Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ГЛАВА VI




ЛОМКА

23 Сентября

Я не помню, что произошло. И знаю почему. Бэзил когда‑то давно говорил мне, что рассудок замечает только материальные вещи. Спиритуальные же события зарегистрированы на более высоком уровне нашей души, который мы не осознаем до тех пор, пока не приспособимся к духовной жизни. Поэтому я могу изложить здесь лишь то, что мы добились полного успеха.

Дьявол, разумеется, нуждается в человеческом переводчике, если он собирается общаться с этим миром, и таким образом он овладел Питером. Он готовил Питера, чтобы воплотиться в него. Он сделает Питера Папой Римским, а я должна появиться в Ватикане переодетой, чтобы помочь ему, потому что он ничего не может без меня сделать.

Моего собственного духовного хранителя зовут Келетиел. Она ‑ прекрасное существо, носит павлинье голубое и зеленое. У нее белые крылья, как у лебедя, и сноп разноцветных цветов. Длинные, свободно падающие до талии черные вьющиеся волосы. Вокруг ее лба обвит золотой обруч с ее именем, усыпанный сапфирами. Я всегда могу к ней обратиться.

Здесь необходим символ, потому что она сильно меняет свои размеры. Иногда она предстает крошечным существом, не доходя до моего колена, а иногда она в два или три раза больше Северной Башни.

Питер и я забрызганы кровью. Мы вышли из круга до того, как Дьявол удалился, и он едва не разорвал нас на части. К счастью, нам удалось вернуться обратно, и он не смог убить нас, но мы потеряли сознание и очнулись спустя долгое время. Вот почему мы не можем вспомнить случившегося.

У меня мелькнула мысль о том, что произошла ужасная ссора с Питером, но я не могу припомнить никаких деталей.

Я полагаю, что он, тем не менее, помнил, а мне не говорил.

Я не знаю, почему он должен действовать подобным образом. Единственная вещь, которая приходит мне в голову ‑ Гретель Вебстер могла, наверное, явиться сюда посмотреть на Питера в своем астральном теле, и настроила его каким‑то образом против меня...

Он лежал на софе в пижаме. Я хотела, чтобы меня поцеловали, и подошла к нему с кокаином. Он не пошевелился. Он посмотрел на меня с широко открытыми глазами. В них застыл какой‑то жуткий страх, и он произнес:

 

Черная, эта чума из колодца,

Как видны ее гноящиеся прыщи,

Как кусают зловонные поцелуи

Когда ласкает ее аспид.

 

Разумеется, я понимала, что он не имел это в виду буквально, но мне было обидно. Я дала ему кокаин. Это встряхнуло его. Он сел и, держа меня за плечи и смотря прямо в лицо, сказал:

 

Дракон манящий и пугающий,

Тигр похоти и ярости,

Живой в цепях мертвецов,

Живучая слизь среди праха,



Позорно‑бесстыдная как пламя,

Оргия выделений брюхатого чрева

Вместе с ненавистью за пределами целей или имен ‑

Оргазм, смерть, диссолюция!

 

Потом он неожиданно завопил, выбежал из дома к озеру и нырнул прямо в него. Он проплыл несколько саженей, затем выбрался на берег и медленно побрел обратно к усадьбе.

В бельевом сундуке я нашла несколько полотенец. Я боялась, что он простудится, и тщательно обтерла его с головы до ног. Он выглядел так, будто забыл обо всем на свете. Он был довольно приятным и нормальным, но только немного испуганным.

Я никак не могла разобраться, что же с ним стряслось. Он поступал так, словно знал какой‑то ужасный секрет, который надо держать в тайне от меня. Он, казалось, постоянно опасался, что за ним шпионят или подслушивают.

Сегодня вечером я снова направилась в магическую комнату. Питер сидел в комнате своего деда и делал пометки в книге. Сначала я не поняла этого. Я поднялась наверх, а он оставался спать мертвым сном там внизу! Затем, конечно, вся загадка прояснилась.

Пока он спал, появлялся его астральный двойник и занимался магией. Я знала, что очень опасно беспокоить чьего бы то ни было астрального двойника, и на цыпочках выскользнула из комнаты, однако он бесшумно преследовал меня. Каждый раз, когда я оглядывалась через плечо, он был тут как тут, хотя очень быстро отклонялся назад за угол или прятался за дверь...

Питер какое‑то время был очень озабочен. Он писал на бланках телеграммы, а затем рвал их в клочья; и тут начинал, похоже, думать, что и это небезопасно, и собирал клочки и сжигал их. Я спросила его об этом, но он ничего не говорил и страшно злился.



Впрочем, по‑моему я догадываюсь, в чем, собственно, дело. Я нашла кусочек бумаги, который он забыл уничтожить ‑ письмо в Военное Министерство, предупреждающее относительно германских заговоров, и сообщавшее им о некоторых происходивших здесь вещах. Я едва смогла это прочитать; его почерк был абсолютной абракадаброй.

Он очень много говорит с самим собой. Я кое‑что подслушала. Он полагал, что в Министерстве Обороны может сидеть немецкий шпион, и боялся довериться почте или телеграфу.

Он продолжал повторять: "Я в полном недоумении". Затем снова начинал бормотать о заговорах против него.

Я уверена, что могла бы помочь, если бы он доверял мне. Я дивилась, неужели с его стороны это все заблуждение. У него определенно есть некоторые забавные идеи.

С другой стороны, он претендовал на видение духовных хранителей, что невозможно, так как он недостаточно чист. Кроме того, вещи, которые по его утверждению он видел ‑ все ужасные и отвратительные.

Но теперь он вообще ничего не говорит, совсем ничего. Он начал обращаться ко мне и проверять себя...

Сегодня вечером очень темно. Идет дождь. Питер с ружьем спустился к озеру.

Я достала эту книгу из потайного места. Я была страшно напугана.

У меня не было никакого аппетита за ланчем, а Питер совсем ничего не ел. Он набросился на меня с истерикой, напоминая о нашей любви, и говоря, что не может поверить в то, что все это оказалось фикцией и притворством. Почему я вступила в заговор, чтобы довести его до смерти? Он не ест, потому что думает, что пища отравлена; и когда он увидел, что я тоже не ем, это убедило его в том, что я участвую в заговоре против него.

Я попыталась объяснить ему, что это все чушь. Я сказала, что не принимала участия ни в каком заговоре. Но так просто его разум не успокоился. Мне пришлось открыть ему мой величайший секрет, что я женщина, освещенная солнцем из Книги Откровений, и он должен защищать меня.

Я доказала ему, что это единственное объяснение. Причина, по которой он не может жить со мной, как мой муж, заключалась в том, что я собираюсь принести Мессию в этот мир.

Мы начали яростно спорить. Не знаю, как это получилось; но, как обычно, все обернулось ссорой.

Человек должен быть сконцентрирован на спиритуальной жизни, так что малейшие помехи в ощущениях, даже если это только ветер, прошумевший в деревьях, ужасно раздражающая вещь.

"Сатана ‑ повелитель силы воздуха", сказано в Библии, и он посылает эти шумы в небе, чтобы терзать мое сознание.

Как я могу дать рождение Мессии, пока я не вознесена на Седьмое Небо и бессознательна относительно материальных вещей?

Мир, плоть, Дьявол. Один в трех и трое в одном. Эта злая троица должна быть упразднена. Она знает это; и вот почему она пытается терзать меня, с помощью Питера или телесных болей, или видений и звуков природы.

Природа проклята из‑за секса, так что весь этот мир находится во власти Зла. Но я избрана искупить его, и Святой Дух защищает меня и посылает ангелов охранять. Вот почему мы избавились от прислуги.

Питер неожиданно напал на меня. Он повалил меня, придавил коленом мою грудь и попытался задушить. Но ангел внезапно ударил его, и мышцы его обмякли, и он упал на бок.

Его глаза были широко раскрыты, но я могла видеть только белки. Это был признак того, что им овладел Дьявол, и что ангелы защищают меня.

Два или три раза он стрелял, и сейчас я вижу, как он спускается к озеру. Я должна спрятать эту книгу, и поэтому пойду в гараж и спрячу ее там до утра.

Келетиел сказала мне, что это критическая ночь. Я должна забраться в большую машину под чехол. Он не будет меня там искать и ангелы останутся на страже...

Все прошло хорошо. Я спала на сиденье машины. У меня был чудовищный кошмар, и я проснулась вся в холодном поту. Затем снова заснула. Я была с шестью ангелами, которые вознесли меня по воздуху к месту, которое я не должна описывать. Это великая и восхитительная тайна.

Ужасно, и одновременно волшебно по своему великолепию быть женщиной, освещенной солнцем. Величественность этого могла напугать меня лишь несколько недель назад. Я была осторожно и мудро подготовлена к моему высокому положению.

Это видение посвятило меня в самые изумительные и чудесные таинства.

Когда я проснулась, появилась Келетиел и сказала мне, что кризис миновал. Я содрогалась от холода и отправилась в дом за героином. Это единственная вещь, которая вопреки всему оставляет человека в тепле, невзирая на то, какая погода стоит на дворе. То, что держит тело в тепле ‑ вспышка животной жизни, и когда человеку доводится попасть в абсолютно спиритуальную ситуацию, его тело становится холодным, как у трупа...

Случилась кошмарная вещь. Мы употребили уже весь героин, и едва оставалось сколько‑нибудь кокаина. Я вспомнила, что пришила немного к моему белому платью, и пошла взять его. Оно лежало на полу в углу гостиной.

Платье было севшее, смятое и грязное, и все еще оставалось довольно мокрым. Я предполагаю, что возможно долго ходила под дождем, хотя ничего об этом не помню.

Весь героин промок. Ни грана сухого. Вошел Питер и застал меня плачущей. Он немедленно понял, что случилось. Его единственными словами было:

‑ Ты должна вернуться к МакКоллу.

Я едва ли была способна разозлиться. Мужчины слишком явно животные, чтобы понимать. Как я могла сделать такую вещь, осознавая, кто я была?

Питер отчаянно хотел немного Г.; и факт пропажи заставил его сходить с ума от желания.

Он поднял один из пакетиков и начал жевать.

‑ Хвала Всевышнему, ‑ воскликнул он, ‑ довольно горько на вкус. Должно быть в платье еще много.

Я дрожала и чувствовала слабость. Я подняла другой пакетик и положила его себе в рот. Питер обезумел и вцепился мне в волосы, и заставил меня разжать зубы с помощью указательного и большого пальцев. Я сопротивлялась, била его и кусалась; но он был слишком силен. Он вытащил пакетик и положил к себе в рот. Как только я села, он ударил меня по лицу.

Я чувствовала себя совершенно разбитой и вялой, и начала выть. Он поднял платье и пакетики и направился к выходу. В отчаянии я вцепилась в его лодыжки; но он одним ударом вырвался, и вышел из комнаты с одеждой.

Я была чересчур слабой, чтобы идти за ним, мне было больно, и мой нос кровоточил.

Но я все‑таки достала немного Г., и помнила, кто я была. Это часть испытания. В любой момент я могла продемонстрировать свое великолепие, и он падет ниц к моим ногам и начнет боготворить меня. Помимо прочего, у него у самого превосходная судьба; как у Святого Иосифа ‑ или еще с большей вероятностью он может оказаться Драконом, который попытается уничтожить меня и Мессию.

В моем положении настоящий Г. на самом деле не так уж необходим, как и пища. Достаточно духовной идеи. Это, полагаю, урок, который я должна выучить. Я полагалась на порошок как таковой. Сказано в Библии: "Ангелы пришли и ухаживали за ним". Мои ангелы принесут мне манну, которая кометой падет с небес.

Я в превосходном настроении. Как это возвышенно не зависеть больше от земных вещей! Появилась Келетиел и сказала мне пойти и пророчить Питеру, так что мне придется спрятать подальше свой дневник. Я должна все время думать о новом месте, иначе Питер найдет, где я его храню, или дед, рыскающий вокруг в своем астральном теле, заберет его прочь. Я была очень осторожна, когда писала; но он мог обнаружить какие‑нибудь тайны и разрушить все.

Есть еще одна неприятность. Я могу ясно помнить только о духовных вещах. Материальный мир угасает. Будет настоящим бедствием, если я забуду, где его прячу.

Бэзил никогда не простит меня.

Я спрячу его в дымовую трубу, и тогда всегда смогу посмотреть, куда его положила...

Что самое ужасное, так это как медленно тянется время! С Г. или К., с ними обоими никогда не бывает ни одного скучного момента; без них часы, даже минуты ‑ тяжкая обуза. Трудно читать или писать. Мои глаза не могут четко сфокусироваться. Они открыты для спиритуального мира, и не могут видеть что‑то вне его. И еще тяжело контролировать руки. Я не могу четко выписывать буквы.

Ожидание несносно. Ждать, когда что‑нибудь произойдет! Я не могу думать ни о чем, кроме Г. Все в моем теле неправильно. Болит нестерпимо. Даже одна единственная доза может все поправить.

Это заставляет меня забыть, кем я являюсь, и ту прекрасную работу, которая должна быть сделана. Я стала довольно слепа к спиритуальному миру. Келетиел так никогда больше и не появлялась. Я должна ждать, ждать, ждать Святого Духа; но это такое далекое, далекое воспоминание.

Были времена, когда я почти сомневалась в этом, и по‑прежнему моя вера ‑ то единственное, что мешает мне сойти с ума. Я не могу выдержать без Г.

Одинаковость страданий сблизила нас с Питером. Мы лежали рядом и смотрели друг на друга; но мы не могли касаться друг друга ‑ кожа слишком болезненна. Мы оба нетерпеливы, настолько, что невозможно даже описать. Нас раздражает вид друг друга в таком состоянии, но мы не можем ничего сделать; постоянно поднимаемся с намерением сделать что‑нибудь, но снова тут же садимся. Потом мы уже не можем сидеть, и нам приходится лечь. Но и лежа мы не отдыхаем; лежание раздражает нас еще больше, так что мы снова поднимаемся, и так далее, до бесконечности. Невозможно курить сигарету; через две или три затяжки она выпадет из пальцев. Единственная отдушина, которая у меня есть ‑ это дневник. Он помогает мне писать о своих страданиях, и, кроме того, это важно для спиритуальной жизни. Бэзил должен получить эти записи и прочитать.

Впрочем, я не могу припомнить дат. Я даже не знаю, какой сейчас год. Листья в парке говорят мне, что сейчас осень, и ночи становятся длиннее. Ночь лучше, чем день; меньше раздражает. Мы не спали, конечно, мы впали в апатию и безразличие. Бэзил говорил мне однажды об этом. Он называл такое состояние темной ночью души. Человек должен пройти сквозь нее на пути к Великому Свету.

Дневной свет ‑ пытка. Любое ощущение ‑ орудие самой дьявольской боли. Нет плоти на наших костях.

О, это вечное алкание Г.! Наши умы полностью пусты для всего остального. Ворвавшись в пустоту, пришли, кувыркаясь, слова этой мерзкой поэмы:

 

Истерзанный и горящий змей

Стреляет в нее отравой,

Как будто это может утолить

Боль на десятую долю минуты.

 

Это как купорос, который выливают на лицо человеку. У нас не было своих собственных мыслей. Мы не могли думать. Потребность заполняется этими словами...

Воздействие света само по себе телесная боль.

 

Когда солнце ‑ живой дьявол

Изрыгающий блевотину зла,

А ночь и луна лишь потешаются

Над несчастным на голой скале,

И высоко изогнутый купол небес

Как его небо, пересох и безводен,

И пещеры его высохшего сердца

Забиты песком солончаков!

 

Мы живем водой. На мгновение она, казалось, утоляла жажду, по крайней мере частично. Нервозное состояние Питера очень тревожное. Я уверена, что у него галлюцинации.

Он поднялся и, шатаясь, добрел до каминной доски, и облокотился на нее вытянутыми руками. Он кричал хриплым, осипшим голосом:

 

Жажда!

Не та, что в глотке

Пусть свирепей и злей

Средь физических мук ‑

Только она пробила сердце

Христа

Исторгнув единственный дикий крик

"Пить!" за всю Его агонию,

Пока солдаты играли в кости и пьянствовали.

 

Питер считал себя Иисусом, распятым на Кресте, вместо Дракона, которым он являлся в действительности. Из‑за него я сильно нервничала.

Когда он закончил декламировать, силы неожиданно покинули его, и он потерял сознание. Грохот каминного прибора был самым ужасным шумом, который я когда‑либо слышала...

Когда я смогу собраться с силами, чтобы вести записи в своем дневнике, боль оставит меня. Я понимаю, что здесь находятся двое людей. Я сама, Женщина, Освещенная Солнцем, пишущая о моих переживаниях. Другая ‑ Лу Пендрагон, животное, умирающее в агонии от жажды.

Я произнесла последнее слово громко, и Питер уловил его. Он пополз ко мне от каминной решетки, хрипя:

 

И не та мягкая жажда

Что зовет рабочего к вину;

Не телесная жажда

(Будь неладно ее неистовство)

Когда рот полон песка,

А глаза слиплись, и уши

Морочат душу, пока ей

Не послышится,

Вода, вода рядом,

Когда человек ногти вонзает

Себе в грудь, и пьет свою кровь

Которая уже сгустилась

и свернулась.

 

Он впал в детство. Он думал, что я была его матерью, и подполз ко мне, чтобы его понянчили.

Но когда Питер приблизился ко мне вплотную, он узнал меня, и снова пополз обратно в страшной спешке, как раненое животное, пытающееся убежать от охотника.

Большую часть времени, когда у нас была энергия вообще о чем‑то говорить, мы обсуждали как достать еще К. и Г. К. закончился давным‑давно. Без Г. вообще нет ничего хорошего. Мы могли отправиться в Германию и достать его; или даже в Лондон, но что‑то удерживало нас от поездки.

Я, конечно, знаю в чем тут дело. Для меня необходимо подвергнуться этим мучениям, чтобы я смогла полностью очиститься от плоти.

Однако Питер вообще ничего не понимал. Он с горечью обвинял меня. Мы проходили всю ситуацию заново, снова и снова. Каждый инцидент, с тех пор как мы встретились, рассматривался по очереди как причина нашего несчастья.

Иногда брутальная похоть оживала в его сознании. Он думал, что я ‑ вампир, посланный из Ада, чтобы уничтожить его, и злорадствовал по поводу этой идеи. Я не могла дать ему понять, что я ‑ женщина, освещенная солнцем. Когда ему приходили на ум эти идеи, они пробуждали сходные мысли во мне. Но они оставались только мыслями.

Я боюсь его. Он может застрелить меня в припадке безумия. Он достал пистолет для стрельбы по мишеням, очень старый, с длинными тонкими пулями, и таскает его все время с собой. Сейчас он уже не упоминает больше о немцах. Он болтает о банде гипнотизеров, овладевших им, и внушивших злые мысли его сознанию. Он сказал, что если сможет застрелить одного из них, то разрушит проклятие. Он приказал мне не смотреть на него, как раньше; но я должна быть настороже, чтобы он не напал на меня.

Затем он смешал мой гипнотический взгляд с идеями страсти. Он продолжал повторять:

 

Взирает пристально и прямо,

Нет нужды ласкать и манить

Ее раба страхом поцелуя,

Ее ужас переходит в него

Зная, что чрево ‑ гадючья матка,

В крапинках и черную полоску

По ржаво янтарным чешуям,

Там его могила ‑

Вытягивающая жилы скрипучая дыба

На которой он орет ‑ как он орет!

 

Он испытывал острый восторг от интенсивности своего страдания. Он был дико горд тем, что по его мнению был избран, чтобы подвергнуться более зверским мучениям, нежели те, которые когда‑либо можно было представить себе прежде.

Он рассматривал меня как важнейшее орудие этой пытки, и любил меня по этой причине с извращенным дьявольским вожделением. Вся эта ситуация была заблуждением с его стороны, или же это необходимое последствие его превращения в Дракона.

Вполне естественно, что в такого рода деле всегда будут происходить странные инциденты, коих никогда не случалось раньше. Изумительно и ужасно быть уникальным. Но, конечно, он на самом деле не столь уникален, как я...

Мы развели большой костер в бильярдной комнате. С тех пор спали там, если и спали вообще. Мы вызвали официанта из гостиницы, чтобы он снес вниз стеганые одеяла и подушки из спальни, и попросили его оставлять еду на столе.

Но от огня толку мало. Холод пришел изнутри нас. Мы сидели напротив пламени, грея наши руки и лица; безрезультатно. Мы дрожали.

Мы пытались петь как солдаты вокруг лагерного костра, но единственные вырывавшиеся слова были соответствующими. Эта поэма овладела нами. Она заполнила наши души не оставив места ничему, кроме жажды.

 

Каждая кость в отдельности

Холодна, воплощение стона,

Что разлит из ледяного семени

Неумолимого червя Геенны.

 

Мы повторяли эти слова снова и снова...

Я не знаю, как одна вещь когда‑либо обращается в другую. Мы живем в вечности проклятия. Загадка, как нам вообще удавалось оторваться от огня и подойти к столу или закурить два больших "Честерфильда". Каждое действие ‑ отдельно взятая агония, воздымающаяся до климакса, который так никогда и не наступает. И нет возможности логического завершения или обретения покоя.

 

Каждый нерв в отдельности

Не спит, и бдит на кривой

Асимптота которой "никогда!"

В гиперболическом "навсегда!"

 

Я не понимаю, что означают некоторые слова. Но в них есть какое‑то очарование. Они дают представление о чем‑то безграничном. Смерть стала невозможной, потому что она определенна. Ничто в действительности не может произойти. Я нахожусь в вечном состоянии боли. И все в равной степени ‑ мука. Я предполагаю, что одно состояние перерастает в другое, дабы помешать страданию дойти до крайности. Будет невероятным блаженством, если я смогу испытать нечто новое, хоть и отвратительное. Автор этой поэмы не оставил камня на камне. Все, что приходит мне на ум, не более чем эхо его стонов.

 

Плоть и дух заодно

Предатели, обернулись черной душой

Ищут место ударить

По жертве, уже настроенной

По одной безмерной тональности раны

 

Ритм этой поэмы, если оставить в стороне слова, предполагает эту moto perpetuo [вечную ‑ лат.] вибрацию. И по‑прежнему остается нервная раздражительность, словно меня намереваются изнурить таким образом. Это просто невыносимо; и единственным избавлением, похоже, будет трансформировать ее в действие. Отрава просачивается сквозь тело в кровь. Меня подмывает сделать что‑нибудь действительно ужасающее и безумное.

 

Каждая капля реки

Крови дрожит и пылает

Отравой тайной и горькой ‑

Подобно последнему содроганию

Во плоти щербатых кинжалов.

 

Когда Питер шел через комнату, я увидела его.

 

С глазами, налитыми кровью и тупо‑остекленелыми

Вопящий Малаец бредет, спотыкаясь,

Через свой пораженный ужасом поселок.

 

Естественно и неизбежно, что он должен убить меня. Я желаю, чтобы ему хватило сил. Покончить со всем разом.

В медицинских книгах сказано, что если человек не умирает тотчас от воздержания, страстное желание медленно выветривается. Я думаю, что Питер уже намного сильнее. Но я так молода, чтобы умирать! Он постоянно жалуется на паразитов у него под кожей. Он утверждает, что может вынести и это; но мысль о том, что тебя довели до безумия гипнотизеры ‑ это больше, нежели любой человек способен вынести...

Я чувствую, что завизжу, если продержусь так еще на мгновение; под этим воплем я не подразумеваю обычный вопль... Я имею в виду, что должна вопить, вопить и вопить и никогда не останавливаться.

Так воет ветер. Лето умерло внезапно ‑ без предупреждения, и мир вопит в агонии. Это лишь эхо стенаний по моей одинокой потерянной душе. Сейчас ангелы никогда уже ко мне не придут. Лишилась ли я своего положения? Я ни на что не обращаю внимания, кроме этой раздирающей на части, колющей, грызущей боли, этого беспокойного, неестественного дрожания тела, и этого злобного копания безумного хирурга в открытой ране моей души.

Мне так нестерпимо, нестерпимо холодно. И еще я не могу вынести вида этой комнаты. Питер лежит беспомощно на диване. Он неотступно следит за мной. Словно боится, что его могут застигнуть врасплох. Это похоже на те времена, когда у нас был порошок. Хотя мы знали, что принимаем его, и предлагали его друг другу открыто, всегда когда мы принимали его в одиночку, мы боялись, чтобы другой не узнал.

Я думаю, у него есть что‑то, и он хочет спрятать это подальше, и пытается выпроводить меня из комнаты, так чтобы я не узнала, куда он это положит.

Ну а мне наплевать. Мне неинтересны его частные дела. Я выйду и дам ему шанс. Я спрячу эту книгу в магической комнате, если у меня хватит сил добраться туда. Старик может быть в состоянии дать мне какой‑то эликсир. Я не возражаю, если он убьет мое тело; если бы мой дух был свободен, я смогла бы выполнить мое предназначение...

Как только я захлопнула книгу, я услыхала ответный хлопок. Это должно быть дверь, и старик вошел в нее. У него дивный свет в глазах, и он окрашивает в цвета радуги весь мир. Я понимаю, что мое испытание закончено. Он стоит, улыбаясь, и указывает вниз. Я думаю, что он хочет, чтобы я вернулась в бильярдную комнату. Наверное, там кто‑то ждет меня; кто‑то, кто заберет меня прочь исполнить мое предназначение. Я понимаю сейчас, что я приняла за хлопок, или за закрывающуюся дверь. На самом деле обе эти вещи случились в мистическом смысле; и теперь я осознаю, кто этот старик на самом деле, и что он ‑ отец Мессии...

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.021 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал