где тропа извивалась средь олив, и помолчали. Но электрический огонь передался через его крохотное тело в тело каждого из нас, и мы узнали, какое громадное счастье поджидает для нашей любви.

Тишина, в которой проходил обед, сияла шелковыми блестками. Трапеза длилась долго, очень долго, и каждый миг был наполнен литаниями любви.

Когда подали кофе, чары безмолвия нарушил сам Большой Лев.

‑ Сегодня ночью я отправлюсь спать в башню; поэтому вы, сэр Питер, останетесь главным в Доме Гостей! Ваши обязанности просты; если какой‑нибудь скиталец попросит вас оказать ему гостеприимство, вам следует оказать его от имени Ордена.

Мы знали только об одном страннике, который мог явиться, и его визит был для нас желанным.

 

A bright torch and a casement ope at Night

To let the warm Love in.

 

‑ Однако прежде, чем вы туда удалитесь, вам будет весьма полезно вместе с нами, раз уж вы открыли свою истинную волю, поучаствовать в вечерней церемонии Аббатства, которую мы каждую ночью справляем в Храме моей башни. Отправимся же в путь!

Мы последовали, рука об руку, по ровной, широкой и извилистой тропе, соприкасавшейся с потоком, искусно пущенным так, чтобы он бежал вдоль гребня хребта, что позволяло использовать его силу для вращения различных мельничных колес. Тени, сгущаясь, нашептывали нам в уши тонкие лирические вещи; ароматы весны сообщали нашим чувствам роскошные фантазии; закат расходовал для моря остаток алой краски, и окутанная пурпуром ночь уже начинала цвести гроздьями звездного цвета. Над вершиной холма висел перед нами золотой ятаган луны, и слабое сердцебиение моря едва раздавалось в тиши, словно орган в некоем заколдованном соборе пульсировал под пальцами Мерлина, перевоплощая однозвучную грусть бытия в безмятежный гимн невыразимого триумфального ликования, Te Deum [Тебе, Господи ‑ лат.] человечества, празднующего свою окончательную победу над языческими ордами отчаянья.

Поворот тропы, и мы вдруг вышли туда, где в склоне холма образовалась котлообразная вмятина; на дне ее серебристо пенился ручей, протекая меж огромных валунов, величественно разбросанных по лону долины. Друг против друга, выступая из покрытых травою склонов, стояли три застывшие краснокаменные иглы; они горели еще ярче, потому что на них был выплеснут остаток багрянца, похищенный из кладовой заката; и поверх самой высокой из них вырастала на фоне горизонта, поражая своим видом, каменная колонна. Закрытый купол из мрамора, обрамленный у основания балконом, венчал округлую башню, со множеством бойниц, готических по виду, но украшенных геральдическими лилиями; и все это было установлено на восьми величавых колоннах, соединенных арками, задуманными как широкие окна. Когда же мы добрались до башни по змеившемуся ряду ступенек и мегалитическим камням, выложенными в горном склоне, мы увидели, что пол под сводами башни представляет собой сложную мозаику. В каждом из четырех углов стояло по каменному трону, а в центре находился восьмиугольный мраморный алтарь.

Четверо глав Аббатства уже успели облачиться для церемонии; однако теперь они вооружились четыремя предметами ‑ копьем, чашей, мечом и диском, сняв их с колонны, в которой была дверь и винтовая лестница, служившая единственным доступом в помещение наверху.

На один из тронов уселся Бэзил, на другой ‑ сестра Афина; тем временем белобородый старец и молодая женщина, которых мы раньше не видели, заняли два оставшихся. Без каких‑либо формальностей, помимо нескольких ударов по полу, церемония началась. Впечатление было ошеломляющее. С одной стороны, гулкая пустота амфитеатра, возвышенность самой сцены и крайняя естественность участников торжества; с другой, поразительная изысканность произносимых слов и отточенная ясность понятий, от которых нельзя было уйти.

Я сумел вспомнить один или два пункта Символа Веры ‑ вот, что они гласят:

‑ И я верую в единую Гностическую и Католическую Церковь Света, Жизни, Любви и Свободы, Слово Закона, которой есть THELEMA.

‑ И я верую в причастие Святых.

‑ И поскольку мясо и вино трансмутируют внутри нас ежедневно в духовную субстанцию, я верую в Чудеса Мессы.

‑ И я признаю единое Крещение Мудрости, каковым мы достигаем Чудесного Воплощения.

‑ И я исповедуюсь моей жизнью единой, неделимой и вечной, которая была и есть и будет впредь.

Я всегда говорил себе, что не обладаю ни единой искоркой религиозного чувства, и все‑таки Бэзил однажды рассказал мне, будто слова "Страх Божий есть начало премудрости", следует переводить, как "Изумление перед силами природы есть источник мудрости".

Он утверждает, что каждый, интересующийся наукой, по необходимости религиозен, и что те, кто ею гнушаются и брезгуют, вот кто настоящие богохульники.

Но меня действительно всегда отталкивала идея любой церемонии или ритуала. И вот опять же, идеи Бэзила фантастическим образом отличаются от представлений других людей. Он говорит: "А как насчет обрядов и церемоний, используемых на электростанции".

Я слегка подпрыгнул, когда он сделал это замечание. Столь разрушительно оно оказалось по отношению ко всем моим представлениям.

‑ Большая часть ритуала, ‑ согласился он, ‑ пустая обрядность, но если существует в человеке такая вещь, как так называемая сила духа, она требует выработки, накопления, контроля и приложения путем использования соответствующих мер, и они‑то как раз и формируют истинный ритуал.

И в самом деле, таинственная церемония, проводимая в этой его титанической башне, произвела на меня определенное впечатление, какой бы по большей части малопонятной она ни была для меня с одной стороны, и отталкивающей для моих протестантских инстинктов с другой.

Меня не могли не поразить слова уже самой первой молитвы.

‑ Господь видимый и осязаемый, для кого эта земля только скованный холодом клочок огня, что движется вокруг тебя годами и днями, источник света, источник жизни, источник свободы, да подвигнет нас твое вечное излучение на длительный труд и наслаждение; дабы могли мы постоянно вкушать от твоих щедрот, и чтобы можно было нам, каждому на своей собственной стезе, дарить свет и жизнь, пищу и радость тем, что обращаются вокруг нас, не умаляясь в массе и лучезарности вовеки веков.

Эти слова были преисполнены глубочайшего религиозного чувства, они отдавали торжественностью мистерий и, тем не менее, самый твердый материалист не смог бы возразить ни на одну из данных идей.

После обращения к силам зарождения и размножения, все снова поднялись на ноги и приветствовали Смерть по‑возвышенному просто, ничего не скрывая, ни от чего не увиливая, но глядя в лицо этого громадного события с безмятежным достоинством. Сам этот жест ‑ приветствовать смерть вставанием, впечатлял своим благородством.

‑ Предел всему живущему, ты, чье имя непостижимо; будь благосклонна к нам, когда придет твой час.

Служба завершилась исполнением гимна, который прокатился, подобно грому меж холмов, и был отражен эхом каменной толщи Телепила.

Любопытной деталью жизни Аббатства было то, как одно действие перетекало в последующее совсем неощутимо. Там не было резких изменений. Жизненная энергия употреблялась по принципу турбины, противоположному принципу двигателя внутреннего сгорания. Каждый поступок в равной степени являлся таинством. Бессвязность и прерывистость обыденной жизни оказалась устранена. Справедливая пропорция последовательно соблюдалась между различными интересами. И это, как и многое другое, сильно помогло мне излечиться от одержимости наркотиками. Моему освобождению долго препятствовала моя отрицательная реакция на тамошнюю атмосферу в целом, и моя тайная ревность к Бэзилу, в частности. Лу, будучи не тревожима ни тем, ни другим, сумела выскользнуть из своей зависимости также незаметно, как, если позволительно так выразиться, в нее сползла.

Но высшей точкой моего ликования стала окончательность решения всех моих проблем. Рецедив стал невозможен, потому что причина моего падения была удалена навсегда. Теперь я отлично понимал, как так получалось, что Бэзил может принимать героин или кокаин, баловаться гашишем, эфиром или опиумом, с такою же простотой и пользой, с какой обычный человек заказывает себе чашку крепкого черного кофе, если ему приходится работать допоздна. Он сделался законченным хозяином самого себя, потому что перестал противопоставлять себя токам духовной воли ‑ силы, проводником которой он является. В его взгляде на любой из наркотиков не было ни страха, ни очарованности. Он знал, что оба эти качества были двумя аспектами единой реакции: первое ‑ от эмоций, второе ‑ от невежества. Он мог использовать кокаин, как мастер по фехтованию использует рапиру ‑ со знанием дела, не опасаясь нанести себе рану.

Примерно две недели после нашего визита на башню, нам случилось сидеть группкой на террасе Дома Гостей. Ночь была лунная, и ярок был свет луны, и крестьяне из окрестных домиков пришли насладиться гостеприимством Аббатства. Летела песнь и пляска шла полным ходом, а у нас с Бэзилем завязалась тихая беседа.

‑ Да, между прочим, как много времени прошло с тех пор, как вы принимали что‑нибудь? ‑ спросил он.

‑ Не могу сказать точно, ‑ протянул я, мечтательно наблюдая, как Лу и Лала, прибывшая сюда неделю назад с заказанным мной для экспериментов оборудованием, вальсируют на пару во дворе. Они обе были лучезарны. Казалось, что Луна одарила их своей чистой роскошью и изяществом.

‑ Я спросил вас, ‑ продолжил Большой Лев, затягиваясь янтарно‑пенковой трубкой бурского образца, которую он приберег для поздней ночи, ‑ потому что мне хочется, чтобы вы извлекали абсолютно все преимущества из данной ситуации. Вы подверглись суровому испытанию в тигле и вытекли оттуда чистым золотом. Однако, вам нельзя забывать и о привилегиях, завоеванных в ходе испытания. Помните ли вы, что говорится на сей счет в "Книге Закона"?

‑ Я ‑ Змей, приносящий Знание и Наслаждение и ослепительную славу, я возбуждаю сердца людские хмелем. Поклоняясь мне, возьми вино и дивные наркотики, о которых я скажу пророку моему, и оставайся хмельным от них! Они не причинят тебе вреда.

‑ Знаю, ‑ ответил я, помедлив, ‑ и я находил это место довольно рискованным; ведь так можно соблазнить людей на безрассудство, вы не думаете?

‑ Конечно, ‑ согласился Бэзиль, ‑ если прочитаешь невнимательно и начнешь необдуманно действовать, со слепой верой фанатика, то очень скоро будешь ввергнут в жестокую беду. Но и у природы полно приспособлений для устранения всего, что не может вписаться в ее среду. Самые важные здесь слова ‑ "почитай меня", "поклоняйся мне". Единственным оправданием применения любого препарата, будь то хинин или горькая соль, может быть только его содействие природе в преодолении некоего препятствия для присущих ей функций. Так называемые вызывающие привыкание наркотики опасны тем, что обманом склоняют вас к попытке улизнуть от нагрузки столь существенной для духовного или умственного развития. Но это не просто капкан. У природы нет ничего, что нельзя было бы использовать нам во благо, и от нас зависит пользоваться этим с умом. Выходит в работе, которой вы занимались на прошлой неделе, героин помог бы вам сосредоточиться, а кокаин преодолеть последствия переутомления. И не воспользовались вы ими по той же причине, по какой обжегшийся ребенок боится огня. У нас была та же самая проблема с обучением Гермеса и Диониса плаванию. Они открыли для себя опасность утонуть, и решили, что лучшим способом этого избежать будет просто не подходить близко к воде. Но это не помогло мне как можно лучше воспользоваться их естественными способностями, поэтому я оставлял их один на один с морем снова и снова, до тех пор, пока они не решили, что наилучший способ не утонуть, это научиться иметь дело с океаном на практике. Все это звучит вполне очевидно, когда излагаешь все, как оно есть, но, тем не менее, если относительно плавания со мной соглашаются все, то когда я прилагаю те же принципы к употреблению наркотиков, меня критикуют со всех сторон.

В этот момент Лала пригласила меня на вальс, а Бэзила взяла под свою протекцию Лу. После танца мы все вчетвером уселись на стене, окружавшей двор, и я подхватил нить разговора.

‑ Вы, конечно, совершенно правы, и почему‑то мне думается, что общий вой для вас не был неожиданностью.

‑ Не был, ‑ засмеялся Царь Лестригонов. ‑ Моя любовь к человечеству делает меня неизлечимо оптимистичным ослом в таких вопросах. Я не желаю замечать недостатки у своей возлюбленной. Я ожидаю от людей рассудительности, отваги и увлеченности; хотя элементарное знакомство с историей подсказывает нам с нагоняющим жуть повторением, что они подвергли гонениям каждого первопроходца, будь‑то Галилей, Гарвей, Гоген или Шелли; налицо всемирный вопль протеста против любой попытки разрушить суеверия, которые препятствуют или тормозят прогресс, содействующий развитию человеческой расы. С какой стати мне следует избегать отлучения, как в случае с Дарвином, или остракизма, как в случае с Суинберном? На самом деле, я даже испытываю некоторое утешение в моменты слабости и подавленности, от сознания, что меня жестоко ненавидят и поносят. Это доказывает, что мой труд, понятый правильно или нет, по крайней мере еще чего‑то стоит. Но мы ушли от темы. Давайте вернемся к словам "поклоняться мне".

Они означают, что такие вещества, как героин и алкоголь могут и должны использоваться с целью поклонения, то есть для установления контакта со "Змеем, приносящим Знание и Наслаждение и ослепительную славу", который и есть тот дух, сокрытый в "сердцевине каждой звезды". И каждый, мужчина или женщина ‑ звезда. Прием наркотика должен быть тщательно осмысленным религиозным или священным актом. Один только опыт может научить правильным состояниям, в которых акт узаконен самой жизнью; это происходит только тогда, когда он помогает тебе осуществить твои желания. За это нет кары, и нет возмездия. Если игрок в бильярд начинает садить шары куда попало без разбора, то очень скоро он с треском проиграет. Но для игрока в гольф было бы идиотизмом избегать пользоваться клюшкой, которую он одно время слишком любил, но играл ею неправильно, следствием чего стало поражение в важных матчах. Теперь, что касается вас и Лу: я не нахожу особых причин, чтобы ей нужно было принимать какой‑либо из этих наркотиков. Она способна превосходно исполнять свою Волю и без них, и ее природная одухотворенность делает возможным постоянное единение с ее внутренним я, что достаточно ясно видно из ее магического дневника. Даже когда она отравляла себя вплоть до умопомрачения, ее природные инстинкты всегда побеждали в моменты кризиса; то есть в моменты, когда вы, существо, защищать которое ее задача, оказывалось в беде. Но в вашей работе возможны ситуации, при которых "еще немного и наступит перебор"; в этом случае можно добавить к вашей энергии разумную дозу кокаина и позволить ей превозмочь скопившиеся силы инерции, или когда задача требует настолько полного сосредоточения, что мозг настаивает на облегчении своей задачи, отвлекая ваши мысли от предмета ваших вычислений; малая толика героина заставит смолкнуть его протест на время, нужное вам для завершения ваших трудов. И потом, абсолютно неверно заставлять себя работать из чувства долга. Чем доскональней удается вам проанализировать ваш ум, тем точнее вы способны узнать, в какой момент именно результатом предельного усилия будет с наибольшей вероятностью, полное достижение поставленной цели. Природа быстро предупреждает того, кто совершил ошибку. Наркотик должен действовать мгновенно и ярко. Когда этого не происходит, это означает, что вам не следовало его принимать, и надо сделать перерыв, чтобы проанализировать обстоятельства, сопутствовавшие неудаче. Мы учимся лучше на наших неудачах, нежели на успехах, и ваши магические записи точно разъяснят вам к концу года при каких именно обстоятельствах уместно прибегнуть к наркотику. Так что на второй год вы будете дураком из дураков, если повторите хотя бы полдюжины прежних ошибок. Однако, как сказано в "Книге Закона": "Твое доказательство ‑ Успех". Поэтому, когда прибегаешь к столь мощным и опасным препаратам для увеличения своих естественных сил, нужно удостовериться, что цель оправдывает средства. Вы ‑ ученый муж, так следуйте же научным методам. Мудрость снисходительна к своим детям; и для меня наверняка будет сюрпризом, если в течение следующих двенадцати месяцев вы так и не откроете, что ваш Великий Эксперимент, невзирая на все издержки, происходившие от вашего пренебрежения словами ‑ "поклоняйся мне", ‑ не был способом развития ваших высочайших способностей и не поставил вас в один ряд с самыми передовыми мыслителями нашего поколения.

Раздалась веселая трель мандолины Сестры Киприды. Музыка прозвучала точно комментарий к сделанному им резюме. Луна ушла за холм, крестьяне допили вино и с песнями расходились по хижинам; Лу и я остались одни под звездами. Бриз разносил рокот моря по душистым склонам. В городе погасли огни. Над самой вершиной скалы висела Полярная Звезда. Наши взгляды застыли на ней. Мы могли представить процессию Равноденствий, тождественную нашему беспрерывному путешествию во времени.

Лу пожала мою руку. Я заметил, что повторяю слова символа веры.

‑ Я исповедуюсь моей жизнью, единой, неделимой и вечной, которая была и есть и будет впредь.

Голос Лу проворковал мне в ухо:

‑ Я верую в причастие Святых.

Я сделал открытие, суть которого состояла в том, что, в конечном счете, я ‑ человек глубоко религиозный. Всю мою жизнь я носился в поисках вероучения, которое не оскорбляло бы моего интеллектуального и нравственного чувства. И теперь я пришел к пониманию загадочного языка тех, кто обитал в Аббатстве Телема.

‑ Да Будет Жрец чист телом и душой!

Это своей любовью Лу благословила меня выполнить свою волю, завершить Великое Делание.

‑ Да Будет Жрец горяч душой и телом!

Любовь Лу не просто спасла меня от заражения идеями и желаниями, чуждыми моей основной функции во Вселенной, но еще и вдохновила меня на деятельный восторг.

Не знаю, как долго мы сидели под звездами. Глубокое, непрерывное спокойствие снизошло, словно голубка, словно пламя о трех языках, и коснулось наших душ, навсегда ставших единой душой. Жизнь каждого из нас была единой, неделимой и вечной, но обладала при этом необходимой и сокровенной связью друг с другом, и с целой Вселенной.

Я в полной мере осознавал, что наша ужасная трагедия была, в конце концов, необходимой для того, чтобы мы преуспели.

‑ Ибо если пшеничное зерно не упадет в землю и не умрет, оно пребудет в одиночестве. Но если оно погибнет, то принесет много плодов.

Каждый шаг эволюции сопровождается колоссальными катастрофами, по крайней мере, так представляется, если рассматривать его как изолированное, вырванное из контекста, событие, как делают некоторые.

Какой устрашающе высокой была цена, которую заплатил человек за покорение воздуха! Но насколько больше должны быть убытки, причиненные инерцией в деле покорения духа! Ибо мы превосходим по стоимости многих воробьев.

Как слепы мы были! Какой бездны страдания мы, может статься, смогли бы избежать, если бы мы могли сказать, что справились с нравственными проблемами, вызванными прогрессом органической химии.

‑ Повелитель моря и грома против сока цветка?

Эту ложь мы вернули стихотворцу назад.

‑ Это единственное сражение, которое, как известно, он ни разу не выиграл.

Мы больше не оглядывались на наше безумство с раскаянием. Мы увидели события прошедшего года в перспективе, и нам стало ясно, что провидение вело нас через эти бесовские топи. Мы шли следом за дьяволом в пляске смерти, но наш рассудок не сомневался, что власть с умыслом была отдана злу. Мы стали обладателями невыразимой веры в существование духовной энергии, творящей свою неисповедимую волю путями чересчур необычными, чтобы человек смог понять их своим сердцем, до поры.

Тлетворное прошлое снабдило нас иммунитетом против этой отравы. Дьявол победил самого себя. Мы достигли более высокой ступени эволюции. И вот это понимание прошедшего и наполняло нас абсолютной уверенностью в нашем будущем.

Хаос распавшихся цивилизаций, памятники которых усеяли скалу, не смогли причинить ей вреда. Опыт совместно пережитого укрепил нас. Мы добрались до еще одного пика на горной гряде, что вырастает из осыпей нерешительности, до вершины столь возвышенной, о которой мы не смели и мечтать, ‑ так высоко парила она над нами. Нашей задачей было карабкаться с выступа на выступ, храбро, но и осторожно, день за днем, существование за существованием. Не нам гадать о цели нашего Похода. С нас довольно идти. Мы узнали наш путь, нашли свою Волю и, если говорить о средствах, разве у нас не было любви?

‑ Любовь ‑ закон, любовь подчиняется воле.

Эти слова не срывались с наших уст и не звучали в наших сердцах. Но они неявно отражались в каждом понятии, и на всем лежал оттиск их печати. Мы спустились со двора по лестнице, и вошли через распахнутые стеклянные двери в сводчатое помещение с его фантастическими фресками, именуемое домом для гостей Аббатства Телемы; и мы тихо рассмеялись, когда подумали, что больше никогда впредь мы не будем здесь чужими.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.026 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал