Студопедия

Главная страница Случайная страница

Разделы сайта

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Главные области психологии народов






По-видимому, конечным результатом наших рассуждений будет все-таки полная наша неуверенность в ответе на вопрос, что, собственно, нужно считать истинной задачей психологии народов. С одной стороны, нельзя не признать, что программа, предложенная Лацарусом и Штейнталем, неприемлема. Допу­щенное ими полное разграничение описания и объяснения не оправдывается ни в одной науке, и куда ни обратится тре­буемая ими новая дисциплина, всюду находит все места занятыми. С другой стороны, нельзя, однако, согласиться с возражениями против права психологии народов на существо­вание, почерпнутыми из понятия индивидуальной психологии и ее задач. Индивидуум не меньше, чем какая-либо группа или общество, зависит от внешних влияний и от процесса исторического развития; поэтому одной из главных задач психологии навсегда останется исследование взаимодействия индивидуумов со средой и выяснение процесса развития. Если мы оставим в стороне непригодное для эмпирического иссле­дования метафизическое понятие о душе и связанную с ним фикцию «законов» и будем понимать под «душой» лишь совокупное содержание душевных переживаний, а под психи­ческими законами – замечаемую в этих переживаниях зако­номерность, то «душа народа» будет столь же приемлемым и даже необходимым объектом психологического исследования, как и индивидуальная душа. А так как закономерность заметна и в тех душевных процессах, которые связаны со взаимодей­ствием и взаимоотношением индивидуумов, то психология народов с не меньшим, чем индивидуальная психология, правом может притязать на звание «науки о законах».

При таких условиях можно допустить, что предложенная Лацарусом и Штейнталем программа психологии народов неприемлема не потому, что вообще не существует такой науки с самостоятельной программой, но в силу слишком широкого объема программы и несовершенного определения задачи этой новой дисциплины.

В самом деле, в последнем отношении справедливые воз­ражения вызывает уже формулировка задачи специальной, или конкретной, части психологии народов. Она должна исследовать «действительно существующий национальный дух того или другого народа и специальные формы развития каждого из них», следовательно, дать психологическое описание и харак­теристику отдельных народов. Но такое предприятие является истинной задачей этнологии, которая с полным правом стре­мится к одновременному изображению физических и психи­ческих свойств того или другого народа в их взаимном от­ношении и в их зависимости от природы и истории. Конечно, временное выделение психологической части этого исследова­ния может быть полезным в интересах разделения труда. Но никогда нельзя допустить в данном случае принципиального разделения, и даже те исследователи, которые работали пре­имущественно в области психологической этнологии, положи­тельно высказались против такого разделения. Правда, этно­логия прежде всего может доставить материал для общей характеристики психических свойств человека, в связи с чем она, во всяком случае, является важной вспомогательной дисциплиной для психологии народов, однако соответствующей ей общей дисциплиной будет не психология народов, а ан­тропология. Но и антропология занимает среднее место между физиологическим и психологическим исследованием человека, так как она в качестве естественной истории человека рас­сматривает его одновременно в его физических и духовных качествах.

Если мы выделим эти этнологические и антропологические проблемы, то в том, что, по Лацарусу и Штейнталю, составляет содержание общей части психологии народов, останутся еще такие области, которые, как мне кажется, должны быть исключены по крайней мере из основных, общих ее иссле­дований. Прежде всего сюда относится всеобщая история. Психология является для нее важным вспомогательным сред­ством, так как психологическая интерпретация необходима для всякого более глубокого проникновения в связь исторических событий. Напротив, история, взятая сама по себе, ни в коем случае не может быть – в силу сложной природы исторических процессов – причислена к основным областям психологии народов. Исторические судьбы отдельного народа имеют столь своеобразный характер, что допускают лишь аналогии между различными эпохами, а не выведение общезначимых психо­логических законов развития. При исследовании в области всеобщей истории духовные мотивы сочетаются, напротив, с массой естественно-исторических и социологических условий, далеко выходящих за сферу задач психологического анализа, так как все эти элементы, взятые в целом, стремятся перейти уже в философское исследование. Поэтому всегда и во всех попытках формулировать общие законы исторического разви­тия последние, независимо от степени удачности их форму­лировки, в силу внутренней необходимости носят характер философских принципов. В тех случаях, когда в установлении этих законов принимает участие и психология народов – что неизбежно, если мы не хотим, чтобы философия истории пошла по ложному пути умозрительных конструкций, – об­суждению непременно будут подлежать частные проблемы. Так, проблемы выяснения законов эволюции общества, обычаев и права, искусства, религии и т. д. прежде всего относятся к психологии народов и уже затем, в более общей связи, – к философии истории. Но предметом рассмотрения со стороны психологии народов эти отдельные процессы развития стано­вятся лишь постольку, поскольку в них – в силу общих всем народам свойств человеческой природы – проявляются совпа­дающие по существу черты. Это приложимо прежде всего к начальному периоду общественной жизни, тогда как на поз­днейших ступенях развития вместе с ростом внешних и внутренних частных влияний разнообразие процессов эволю­ции все больше и больше оттесняет общезначимые психические мотивы и заставляет их растворяться в совокупности истори­ческих условий; поэтому всеобщая история и психология народов соприкасаются лишь в том смысле, что обе эти дисциплины должны соединиться друг с другом, чтобы достичь философского исследования исторического человечества. Нап­ротив, в общем они существенно уклоняются от эволюции в истории развития искусства и науки.

Искусство в своих зачатках не представляет собой самос­тоятельной области общественной жизни: оно еще настолько тесно сливается на первоначальном периоде развития с мифами и обычаями, что отграничить его от них возможно лишь по общим формам, а не по основным мотивам его возникновения и первоначальной эволюции. Если наряду с внешними при­родными условиями и существуют технические и уже рано ставшие самостоятельными эстетические мотивы, определяю­щие художественное творчество, то сами они возникают отчасти из потребности в мифологии, которая должна объективиро­ваться в мимических и пластических представлениях или в песне и повествовании, чтобы достичь самобытного развития. И наука первоначально совершенно сливается с мифологичес­ким мышлением, и оно долго еще воздействует на нее. Еще более продолжительное время остается связанной с мифами, наконец, третья область общественной жизни – религия, в связи с чем проблема ее развития из мифологии является вообще одной из важнейших проблем психологии народов, вполне совпадающей в то же время с проблемой развития самой мифологии. Всем этим трем областям обще то, что с момента их выделения из мифов и обычаев и начала самос­тоятельного существования отдельная личность решительнее начинает воздействовать на общее развитие, и в то же время все более резко начинают проявляться отличительные, харак­терные признаки отдельных циклов эволюции. Вместе с тем и исследования, относящиеся специально к психологии наро­дов, выделяются из общего исторического исследования. Но так как и в психологии народов нет недостатка в общих мотивах, которые по большей части можно рассматривать как прямое продолжение сил, действующих на начальном периоде духовного развития человечества, то перед этой новой дис­циплиной вырастает новая задача – указать пути, по которым можно перейти к этим историческим дифференциациям общего духовного развития. Здесь психология народов опять-таки соприкасается поэтому, с одной стороны, с эстетикой и фило­софией религии, а с другой – с философией истории.

Соответствующими этому остаются, в конце концов, три больших области, требующих, по-видимому, специального психологического исследования, три области, которые – ввиду того, что их содержание превышает объем индивидуального сознания, – в то же время обнимают три основные проблемы психологии народов: язык, мифы и обычаи.

Конечно, и эти три области прежде всего являются объ­ектами чисто исторического исследования, и психологическое объяснение в этом исследовании, как и во всякой истории, принимается во внимание лишь как вспомогательное средство интерпретации. Но от истории в собственном смысле слова эти три области отличаются общезначимым характером опре­деленных духовных процессов развития, проявляющихся в них. Однако проявляется этот характер отнюдь не во всех фактах: каждый язык, каждый национальный мифологический цикл и эволюция обычаев находятся в зависимости от своеобразных, не сводимых ни к каким общезначимым правилам условий.

Но наряду с проявлением этого своеобразного характера, при­сущего им, как и всякому историческому процессу, они под­чиняются – в отличие от продуктов исторического развития в узком смысле этого слова – общим духовным законам развития.

Причина этого явления заключается в том, что эволюция этих общих всему человечеству созданий его творческого духа основывается на общности духовных сил, проявления которых поэтому также согласуются в известных общих чертах. В истории аналогичное отношение наблюдается лишь в известных инди­видуальных мотивах поведения, которые равным образом всюду повторяются в силу нашей общей всему человечеству органи­зации. Однако в этом случае индивидуальные мотивы в силу многократного перекрещивания интересов никогда не могут обеспечить обусловленным ими поступкам универсального значения для общего хода исторического развития: и в тех результатах, которые получаются из них в области психологии народов, мотивы эти сохраняют свой индивидуальный характер. Таким образом, и индивидуальнаяпсихология по отношению к внешней истории народов всегда играет роль вспомогатель­ного средства, и в истории нигде не находится объектов самостоятельного психологического исследования.

Напротив, между психологией и тремя вышеуказанными областями исследования (язык, мифы, обычаи) взаимоотноше­ние этого рода осуществляется в полном объеме. И в этом случае психология естественным образом служит для разъяс­нения отдельных явлений; с другой стороны, язык, мифы, обычаи сами представляют собой духовные продукты развития, в порождении которых проявляются своеобразные психологи­ческие законы. Хотя в свойствах индивидуального сознания уже содержатся готовые мотивы возникновения этих законов, однако нельзя сказать, чтобы эти самые законы были уже предопределены в мотивах. Поэтому все возникающие из общности духовной жизни процессы эволюции становятся проблемами самостоятельного психологического исследования; для него вполне целесообразно удержать название «психология народов»по той причине, что нация является важнейшим из тех концентрических кругов, в которых может развиваться совместная духовная жизнь. Психология народов, со своей стороны, является частью общей психологии, и ее результаты часто приводят к ценным выводам и в индивидуальной пси­хологии, так как язык, мифы и обычаи – эти продукты духа народов – в то же время дают материал для заключений также и о душевной жизни индивидуумов. Так, например, строй языка, который, взятый сам по себе, является продуктом духа народа, проливает свет на психологическую закономерность индивидуального мышления. Эволюция мифологических представлений дает образец для анализа созданий индивидуальной фантазии, и история обычаев освещает развитие индивидуаль­ных мотивов воли. Как индивидуальная психология, с одной стороны, служит для освещения проблем психологии народов, так, с другой стороны, и факты, почерпнутые из психологии народов, приобретают значение ценного объективного матери­ала для объяснения состояний индивидуального сознания.

Итак, психология народов – самостоятельная наука наряду с индивидуальной психологией, и хотя она пользуется услугами последней, однако и сама оказывает индивидуальной психо­логии значительную помощь. Против придания психологии народов этого статуса можно было бы возразить, что язык, мифы и обычаи в таком случае одновременно служили бы объектами различных наук: истории языка, мифов и нравов, с одной стороны, психологии народов – с другой. Однако данное возражение не выдерживает критики. Такая двойствен­ность исследования обычна и в других областях знания. В геологии и палеонтологии, анатомии и физиологии, филологии и истории, истории искусства и эстетике, в системе знания и его методологии – во всех этих областях объекты коор­динированных друг с другом форм научной обработки или совершенно, или отчасти общи, и различие между дисципли­нами сводится лишь к той или иной точке зрения, с которой обсуждаются проблемы. Даже жизнь индивидуума может в подобном же смысле быть предметом двоякого способа рас­смотрения: ее можно рассматривать в ее индивидуальной, неповторяемой природе и в ее своеобразном, лишь ей свой­ственном ходе развития, и тогда она будет служить предметом биографии, этой наиболее узкой и ограниченной формы ис­тории, весьма важной, тем не менее, если изображаемая в ней жизнь человека значительна по своему содержанию. Но можно исследовать индивидуальные переживания также с точки зре­ния их общего значения или проявляющихся в них общих законов душевной жизни; это будет уже точкой зрения ин­дивидуальной психологии, совершенно игнорирующей специ­фическую ценность индивидуальной жизни, так как в инди­видуальных переживаниях она видит лишь материал, в котором проявляются общие законы духовного развития.

Совершенно аналогичное отношение мы находим и между историей народов и психологией народов.И психология народов следует по стопам индивидуальной психологии, игнорирующей при исследовании индивидуальной жизни все лишенные об­щего значения моменты. Но в отношении психологии народов предварительное разграничение областей намечается уже в самой исторической обработке, поскольку эволюция общих основ совместной жизни, общего языка, общего круга представлений и общезначимых норм поведения отграничивается от изображения внешних судеб народов и от выведения их из внутренних причин, так как это является уже задачей истории в собственном смысле слова. Но и после этого разграничения историческое изображение общих элементов жизни народов все еще представляет собой существенно отличную от психологического исследования задачу: истори­ческое изображение рассматривает эти общие элементы в их исторической обусловленности, следовательно, в связи со всей внешней и внутренней историей народов; психологическое же исследование рассматривает их преимущественно со стороны выражающихся в них общих законов духовного развития. Так, например, для исторического исследования сравнение различ­ных циклов мифологических представлений, стоящих вне всякой подлежащей историческому доказательству связи, имеет разве лишь то значение, что несмотря на невозможность доказатель­ства их прямой связи между собой все же можно на основании сходства этих циклов заключать о породивших их сходных исторических условиях. Наоборот, для исследования в области психологии народов частичное совпадение будет иметь значе­ние преимущественно в тех случаях, когда оно возникло «при сходных, но исторически независимо друг от друга сложивших­ся условиях». Поэтому обе области в то же время дополняют друг друга. Первоначально все общее дано наблюдению в виде единичных явлений: лишь путем сравнения многочисленных сходных по характеру процессов развития общее может быть выделено из потока единичных явлений. И, наоборот, подобно тому как индивидуальная жизнь предполагает общие свойства отдельного сознания, так и отдельные переживания возникают на основе общих свойств духа народа. Поэтому психология народов многое черпает из истории, чтобы, в свою очередь, предоставить себя в распоряжение последней как одну из важнейших ее основ.

Нет нужды в дальнейших примерах, чтобы уяснить себе, насколько различны историческое и психологическое исследо­вания, несмотря на то что предмет их общий. Для истории языка развитие и постепенное изменение звуков, грамматических форм, дифференциация частей речи, изменение значения слов и выражающиеся в них дифференциация и изменение понятий являются составными частями известного замкнутого истори­ческого цикла, который не утратил бы своего значения и в том случае, если бы наблюдался в такой форме всего один раз. Психология языка усматривает во всех этих процессах формы проявления общей духовной жизни, представляющие для нее интерес, лишь поскольку они могут быть сведены к имеющим общее значение психологическим законам. Тот факт, что слово «Кö nig», король, происходит от готского слова «Кuni», племя, а затем, приняв окончание мужского рода, стало означать «человек племени», представляет для историка ин­терес, лишь поскольку он указывает на те первобытные времена, в которые власть принадлежала знатным по рождению людям. Для психолога же на первый план выдвигается вопрос о том, на каком проявляющемся и в других подобных примерах ходе представлений основывается такой переход понятий, так что каждый отдельный случай психолог пытается представить как образец общего закона изменения представлений в духе народа. Различные обряды германских и славянских народов, указы­вающие на широко распространенный некогда культ духов деревьев, лесных, полевых духов, интересуют историка как пережиток древних религиозных воззрений и ранних стадий культурного развития; подобные же культы у древних и многих восточных народов вызывают интерес историка как ценные следы доисторических сношений этих народов между собой. Психолога, напротив, занимает совершенно другой вопрос – о том, какие общие условия генезиса лежат в основе этих своеобразных культов и связанных с ними представлений, каким психологическим причинам обязаны они своим про­должительным существованием при самых различных культур­ных условиях и чем психологически обоснованы идущие рука об руку с развитием культуры изменения связанных с культом представлений, всюду сходные в наиболее существен­ных своих чертах. И здесь, следовательно, психологическое исследование в конце концов будет стремиться к тому, чтобы свести подобные процессы к общезначимым законам развития.

Итак, пытаясь определить и отграничить те области, в которых психологическое исследование может идти рука об руку с историческим, мы снова приходим к языку, мифам и обычаям, так как в этих областях искомый характер общей закономерности сочетается с выражающимся в жизни как индивидуума, так и народов характером исторического разви­тия. Язык содержит в себе общую форму живущих в духе народа представлений и законы их связи. Мифытаят в себе перво­начальное содержание этих представлений в их обусловленности чувствами и влечениями. Наконец, обычаи представляют собой возникшие из этих представлений и влечений общие направления воли. Мы понимаем поэтому здесь термины «миф» и «обычаи» в широком смысле, так что термин «мифология» охватывает все первобытное миросозерцание, как оно под вли­янием общих зачатков человеческой природы возникло при самом зарождении научного мышления; понятие же «обычаи»обнимает собой одновременно и все те зачатки правового порядка, которые предшествуют планомерному развитию систе­мы права как историческому процессу.

Таким образом, в языке, мифах и обычаях повторяются как бы на высшей ступени развития те же элементы, из которых состоят данные, наличные состояния индивидуального созна­ния. Однако духовное взаимодействие индивидуумов, из общих представлений и влечений которых складывается дух народа, привносит новые условия. Именно эти новые условия и заставляют народный дух проявиться в двух различных направ­лениях, относящихся друг к другу приблизительно как форма и материя, – в языке и в мифах. Язык предоставляет ду­ховному содержанию жизни ту внешнюю форму, которая впервые дает ему возможность стать общим достоянием. Наконец, в обычаях это общее содержание выливается в форму сходных мотивов воли. Но подобно тому как при анализе индивидуального сознания представления, чувствования и воля должны рассматриваться не как изолированные силы или способности, но как неотделимые друг от друга составные части одного и того же потока душевных переживаний, – точно так же и язык, мифы и обычаи представляют собой общие духовные явления, настолько тесно сросшиеся друг с другом, что одно из них немыслимо без другого. Язык не только служит вспомогательным средством для объединения духовных сил индивидуумов, но принимает, кроме того, живейшее участие в находящем себе в речи выражение со­держании; язык сам сплошь пронизан тем мифологическим мышлением, которое первоначально бывает его содержанием. Равным образом и мифы, и обычаи всюду тесно связаны друг с другом. Они относятся друг к другу так же, как мотив и поступок: обычаи выражают в поступках те же жизненные воззрения, которые таятся в мифах и делаются общим досто­янием благодаря языку. И эти действия, в свою очередь, делают более прочными и развивают дальше представления, из ко­торых они проистекают. Исследование такого взаимодействия является поэтому – наряду с исследованием отдельных фун­кций души народа – важной задачей психологии народов.

Конечно, при этом не следует совершенно упускать из виду основное отличие истории языка, мифов и обычаев от других процессов исторического развития. По отношению к языку это отличие думали найти в том, что его развитие представляет собой будто бы не исторический, но естественно-исторический процесс. Однако выражение это не совсем удачно; во всяком случае в его основу положено признание того, что язык, мифы и обычаи в главных моментах своего развития не зависят от сознательного влияния индивидуальных волевых актов и пред­ставляют собой непосредственный продукт творчества духа.

 

Спорные вопросы психологии народов

Как уже было замечено выше, судьба новых областей исследования и методов работы такова, что они должны постепенно завоевывать свое положение наряду с прежде возникшими дисциплинами, у которых уже никто и ни с какой стороны не оспаривает их права на существование. И хорошо, что дело обстоит таким образом: защита против чужих при­тязаний и примирение противоречащих интересов и в науке, в конце концов, служит лучшим средством, чтобы обеспечить за собой уже приобретенное достояние и обосновать свои новые притязания.

Психология народов с самого начала должна была вести эту борьбу на два фронта. У нее не только оспаривали ее право на существование вообще, но, кроме того, каждый из глав­нейших вопросов в ее области, когда доходила до него очередь, она исследовала уже как спорный, так что об этой дисциплине можно, пожалуй, сказать, что она возникла из стремления проложить новый, по возможности богатый результатами путь к решению старых проблем. Поэтому отрицательное отношение к этой новой науке отчасти находится в тесной связи с отрицанием поднятых ею проблем. Кто признает вопрос о первоначальных мотивах возникновения языка, мифов и обы­чаев неразрешимым по той причине, что совершенно не существует исторических документов, восходящих по времени к их генезису, тот, естественно, склонен вообще отрицать психологию народов и все, что она считает своим достоянием, относить к области истории или, поскольку она недостаточна, к области даже индивидуальной психологии. Поэтому к вы­шеизложенной попытке доказать право психологии народов на существование и установить и отграничить ее главные про­блемы мы должны присоединить ниже некоторые критические разъяснения, затрагивающие такие спорные проблемы.

Таким образом, пред нами возникают три вопроса. Первый близко соприкасается с древней проблемой возникновения языка. Представляют ли собой звукоподражания и звуковые метаформы общее явление, сопровождающее жизнь языка на всех его стадиях и заложенное в естественных условиях его развития, или же это – явление позднейшего происхождения и второстепенного значения? За этим спорным вопросом кроется на деле больше, чем может показаться с первого взгляда, а именно – более общий вопрос о происхождении не только языка, но и продуктов универсального духа вообще... Тенденция считать историю единственным судьей в вопросах о происхождении, развитии человека и его творчества порож­дает при этом склонность принимать начало истории за начало вещей. Но так как в ходе исторических событий с самого начала участвуют действующие личности, то эта тенденция всегда вновь сближает ее сторонников со старой, официально отвергнутой, но удерживающейся в максимах, которым в этом случае следуют, и в вытекающих отсюда следствиях теории изобретения. Это именно та точка зрения, которую психоло­гическое исследование должно отвергнуть как невозможную; допустив же ее, оно тем самым должно было бы отрицать и свое право на существование. В измененном виде та же альтернатива проявляется в распространяющейся также на все области общественной жизни форме в следующем, втором вопросе. Исходит ли духовная культура в ее первобытных зачатках, равно как и дальнейшая эволюция ее продуктов, из единого центра, в конце концов, может быть, даже от одного индивидуума? Или же это лишь исключительный случай, которому как обычное и закономерное явление противостоит возникновение культуры, обусловленное совместной жизнью человечества?

Должны ли мы для того, чтобы постичь сущность и происхождение религии, обратиться исключительно к субъек­тивным переживаниям религиозно настроенного индивидуума? Или же, наоборот, понимание индивидуальной религиозной жизни возможно лишь на основании исследования общих религиозных процессов развития? В решении этого вопроса протягивают друг другу руку и заключают союз прагматическая философия Америки и Англии, лозунгом которой и в науке служит утилитарный принцип максимально простого удовлет­ворения всех запросов и нужд, и родственное ей течение в современной немецкой теологии. Противоположную позицию занимает психология народов, пытающаяся, опираясь на эт­нологию и сравнительное изучение религий, выяснить общие условия тех или иных форм веры и культа.

Таким образом, пунктом согласия друг с другом всех противоположных психологии народов направлений будет служить индивидуалистический принцип. Так, исследователь языка или мифов, принадлежащий к индивидуалистическому направлению, отклоняет все хотя бы лишь отдаленно сопри­касающееся с вопросом о генезисе продуктов духовного раз­вития проблемы; историк того же типа приписывает эти продукты духовной эволюции одному индивидууму или, в крайнем случае, ограниченному числу индивидуумов; наконец, философ, трактующий с индивидуалистической точки зрения о религии, рассматривает ее как сразу явившееся создание духа, лишь повторяющееся в религиозно настроенных индивидуумах. Психология народов, восставая против этой односторонне индивидуалистической точки зрения, сражается в то же время за свое право на существование, принципиально отрицаемое каждой из указанных индивидуалистических дисциплин...

Если подчеркивается исключительно подражание как условие возникновения известного явления, то в основе этого всегда лежит – в целях объяснения его генезиса – опять-таки предпосылка первоначального изобретения; а так как изобретение исходит от индивидуума, то и его происхождение считается индивидуальным. Слово «подражание» представляет собой поэтому такое выражение, которое всегда лишь несо­вершенно передает процессы, совместно действующие при распространении какого-либо общественного явления. Когда один человек подражает другому, он заимствует у него нечто готовое, или заимствованное, в свою очередь, у других людей, или же изобретенное самим этим другим человеком. Но последнее – исключительный случай, иногда действительно имеющий место; в большинстве же случаев известное явление возникает из постоянно переплетающихся друг с другом вза­имодействий, в которых каждый и подражает, и одновременно служит образцом для подражания. Чтобы наглядно представить себе этот процесс, присмотримся к тому случаю новообразо­ваний в языке и в их распространении, в котором возможно прямое, непосредственное наблюдение: возникновение и фиксация языка жестов между живущими вместе глухонемыми детьми или же между глухонемым и окружающими его людьми, владеющими речью. Глухонемой выражает известное представ­ление жестом, который обыкновенно сразу бывает понятен другим людям, а они, в свою очередь, уже смотря по обсто­ятельствам, видоизменяют его, дополняют или возражают на него другим жестом и т. д. В таком случае возможно, конечно, что известный жест будет произвольно изобретен индивиду­умом и затем перенят и усвоен окружающими. Но само это усвоение было бы невозможным, если бы общее творчество, в котором подражание играет роль лишь содействующего фактора, не служило при этом первичной основой. Взаимо­действие индивидуумов, при котором каждый оказывается одновременно и дающим, и получающим, никогда не могло бы возникнуть, если бы каждый индивидуум не побуждался воздействующим на него раздражением к движениям, слу­жащим естественным средством выражения его представлений и аффектов. Поэтому я нахожу малоправдоподобным мнение Шухардта, что взаимодействие между индивидуумами и общес­твом вообще возможно лишь путем подражания. Всякая попытка объяснить такие общие образования из подражания или, как желают Дельбрюк и Шухардт, из подражания единичному примеру, данному индивидуумом, непременно ведет на деле к психологически невозможным конструкциям. Поучительными примерами в этом случае могут, как мне кажется, служить в особенности явления смешения языков или влияния одного языка на другой, – примерами, которые, казалось бы, прежде всего, поскольку речь идет об общих процессах в развитии языка, должны бы были навести на мысль о подражании. Интересное явление этого рода представляет собой, например, проникновение в румынский язык так называемой гармонии гласных. Достоверно известно, что она заимствована из ту­рецкого языка, так как, вообще говоря, она чужда как романским, так и индоевропейским языкам. В своих характерных для урало-алтайской группыязыков формах эта гармония гласных является процессом прогрессивной звуковой ассими­ляции: гласная одного слова ассимилирует гласную следующе­го, например, в турецком неопределенном наклонении гласная корня слова ассимилирует гласную суффикса: sev-mek, bak-mak, mä -mä k и т.п. При оживленных, в особенности в прежнее время, сношениях между Турцией и Румынией подобное влияние, в общем, вполне понятно. Но что представляет собой этот процесс при ближайшем рассмотрении? Согласно теории подражания и распространения от одного служащего образцом индивидуума, какой-нибудь влиятельный румын должен был бы усвоить себе эту особенность турецкого языка и затем найти себе многочисленных подражателей среди своих соотечествен­ников: таким образом, особенность эта стала бы общим достоянием. Если даже сделать уступку и согласиться с тем, что образцом в этом случае может служить не один инди­видуум, а несколько, теория подражания все-таки осталась бы еще в силе. Но увеличение числа индивидуумов не делает ее более вероятной и убедительной. Выводы из основанных на фактах наблюдений над сношениями двух чуждых друг другу по языку народов противоречат обеим гипотезам. Первое, что мы наблюдаем, – это тот факт, что большее или меньшее число индивидуумов усваивает оба языка. Такие владеющие двумя языками индивидуумы или вносят в родной язык слова, заимствованные из чужого языка, или же смешивают формы речи склонений и спряжений. Так, выходцы из Пфальца в Пенсильвании снабжают в простонародном диалекте англий­ские слова немецкими формами склонения и спряжения; таким же путем впервые турецкая гармония гласных перешла в румынский язык, несомненно, через посредство румын, вла­девших обоими языками. Если мы назовем этот процесс подражанием, то придется сказать, что говорящий подражает в этом случае самому себе. Но так как ясно, что подобное перенесение форм из одного языка в другой совершается бессознательно, то весь этот процесс вообще не имеет ничего общего с подражанием; суть дела здесь, как и во многих других явлениях языка, в одном из тех процессов психофизической ассимиляции, которые проявляются на всех ступенях душев­ного развития.

Итак, подражание является лишь сопровождающим фактором при взаимодействиях в человеческом обществе, иногда же, как в последнем примере, оно бывает, в сущности, лишь неточным, заимствованным из вульгарной психологии описа­нием ассоциативного процесса, отличного от подражания в собственном смысле слова. Наконец, в многочисленных слу­чаях перехода звуков и изменения значения слов подражание не заслуживает внимания даже в этом переносном смысле слова. Это бывает во всех тех случаях, когда члены одной и той же языковой общины подвергаются приблизительно оди­наковым природным и культурным влияниям. Я оставляю здесь в стороне столь спорные влияния природы. Но те переходы звуков, которые можно, подобно словесным ассимиляциям и диссимиляциям с относящейся к ним гармонией гласных, свести к вполне определенным психофизическим влияниям, являются по большей части в конечном счете продуктами общения, следовательно, и взаимодействия индивидуумов, и нет нужды в этом случае предполагать подражание как пер­вичную причину... Если теория подражания с приданным ей уважаемыми авторитетами языковедения индивидуалистичес­ким оттенком в каждом отдельном случае вновь приводит к теории изобретения, то она вряд ли сможет уберечься и от дальнейшего вывода, что и язык вообще (представляющий собой не что иное, как общую сумму продуктов индивидуального творчества) является, в конце концов, продуктом про­извольного изобретения. Таким образом, мы благополучно вновь приходим к уединенно живущему естественному человеку, который прежде всего изобрел язык, затем вместе с подобными себе основал государство и затем, чтобы положить конец разрастающимся как сорная трава предрассудкам, ввел религиозный культ.







© 2023 :: MyLektsii.ru :: Мои Лекции
Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.
Копирование текстов разрешено только с указанием индексируемой ссылки на источник.