Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ




Когда я проснулся, зимнее солнце было уже высоко. Оно лило свой свет на мое лицо сквозь стеклянную крышу студии. Ощущение пробуждения было само по себе откровением. Ибо минувшие месяцы я пребывал между сном и явью; просто переходя из большого забытья в меньшее. На этот раз это действительно было пробуждение.

Царь Лестригонов куда‑то вышел, зато только что возвратилась Лала ‑ она снимала с себя шубку, когда я проснулся.

Я был укрыт одеялами. Она подошла и убрала их, сказав, что пора съездить на Грик Стрит и забрать оттуда вещи, чтобы перевезти их в новые апартаменты, которые она устроила нам этим утром.

Оказалось, что Лу уже находилась там, и снова заснула, по словам Лалы, всего за несколько минут до ее ухода.

Я не мог не испытывать неприятного чувства от того, каким образом все это было подстроено. Вероятно, я выказал это своим поведением. Впихнув меня в машину, ту самую, которую я угнал в Барли Грандж той первой ночью восторга, Лала начала подводить разговор к моему невыраженному словами чувству обиды.

Она любезно извинилась, что не предлагает мне сесть за руль. Я слишком хорошо знал, что не смог бы проехать и сотни ярдов по городу. Я отрекся от звания зрелого мужчины, и должен был покорно ехать туда, куда меня пожелают везти. Можно было счесть небольшой удачей, что я попал в сносные руки.

На Грик Стрит нас ожидал сюрприз. Как выяснилось, за пять минут до нашего прибытия туда заходил джентльмен с дамой; и они очень хотели со мной повидаться. Они сказали, что снова зайдут через полчаса. Я представить себе не мог, кто именно пожелал навестить меня на этом свете, и событие быстро исчезло из моей памяти. Мне не терпелось поскорее убраться из этих комнат с их невыразимо гнусной атмосферой. Мне не хотелось, чтобы их увидела Лала; но я обнаружил, что не в силах паковать вещи в одиночку. Запах в этом притоне был невероятно гадок.

Лу не описала и сотой части тех мрачных мерзостей, что стали нам привычными.

Вонь и в самом деле меня одолела. Сил не осталось. Я беспомощно рухнул на стул и принялся вяло озираться по сторонам в поисках героина, чтобы взбодриться.

Скорей всего со мной случилось что‑то вроде обморока; так как взявшись невесть откуда, мое лицо овеял свежий, холодный ветер. Наши вещи были уже уложены, словно по волшебству, и погружены в машину. Счет также был оплачен.

Когда я садился в кабину, хозяйка поинтересовалась, что ей делать, если эта пара появится еще раз. Я оставил ей адрес моей новой квартиры. Когда я устраивался на сиденье, прозвенели четкие, настойчивые звуки голоса Лалы.

‑ Вам лучше следует им сказать, что Сэр Питер далек от выздоровления. По видимому на этой неделе он будет не в состоянии кого‑либо видеть.



Я сидел, как кукла, сотрясаемый вибрацией мотора. Я был пустым сосудом; однако почувствовал, как мы выбрались из запутанной паутины улиц и автомобиль рванулся вперед, словно совершая побег из некого инфернального лабиринта.

В новой квартире я застал Лу. Она сидела в большом кресле, крепко сжимая его ручки. На ее лице читалась та же повесть, что и на моем. Мы понимали, что чудом перенесли страшную болезнь. Мне показалось жуткой несправедливостью, что вместо заботливого ухода вплоть до выздоровления, от нас потребовали проявить предельную моральную и физическую выдержку и отвагу.

Ни один из нас не мог предпринять ни малейшего усилия без помощи наркотика. Казалось логически невозможным, что мы собственными силами должны противостоять наркомании; и мы слишком хорошо знали по опыту, что достигли состояния, в котором даже недолгое опоздание при приеме дозы могло привести к полнейшему упадку сил и смерти.

‑ Дети, я оставлю вас на часок, чтобы дать вам время расположиться, а потом нам можно будет съездить и позавтракать в деревне, как вы считаете? Но вам, разумеется, постоянно будет нужен героин, но я вижу, что запас у вас есть, и не малый, так что беспокоиться не о чем. Вредит не употребление наркотика, а незнание того, что ты употребляешь. Поэтому я привез вам пару таблиц, расчерченных по часам; и все, чего я от вас хочу, это получить обещание ставить крестик в нужном месте после каждого приема.

Условие было достаточно легкое. Невзирая на все сказанное Царем, мы страшились принудительного лишения, которое испытали в Барли Грандж, и которое довело нас до таких крайностей.



Однако, последнее замечание Лалы рассеяло все наши мрачные опасения. Инициатива была полностью отдана в наши руки. Все, о чем нас просили, это вести запись того, что мы делали.

Я не мог понять, чем факт записи в дневник может отличаться непосредственно от самого действия.

Как раз тогда и появился Царь Лестригонов, и на полчаса отвлек нас совершенно абсурдной историей о каком‑то пустяковом приключении, которое случилось с ним в то утро. Несмотря на его бодрость и увлекательный рассказ, мои руки инстинктивно тянулись к деревянной коробочке, где я держал героин.

Я принял дозу. Царь тотчас же прервал свой рассказ.

‑ Продолжайте, ‑ вяло произнес я. ‑ Я не хотел вас прерывать.

‑ Это ничего, ‑ ответил Царь. ‑ Я только подожду, когда вы это зарегистрируете.

Лала приколола мою таблицу на стенку. Я посмотрел на часы, подошел и нацарапал крестик в нужной клеточке.

Когда я сел на место, то отметил, что Царь наблюдает за мною с улыбкой человека, которому мой поступок доставил своеобразное удовольствие. Теперь то я знаю, что его забавляла природа моего беспокойства.

Он в нескольких словах завершил свой рассказ, и сразу же в упор спросил меня, как проходит лечение.

На что я ответил, что не могу говорить даже о начале лечения, да и не вижу откуда бы ему взяться, и указал на состояние мертвой точки.

‑ Полноте, ‑ сказал Лам. ‑ Вы же не принимаете во внимание то, что говорится всякими докторами, и бывает в девяти из десяти случаев ими тут же забыто. Причем только это и спасает их от разоблачения, как назойливых невежд. Известно ли вам, что посмертное вскрытие покойников в больницах Нью‑Йорка показывает, что почти в пятидесяти процентов случаев имел место неверный диагноз? Нет, Сэр Питер, пока мы с вами теряем время, обсуждая наши неприятности, есть лишь одна вещь, которая работает на нас денно и нощно, и эта вещь ‑ Vis medicatrix naturae [Природа ‑ лучший врач ‑ лат.] .

Лала выразительно кивнула.

‑ Разве вы не заметили это в полевом госпитале? ‑ поинтересовалась она у Лу. ‑ Лучше всех выздоравливали те раненые, которых оставили в покое. Хирурги только старались как можно лучше исправить тот ущерб, принесенный ранением природе. Что‑либо помимо этого было уже лишним.

‑ Мы вернемся примерно через час, ‑ сказал Царь, ‑ и захватим вас на ланч в Хиндхэде. Между прочим, есть ли у вас перочинный ножик?

‑ Да, а что, ‑ ответил я удивленно. ‑ А зачем?

‑ В противном случае я бы одолжил вам свой. Он может вам понадобиться для очинки вашего карандаша.

Мы с Лу пустились в разговоры, как только они ушли. Нам было уже лучше в этом отношении, раз уж в нас снова пробудился интерес к самим себе. Во время отсутствия нашего друга мы прибегали к героину лишь один или два раза; и наше соперничество в деле ведения графиков сделалось чем‑то вроде маленькой семейной шутки.

Мне стало ясно, что так позабавило Царя Лестригонов в первый раз. Я четко осознал признаки раздражения от необходимости подниматься и ставить крестик. Мне никогда не случалось нарушать данное мне слово. В наблюдении за графиком было нечто увлекательное.

Поездка стала откровением. Мы словно вырвались на свежий воздух из склепа, полного мертвецов. Острый холодный ветер ударял нам в лица, почти ослепляя.

Только возле самого постоялого двора мы вспомнили, что уехали, позабыв героин. Царь, когда услышал о нашей беде, тотчас стал само сочувствие. Он сразу же предложил съездить и привезти его для нас; однако Лала выразила протест, заявив, что умирает от голода, и убеждена, что ланч восстановит наши силы не хуже героина, а Царь Лестригонов может смотаться за ним сразу после еды.

Мы согласились. Тем более свежий воздух пробудил в нас обоих острейший аппетит. Трапеза немного улучшила наше состояние, и перед ее завершением наш хозяин незаметно выскользнул из‑за стола, и через десять минут воротился с пакетиком порошка.

Мне показалось весьма необычным, что он сумел раздобыть его в столь отдаленном месте, не имея рецепта. Но Лу глядела на него с выражением восторженного любопытства. Я понял, что она, так или иначе, разгадала этот секрет.

Ее, кажется, крайне забавляло мое недоумение, и она погладила меня по голове в своей самой покровительственной манере.

‑ Эх ты, несчастное безмозглое создание, ‑ говорили кончики ее пальцев. Вот так мы и угостились героином после второй чашечки кофе, и дух мой незамедлительно воспрял.

Царь предоставил в наше распоряжение два блокнота, купленных им в деревне, чтобы мы могли записывать наши приемы вне дома, и копировать записи на таблицах, когда возвратимся.

Мы поехали назад в Лондон, и по пути выпили чаю в коттедже, обитатели которого, видимо, хорошо знали наших друзей. За домом присматривал невысокого роста старик со своей супругой; судя по их виду, они были слугами старинной фамилии. Коттедж стоял вдали от дороги, на частной земле. У ворот один против другого стояли два могучих тиса. Лала пояснила нам, что это место принадлежит Ордену, главой которого является Царь Лестригонов, и что ему доводится посылать сюда людей для определенных этапов подготовки, которые требуют уединения и тишины.

На меня нашло громадное желание изведать утонченное спокойствие, царившее в этом жилище. По этой или какой‑то другой причине я ощутил естественное нежелание принять предложенную мне дозу героина. Она показалась мне неуместной в окружающей меня атмосфере. Однако я принял и насладился ею; правда действие это было механическое, а его эффект неким неясным образом оказался неудовлетворителен.

Мы приехали в город и пообедали в моих новых апартаментах, где оказался ресторан с превосходной кухней.

Я обнаружил, что за прошедший день прибегал к героину 15 раз; а Лу всего одиннадцать. Реакция моего ума была такова: "Если она смогла обойтись только одиннадцатью, почему не могу и я?" Хотя мне не доставало логики, чтобы донести свои доводы до людей, миллионов тех, кто не принимал его ни разу, и, похоже, процветающих!

Оба мы изрядно устали. Как раз, когда Царь и Лала собрались уходить, я занюхал еще раз.

‑ Для чего вы это сделали? ‑ спросил Царь. ‑ Ответьте, если не против?

‑ Ну, я думаю, чтобы побыстрее заснуть!

‑ Но сегодня утром вы говорили мне, что приняли его, чтобы проснуться, ‑ парировал он.

Это была правда и она меня обеспокоила; особенно когда Лу, вместо сочувствия, издала один из ее нелепых смешков. Ей, вероятно, действительно доставляло извращенное удовольствие видеть меня уличенным в глупости.

Однако Царь отнесся к этому вполне серьезно.

‑ Ну что ж, ‑ сказал он, ‑ это, конечно, экстраординарное вещество, если оно делает две абсолютно противоположные вещи по воле того, кто его принимает.

В его словах звучал сарказм. Он не стал мне тогда рассказывать то, о чем я узнал от него много позднее, что явно противоречивые свойства, приписываемые мною героину, действительно в нем были, и могли быть использованы экспертом для достижения ряда эффектов, часть которых на первый взгляд казалась взаимоисключающей.

‑ Так что, как видите, Сэр Питер, ‑ продолжал Царь, ‑ вы не можете иметь и то, и другое. Вам действительно следует определить, с какой целью вы принимаете дозу.

Я пояснил довольно жалким тоном, будто мы без него не можем заснуть. Так нам сказала Мэйбел Блэк.

‑ И результат этого заблуждения, ‑ ответил Царь, ‑ ее труп. Я думаю, что на ваш эксперимент повлияло ее дурацкое замечание. Ведь вы мне сами рассказывали, что в первую очередь самым восхитительным следствием была возможность не спать всю ночь, лежа в бесчувствии, и наблюдать, как чарующий поток фантазии наполняет твой мозг.

Я был вынужден признать, что все сказанное им ‑ правда.

‑ Героин, ‑ объяснил он, ‑ является модификацией морфина, а морфин, в свою очередь, это один из важнейших элементов опиума. Вы, конечно, помните, что говорит в своем "Лунном Камне" Уилки Коллинз об опиуме и его препаратах, ну, что за стимулирующим эффектом следует эффект успокоительный. Этот эффект у героина куда более выражен, чем у опиума; и будет разумно, как мне кажется, зарядиться им, как следует, с утра, и поддерживать себя в форме целый день, но полностью оставить его за несколько часов до отхода ко сну, так чтобы успокоительный эффект потихоньку усыпил вас в положенное время. Я знаю, есть против этого и возражение. Злоупотребление наркотиком оставило бы вас в состоянии крайней нервной раздражительности. Поводом для ночного приема героина послужило бы ее умерщвление. Когда вы принимаете его утром после ночного отдыха, вы даете его более или менее здоровому организму, посвежевшему после сна; он способен вас стимулировать, потому что сон придал вам некоторый запас сил, на которых героин может работать. Когда вы принимаете его ночью, вы даете лекарство больному человеку, что уже совсем другое дело. Как бы то ни было, вам надо сделать вот что ‑ заменить его вот такими таблетками, и запить их теплым, приятным виски, ромом, сойдет и вода, и тогда вы заснете, не успев об этом даже узнать. Затем, на утро вы проснетесь куда более свежий, чем обычно, и героину будет за что, так сказать, зацепиться. В результате чего вы обнаружите, что совсем небольшое количество удовлетворит вас не хуже большой дозы на прошлой неделе, а то и лучше.

Что же, все это показалось мне вполне здравыми рассуждениями. Мы последовали его совету. Но заснули не сразу. Слишком разные мысли были в моей голове. Они перескакивали с одной темы на другую безо всякой разумной последовательности. Казалось, между двумя рядами мыслей возникали провалы бессознательного; но, в конце концов, возбуждение утихло, и я уже ничего не помнил до самого утра.

Мы проснулись очень поздно, совершенно изнуренные. Но, как и предсказывал Царь, героин незамедлительно возымел действие; мы ожили от первых двух доз, а после третьей встали с постели и даже впервые приняли ванну с: стыдно признаться, но я не помню с каких времен.

Состояние нашего белья, а также, чего уж там, и верхнего платья, привело Лу в ярость. Оно было липким, в грязи и в пятнах. Мы должны были буквально вонять. И как только мы осознали это, мы испытали острое чувство стыда от того, что мы ездили с Царем и Лалой в таком состоянии. Если бы они сделали нам какое‑нибудь замечание по этому поводу, мы могли бы изобразить фальшивое возмущение. Но они промолчали, и это было совсем ужасно.

Мысль о самих себе была для нас нестерпима. Однако, всего сорок восемь часов назад, нам было безразлично абсолютно все.

Лу, взвинченная почти до сумасшествия, принялась названивать в Барли Грандж. Экономке было велено прислать что‑нибудь из одежды сегодня же. Пока она отдавала в трубку приказания, я вдруг припомнил, что Царь и Лала собирались зайти сразу же после ланча; а вещи не попадут к нам раньше трех часов. Лучше всего было заказать платья на Пикадилли.

Они сразу же послали нам курьера с образцами, что в сочетании с туалетными принадлежностями и визитом парикмахера привело нас в божеский вид к половине второго.

То утро произвело впечатление сценки из водевиля или фарса. Нам приходилось прятаться то в одной комнате, то в другой, в зависимости от того, какие ангелы, мужчина или женщина, прислуживали нам в тот момент.

Суета вполне успешно мешала нам задуматься о героине; но он, тем не менее, постоянно вторгался в наши мысли путем настойчивых физических атак. Мы, разумеется, отражали их на месте при помощи подходящих доз. Об их реальном сокращении, правда, говорить было рано. Во‑первых, принимая препарат через нос невозможно точно определить сколько именно вы приняли, причем изрядная его часть просто пропадает.

Однако, атмосфера переменилась полностью. До сих пор мы принимали героин устойчивым, регулярным способом. Это стало затяжным представлением. Но сегодня утром каждый обрывок желания, и каждая доза, были явно случайностями. Однородность дурной привычки оказалась разбита на отдельные части. Тупое однозвучие наркотика сменилось драматическим разнообразием. Нам снова вспомнились наши ранние опыты. Нам удалось вернуть до некоторых пределов то, что наркоманы называют "наркотической невинностью". Однако этого было достаточно, чтобы мы преисполнились острейшим чувством бодрости. Мы заново обрели способность надеяться.

С другой стороны усилия торговца бельем и парикмахеров привели к тому, что один наш вид вызывал у нас сильную тошноту. Настолько резко новомодные костюмы контрастировали с трупной хворостью нашего облика!

И все же мы смогли разглядеть свет в конце пути, и спустились к ланчу даже с некоторым удовольствием. Конечно, к нам еще не вернулся наш аппетит, и мы едва прикоснулись к тем легким и изысканным блюдам, что были нами заказаны. Но, по крайней мере, мысль о еде не вызывала у нас отвращения, как раньше.

Царь подоспел как раз к кофе. Было слегка заметно, что он доволен достигнутыми результатами. Он явился без Лалы. Вместо нее он привел Мейзи Джекобс.

Я поймал себя на лихорадочной мысли, нет ли серьезного повода для этой подмены. Я дошел до состояния, когда простейший поступок этого человека казался мне чреватым оккультным значением, и становился подозрителен, особенно, когда он сам воздерживался от пояснений. Его манеры решительно не были рассчитаны на успокоение непосвященных. И было нетрудно догадаться отчего его имя оказалось в центре целого сонма смехотворных выдумок.

В конце концов, не очень то приятно чувствуешь себя в присутствии ума, способного без особых хлопот превзойти твой собственный по всем статьям. Его манера воспринимать все, как будто так и надо, как не требующее доказательств, сама по себе раздражала.

Он подошел к таблицам, и долго стоял, изучая их, не забывая при этом попыхивать сигарой. Даже эта сигара возмущала. Это был сорт, который специально на заказ делают для миллионеров. Царь других не курил; и, тем не менее, он был при этом относительно небогатым человеком.

Конечно, объяснялось это очень даже просто. Он действительно знал толк и ценил хороший табак, и предпочитал не отказывать себе в сигарах, которые были ему не по карману.

Что человек курит, это его личное дело; и все‑таки уже одной этой привычкой он умудрился заработать себе в Лондоне дурное имя. Свет решил, что чудовищно обедать куском баранины и сыра, а потом доставать сигару, ценою в половину обеда.

Лам изучал наши графики, точно это была карта, а он пытается по ней проложить путь из Бухары в Катманду.

Наконец он произнес: "Какой вроде бы долгий разрыв вот тут ‑ 15 часов ‑ с девяти до двенадцати, не так ли?"

Он обратился за подтверждением к Мейзи, ибо, по его словам, он не силен в арифметике.

Мейзи подхватила это абсурдное утверждение и с важным видом пересчитала часы на пальцах.

Тон его голоса был скорбный, как будто его планы оказались серьезно расстроены. То был еще один его трюк, часто сбивавший людей с толку. Мне подсказали, что он имеет в виду, сверкающие глаза Лу.

Тогда я и испытал колоссальный шок, осознав, что это означает. Я тоже подошел к таблицам с таким любопытством, точно никогда их раньше не видел.

Не нужно было обладать познаниями в математике, чтобы изложить ситуацию понятным языком. За последние тридцать шесть часов крестики сгрудились в нескольких местах, оставив зияющие пустоты. Иными словами невоздержанность перестала проявляться регулярно. Я смотрел на таблицу, как будто передо мною был призрак.

Лам повернул голову с подозрительной улыбочкой и посмотрел на меня свысока. И вымолвил тут это необычное слово: "Kriegspiel". [Военная игра ‑ нем.]

Он застал меня врасплох. О чем, гром и молния, толкует этот человек? И затем уже, мне мало‑помалу стало ясно, что существует аналогия между этим графиком и расположением частей на поле боя. Это стало очевидным, как только я уловил этот образ.

Пока войска равномерно размещены вдоль линии фронта, это лишь время окопного противостояния. Великие победы невозможны при таком положении дел, как и великие поражения. Но если войска скопились в удобных точках, собранные в крупные подвижные подразделения, становится возможным их широкомасштабное уничтожение.

Когда английское каре прорвано, истребление его защитников происходит не от снижения боевой мощи каждого отдельного солдата; его военная ценность не уменьшается от потери нескольких человек в разгар атаки. Оно становится никчемным, потому что его регулярное устройство было приведено в беспорядок.

‑ В битве при Ватерлоо, ‑ сказал Царь Лестригонов, отходя от стены и возвращаясь к своему кофе, ‑ Наполеон послал вперед Старую Гвардию. Несколько минут спустя он воскликнул: "Они смешались!" И в отчаянии поскакал с поля боя. Ему не было надобности дожидаться, когда их разобьют.

Дыхание Лу сделалось прерывистым и шумным. Суть тактики нашего друга была ею понята.

Мы выглядели ужасающе больными; как раз в этот момент мы по‑настоящему мучились от героиновой потребности, но нас смущало присутствие Мейзи Джэкобс. Мы не хотели принимать наркотик при ней. И все‑таки мы знали, что одержали победу. Остальное было делом недель, быть может месяцев; нам было все равно. Мы были довольны, освоив принцип этого явления. Теперь будет легче атаковать кучки этих крестиков, понемногу их устраняя.

Царь Лестригонов попросил Мейзи спеть. На наше счастье в комнате стояло пианино "Бэби‑гранд". Лам уселся за него и принялся ей аккомпанировать. Я следил за работой ума этого человека, точно завороженный. Я все время чему‑то у него учился.

К примеру этот последний его поступок. Мы не могли выйти в нашем состоянии на улицу, поэтому певица явилась позабавить нас взамен. А заодно он хотел развернуть Мейзи к нам спиной, чтобы она не видела, как мы принимаем героин.

Нам его и в самом деле страшно не хватало; и все же ‑ как необычна природа! ‑ нам было не менее стыдно принимать его тайно, чем когда, еще совсем недавно, мы принимали его в открытую.

Эта догадка молнией поразила меня.

Как уже говорилось, Лу и я, имели привычку скрывать эту процедуру друг от друга, даже когда были вместе. Нам хотелось делать вид, будто мы употребляем не так много героина, как было в действительности. Нет в мозге такой нездоровой причуды, которую бы не развивало употребление наркотиков.

А Мейзи, тем временем, распевала своим глубоким контральто одно из самых изысканных творений Верлена в английском переводе: "На приглушенных струнах".

 

‑ Calm in the twilight of the lofty boughs

Pierce we our love with silence as we drowse;

Melt we our souls, hearts, senses in this shrine,

Vague languor of arbutus and of pine!

‑ Half‑close your eyes, your arms upon your breast;

Banish for ever every interest!

The cradling breeze shall woo us, soft and sweet,

Ruffling the waves of velvet at your feet.

‑ When solemn night of swart oaks shall prevail

Voice our despair, musical nightingale!

 

Утонченные образы, столь неуловимые, и все же столь конкретные, наполнили мой ум воспоминаниями о мечтах детства. С ними я припомнил возможности любви и мира. Все это было мне знакомо, знакомо в самой настойчивой и пленительной форме. Вот что предлагает природа; это чистое и экстатичное блаженство является прирожденным правом человечества. Однако я, вместо того, чтобы довольствоваться им, как оно есть, желал Искусственного Рая, и променял на него реальные небеса. В природе коварно очаровывает даже меланхолия. Я подумал о Китсе, посвятившем ей целую оду, и даже о "Меланхолии, превосходящей все разумное" Джеймса Томсона, которую он обожал и положил свое окровавленное сердце на ее алтарь. Верно сказал Верлен: "Вырази наше отчаянье словами, о музыкальный соловей!"

Но когда химическая субстанция заменяет натуральный стимул, наше отчаяние не пропоет никакой соловей. Даже крик грифа‑стервятника не даст представления о нестройном и ужасном хрипе нашего отчаяния. Наши души были разодраны в клочья грязными рыболовными крючками, и их вопли лежали за пределами гаммы обычных мучений человеческой души.

Была ли все еще возможность вернуться? Или мы навсегда лишились права первородства, "за похлебку хуже той, которой давился Исав?"

Царь внимательно наблюдал за нами все время, пока Мейзи пела свою песню. Глаза Лу были полны слез. Они стекали по ее исхудалому, усталому лицу. Она не пыталась их утереть. Не знаю, чувствовала ли она их вовсе. Героин притупляет все физические ощущения, оставляя один едкий зуд, тупую нестерпимую потребность вернуться в бесформенное отупение, которое кажется вершиной благоденствия.

Но и у меня не было желания зарыдать; мне достались горькие и черные угрызения Иуды. Ведь я продал своего учителя, мою настоящую Волю за тридцать кусочков ядовитой меди, вымазанных ртутной слизью. И что я за них купил? ‑ кровавый пустырь, где я мог только повеситься, так чтобы вылезли все мои кишки.

Царь Лестригонов встал из‑за пианино с тяжелым вздохом.

‑ Извините меня за придирчивость, ‑ медленно вымолвил он, ‑ но вы только что испортили себе удовольствие от песни, когда устыдились привести себя в порядок, что можно было сделать, приняв нужный вам героин. Как часто должен я вам напоминать, что ничего не надо стыдиться, а напротив гордиться всем: Вы сами знаете, что подвергались большему риску, когда летали над позициями фрицев. Конечно я не хочу, чтобы вы этим хвастали; но и вы явно не желаете вести себя как школьник, курящий за забором свою первую сигарету. Бога ради, разве вы не видите, что половина опасности этого дела состоит в сопровождающих его секретности и двуличии?

Положим, мы также суетились бы вокруг еды, как вокруг выпивки и половой жизни. Разве вам не ясно, сколько зла это бы незамедлительно повлекло за собой? Вспомните карточки на продукты во время войны.

‑ Ей‑Богу, я никогда об этом не думал, ‑ воскликнул я в ответ, и мой ум поразила сотня полузабытых случайных происшествий.

Ведь и у людей, которые обычно ведут себя как стойкие законопослушные граждане, существуют всевозможные уловки, чтобы увильнуть от правил.

‑ Разумеется, мы нуждаемся в ограничениях, когда дело касается любви, выпивки и наркотиков. Ведь достаточно ясно, как страшно люди злоупотребили бы своей свободой, если бы им ее дали.

‑ Мне жаль, но я вынужден с вами не согласиться, ‑ возразил Царь. ‑ И как вы знаете, я имею бесконечные неприятности, не одни, так другие, придерживаясь своих взглядов. Но боюсь, я искренне думаю, что большинство этих неприятностей произрастает прямиком из неестественных условий, созданных попытками регулировать этот процесс. Ну и в любом случае, они влекут за собой настолько вредные для чувства моральной ответственности умонастроения, что я даже подумываю, а может действительно было бы разумным окончательно покончить с пуританскими и елизаветинскими законами. Вмешательство законодательной власти в обычаи людей порождает доносчика, шпиона, фанатика и ловкого симулянта. Возьмем финансы! Мошенничество превратилось в разновидность изящного искусства и повсеместно практикуется способами, которые были бы бесполезны, если бы не было законов, созданных для защиты общественности.

Трудно было принять такую точку зрения. Я с трудом верил, что Царь говорил это серьезно; но все же я мог видеть, как помогает современному криминальному миллионеру витиеватые законы о компаниях. Простому человеку невозможно в них разобраться, поэтому беспринципный тип, вооруженный солидными познаниями в этой сфере, куда быстрее извлечет выгоду из своих неосторожных сограждан, причем гораздо большую, чем в былые дни, когда его деятельность ограничивалась наперстками или обманом на спичках.

‑ О, Бэзил, ‑ вмешалась Мейзи, ‑ расскажите же нашим друзьям то, что вы говорили давеча про Острова Южного Моря.

Царь весело рассмеялся.

‑ Отлично, малыш, в самую точку! Я немало странствовал по самым диковинным краям и, как вы знаете, в некоторых все еще действуют табу насчет еды, охоты и рыбной ловли ‑ всевозможных вещей, к которым мы в Англии относимся совсем просто, вследствие чего они не причиняют беспокойства.

Однако там, где человек перед обедом должен подумать о тысяче вещей: что он ест, и как оно было убито, и кто его варил, и так далее до бесконечности, ‑ у него не остается возможности развивать свой ум в более важных направлениях. Табу ответственно за низкий умственный и моральный уровень развития у народов, которые от него страдают больше, чем кто‑либо. Аппетит следует удовлетворять простейшим и легчайшим способом. Как только вы начинаете волноваться и думать, что правильно, а что нет, вы занимаете свою голову природе вопреки, и начинаете толковать вкривь и вкось о том, что явно не имеет никакого отношения к еде.

Вспомним Королеву Испании. Ее понесла лошадь, и она лишилась жизни только из‑за того, что рядом не оказалось слуги, который, согласно этикету, должен был помочь ей спешиться.

Мы все засмеялись; девушки, кажется, от души, а вот я не без явно болезненного, неуютного предчувствия того, что Царь ступил на опасную почву.

‑ Что есть современная беллетристика? ‑ вопрошал он. ‑ От Томаса Гарди и Достоевского до поставщиков макулатуры для горничных ‑ это не более чем отчет о сложностях, обусловленных преувеличенным значением сексуального аппетита двух или более двуруких обезьян в их собственных глазах или глазах их соседей. Большая часть неприятностей и так называемых преступлений, связанных с полом, причиняли бы совсем мало вреда, если бы никто не придавал никакого значения тому, что имело, а что не имело места.

На такие доводы, конечно, имелся ответ, но я не знал какой именно. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Царь Лестригонов направлял удар своего топора на самый корень древа цивилизации. Это было очевидно.

Должно быть Лу уловила мою мысль. Она процитировала не без сарказма:

 

O woodman, spare that tree,

Touch not a single bough,

In youth it sheltered me

And I`ll protect it ‑yow!

 

Поведение женщин стало эксцентричным после войны. Мне не нравился тон разговора. Я инстинктивно посмотрел на Мейзи Джэкобс, ища поддержки.

Еврейской традиции, которая, в конце концов, является основой так называемой христианской точки зрения, несомненно можно доверять. Однако Мейзи лишь отпарировала несколькими строчками Гейне, показав, что полностью находится на стороне противника.

Царь заметил мое раздражение, и торопливо сменил тему.

‑ Боюсь, что вам остается только одно, ‑ сказал он мне, ‑ приковать себя к ограде Букингэмского дворца и объявить голодовку до тех пор, пока они не выдадут вам разрешение голосовать раньше и чаще обычного, после чего вы совсем перестанете ходить на голосования. Это еще один пример все той же старой истории. Как бы мало нам ни хотелось иметь какую‑нибудь вещь, мы поднимаем вой, узнав, что не можем ее заполучить; и получив ее, мы в тот же момент не хотим на нее смотреть.

Вы еще познаете тоже самое и с вашими наркотиками. Вы практически загипнотизировали себя мыслью о том, что вам без них не обойтись. Но по‑настоящему они вам не нужны и это вы тоже знаете. Это фальшивая и нездоровая страсть; и как только вы перестанете задумываться, как жизненно важно ее утолять, то начнете забывать, как сильно вы от нее зависите.

В его словах, разумеется, был здравый смысл, и я это чувствовал; и я был рад видеть, как весела и беззаботна сделалась Лу под влиянием этой идеи.

Мейзи позвала Царя к пианино, чтобы спеть еще одну песню.

 

I love you because you`re crazy as I,

Because all the shadows and lights of the sky

Of existence are centred in you;

The cross‑jagged lightning, the roar of typhoon

Are as good as the slumber of time as we swoon

With the sun half asleep in the blue.

You`re a dream, you`re a mystery, empress and slave,

You`re like life, the inscrutable beat of its wave,

You are always the all‑unexpected!

When you`ve promised yourself, then you push me

away;

When you scorn me, you suddenly kindle and slay;

You hate truth as the lies She rejected!

I love you because you are gallant and proud,

(Your soul is a sun and your body a cloud)

And you leap from my arms when I woo you;

Because you love earth and its worms, you caress

The stars and the seas, and you mock my distress

While the sorrows of others thrill through you!

I love you because my life`s lost in your being;

You burn for me all the night long, and on seeing

Me, jest at your tears ‑ and allot mine!

Because you elude me, a wave of the lake,

Because you are danger and poison, my snake,

Because you are mine, and are not mine!

 

Как раз когда она закончила, из Барли Грандж прибыла Эльзи с нашими чемоданами. Мейзи и Царь сказали, что оставляют нас их распаковывать, и удалились.

Они с Лалой потом заглядывали к нам, время от времени, в последующие пять дней и брали нас с собой покататься, пообедать, в театр или на вечеринку.

Мне показалось, что они сговорились не заводить разговоров на тему, которая была действительной причиной их посещения.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.195 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал