Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ВВЕДЕНИЕ 4 страница




— Ты хочешь знать, что я сделал с тобой в первый день, когда мы встретились? Я «увидел тебя», и я «видел», что ты думаешь, что ты лжешь мне. Но ты не лгал, но на самом деле лгал.

Я сказал ему, что его объяснения поставили меня в еще большее замешательство. Он сказал, что в этом и есть причина того, что он не хочет объяснять своих поступков, и что в объяснении их нет необходимости. Он сказал, что единственная вещь, которая идет в счет, это действия, действия вместо думания.

Он вытащил соломенную циновку и улегся, подперев голову узлом. Он устроился поудобнее, а затем сказал мне, что есть еще одна вещь, которую я должен выполнить, если я действительно хочу изучать растения.

— Что было неправильно в тебе, когда я «увидел» тебя и что неправильно в тебе сейчас, так это то, что ты не любишь принимать ответственности за то, что ты делаешь, — сказал он медленно, как бы давая мне время понять, что он говорит. — когда ты говорил мне все это в автобусной станции, ты сознавал, что все это ложь. Почему ты лгал?

Я объяснил, что моей задачей было найти «ключевого информатора» для своей работы.

Дон Хуан улыбнулся и начал мурлыкать мексиканскую мелодию.

— Когда человек решает что-либо делать, он должен идти до конца, — сказал он. — но он должен принимать ответственность за то, что он делает. Вне зависимости от того, что именно он делает, он должен прежде всего знать, почему он это делает, и затем он должен выполнять свои действия, не имея уже никаких сомнения или сожалений о них.

Он посмотрел на меня внимательно. Я не знал, что сказать. Наконец я выразил мнение, почти как протест.

— Но это невозможно, — сказал я.

Он спросил меня, почему, и я сказал, что, может быть, было бы идеальным, чтобы все думали так, как совпадало бы с тем, что они делают. На практике, однако, нет никакого способа избежать сомнений и сожалений.

— Конечно же, есть способ, — ответил он с убеждением.

— Смотри на меня, — сказал он. — у меня нет сомнений или сожалений. Все, что я делаю, является моим решением и моей ответственностью. Простейшая вещь, которую я делаю, взять тебя на прогулку в пустыню, например, очень просто может быть моей смертью. Смерть преследует меня, поэтому у меня нет места для сомнений или сожалений. Если я должен умереть в результате того, что я возьму тебя на прогулку, значит я должен умереть.

Ты, с другой стороны, чувствуешь, что ты бессмертен. А решения бессмертного человека могут быть изменены, или о них можно сожалеть или подвергать их сомнению. Время имеется только для того, чтобы делать решения.

Я искренне возражал, что по-моему мнению, это не реальный мир, поскольку он спорным образом создан на идеальной форме поведения, и на том, что есть еще какой-то путь для того, чтобы куда-то идти.



Я рассказал ему историю о своем отце, который обычно читал мне бесконечные лекции о чудесах здорового ума в здоровом теле и о том, как молодые люди должны закалять свои тела трудностями и атлетическими соревнованиями. Он был молодым человеком. Когда мне было 8 лет, ему всего только 27. В летнее время, как правило, он возвращался из города, где преподавал в школе, на ферму моего деда, где я жил, чтобы провести со мной по крайней мере месяц. Для меня это был адский месяц. Я рассказал дону Хуану, например, о поведении моего отца, которое, как я думал, очень подходит к настоящей ситуации.

Почти сразу по прибытии на ферму мой отец настаивал на том, чтобы я совершил с ним длинную прогулку так, чтобы мы могли с ним обо всем поговорить. И во время нашего разговора он составлял планы о том, как мы будем ходить купаться каждый день в 6 часов утра. Ночью он ставил будильник на пол шестого, чтобы иметь достаточно времени, потому что ровно в шесть мы должны быть уже в воде. А когда звонок начинал звенеть утром, он выскакивал из постели, надевал очки и подходил к окну, чтобы посмотреть наружу.

Я даже запомнил следующий монолог:

— М-м-м... Немножко облачно сегодня. Послушай, я сейчас прилягу всего минуток на пять, оъкей? Не больше, чем на пять! Я просто собираюсь распрямить свои мышцы и полностью проснуться.

И он всегда без исключения спал после этого до десяти, а иногда и до полудня.

Я рассказал дону Хуану, что меня раздражало его нежелание отказаться от явно надуманных решений. Он повторял этот ритуал каждое утро, пока я, наконец, не оскорбил его чувства, отказавшись заводить будильник.



— Это не были надуманные решения, — сказал дон Хуан, явно принимая сторону моего отца. — он просто не знал, как встать из постели, вот и все.

— Во всяком случае, — сказал я. — я всегда с сожалением отношусь к нереальным решениям.

— Какое же решение будет тогда реальным? — спросил дон Хуан с улыбкой.

— Если бы мой отец сказал себе, что он не может идти плавать в шесть утра, а может, возможно, и в три пополудни.

— Твое решение ранит его душу, — сказал дон Хуан с оттенком большой серьезности.

Я подумал, что уловил нотку печали в его голосе. Некоторое время мы молчали. Моя задиристость испарилась, я думал о своем отце.

— Разве ты не видишь, — сказал дон Хуан, — он не хотел плавать в три часа пополудни.

Его слова заставили меня подпрыгнуть.

Я сказал ему, что мой отец был слаб, и таким же был его мир идеальных поступков, которые он никогда не совершал. Я почти кричал.

Дон Хуан не сказал ни слова. Он медленно в каком-то ритме качал головой. Я чувствовал ужасную печаль. Когда я думал о своем отце, меня всегда охватывало такое всепоглощающее чувство.

— Ты думаешь, что ты был сильнее, не так ли? — спросил он меня как бы невзначай. Я сказал, что да, и начал рассказывать ему обо всей эмоциональной путанице, которую мой отец вносил в меня, но он меня прервал.

— Он был злой с тобой? — спросил он.

— Нет.

— Он был мелочен с тобой?

— Нет.

— Делал ли он для тебя все, что мог?

— Да.

— Тогда что же в нем неправильно?

Опять я начал кричать, что он был слабый, но спохватился и понизил голос. Я чувствовал себя несколько в странном положении, что дон Хуан меня допрашивает.

— Для чего ты все это делаешь? — спросил я. — ведь предполагалось, что мы будем говорить о растениях? — я чувствовал себя раздраженным и подавленным более, чем когда-либо. Я сказал ему, что ему нет дела, что у него нет даже малейшего права судить о моем поведении. И он разразился животным смехом.

— Когда ты сердишься, ты всегда чувствуешь себя правым? — сказал он и мигнул, как птица.

Он был прав. У меня была тенденция к тому, чтобы чувствовать себя оправданным в том, что я сержусь.

— Давай не будем говорить о моем отце, — сказал я, борясь за хорошее настроение. — давай будем говорить о растениях.

— Нет, давай поговорим о твоем отце, — настаивал он. — это то самое место, с которого следует начать сегодня. Если ты думаешь, что ты был настолько сильнее, чем он, почему ты не ходил плавать в шесть часов утра вместо него?

Я сказал ему, что я не мог поверить в то, что он серьезно просит меня об этом. Я всегда считал, что плавание в шесть часов утра — это дело моего отца, а не мое.

— Это было также и твоим делом с того момента, как ты принял его идею, — бросил в меня дон Хуан.

Я сказал, что я никогда не принимал ее, что я всегда знал, что мой отец неискренен сам с собой. Дон Хуан поинтересовался, как само собой разумеющимся, почему я не высказал своего мнения в тот раз.

— Ты же не говорил своему отцу подобных вещей, — сказал я, как слабое объяснение.

— Почему же нет?

— В моем доме так не делалось, вот и все.

— Ты делал в своем доме еще худшие вещи, — заявил он, как судья со своего кресла. — единственная вещь, которую ты никогда не делал — это почтить свой дух.

В его словах была такая разрушительная сила, что слова его вызывали у меня в уме отклик. Он разрушил все мои защиты, я не мог с ним спорить. Я нашел спасение в записывании своих заметок.

Я попытался выставить последние слабые объяснения и сказал, что всю мою жизнь мне встречались люди такого же сорта, как мой отец, которые так же, как мой отец, вовлекали меня в свои схемы, и, как правило, я всегда оставался болтаться ни при чем.

— Ты жалуешься, — сказал он мягко. — ты жаловался всю свою жизнь, потому что ты не принимаешь ответственности за свои решения. Если бы ты принял ответственность в отношении идеи твоего отца в том, чтобы плавать в шесть часов утра, то ты бы плавал сам, если нужно. Или же бы ты послал его к черту в первый же раз после того, как ты узнал его уловки. Но ты не сказал ничего, поэтому ты был такой же слабый, как твой отец.

— Принимать ответственность за свои решения означает, что человек готов умереть за них.

— Подожди, подожди, — сказал я, — тут ты все переворачиваешь.

Он не дал мне закончить. Я собирался сказать ему, что своего отца я взял просто как пример нереального способа действовать, и что никто в здравом уме не захочет умирать за такую идиотскую вещь.

— Не имеет никакого значения, что это за решение, — сказал он. — ничто не может быть более или менее серьезным, чем что-либо другое. Разве ты не видишь? В том мире, где смерть-охотник, нет маленьких или больших решений. Есть только те решения, которые мы делаем перед лицом нашей неминуемой смерти.

Я ничего не мог сказать. Прошел, может быть, час. Дон Хуан был совершенно неподвижен на своей циновке, хотя он не спал.

— Почему ты рассказал мне все это, дон Хуан? — спросил я. — почему ты все это делаешь со мной?

— Ты пришел ко мне, — сказал он. — нет, это было не так, ты был приведен ко мне, и я сделал с тобой свой уговор.

— Что ты говоришь?

— Ты мог иметь свой уговор с твоим отцом, плавая вместе с ним, но ты это не сделал, может быть потому, что ты был слишком молод. Я жил дольше тебя. На мне ничего не висит. В моей жизни нет спешки, и поэтому я могу должным образом делать с тобой уговор.

После обеда мы отправились на прогулку. Я легко выдерживал его шаг и опять восхищался его поразительной физической выносливостью. Он шагал так легко и такими уверенными шагами, что рядом с ним я был похож на ребенка. Мы пошли в восточном направлении. Я заметил тогда, что он не любит разговаривать, пока идет. Если я заговаривал с ним, то он должен был остановиться для того, чтобы мне ответить. Через пару часов мы пришли к холму. Он сел и сделал мне знак, чтобы я сел рядом с ним. Он заявил насмешливодраматическим тоном, что собирается рассказать мне сказку.

Он сказал, что давным-давно жил-был молодой человек, по происхождению индеец, который жил среди белых людей в городе. У него не было ни дома, ни родственников, ни друзей. Он пришел в город искать свое счастье, а нашел только нищету и боль. Время от времени он получал несколько центов, работая, как мул, которых едва хватало на кусок хлеба. Все остальное время он вынужден был выпрашивать или воровать пищу.

Дон Хуан сказал, что однажды молодой человек пошел на базар. Он ходил взад и вперед по улице очарованный. Его были тут собраны. Он был так захвачен этим, что не смотрел, куда идет, и кончил тем, что, споткнувшись, через корзины упал на какого-то старика.

Старик нес четыре огромных кувшина, сделанных из тыквы и только что присел, чтобы отдохнуть и поесть. Дон Хуан улыбнулся знающе и сказал, что старик нашел крайне странным тот факт, что молодой человек налетел на него. Он не рассердился, что его потревожили, но поразился тому, почему именно этот молодой человек упал ему на голову. Молодой человек, напротив, был рассержен и сказал ему, чтобы он убирался с дороги. Ему совершенно не было дела до глубоких причин их встречи. Он не заметил, что их пути фактически пересеклись.

Дон Хуан мимикой изобразил движения кого-то, кто старается поймать что-то укатывающееся прочь. Он сказал, что кувшины старика упали и теперь катились вниз по улице. Когда молодой человек увидел кувшины, он подумал, что нашел себе пищу на этот день.

Он помог старику, настоял на том, чтобы помочь ему нести тяжелые кувшины. Старик сказал ему, что он собирается домой в горы, но молодой человек настаивал на том, чтобы идти вместе с ним, по крайней мере, часть пути.

Старик пошел по дороге к горам, и, пока они шли, он дал молодому человеку немного пищи из той, которую он купил на базаре. Молодой человек досыта наелся и, когда он был удовлетворен полностью, то стал замечать, какие тяжелые кувшины и покрепче обхватил их.

Дон Хуан открыл свои глаза и улыбнулся с дьявольской гримасой, сказав затем, что молодой человек спросил: «что ты несешь в этих кувшинах?» Старик не ответил, но сказал ему, что он собирается показать ему компаньона или друга, который сможет развеять его печали и дать ему совет и мудрость относительно жизни в мире.

Дон Хуан сделал величественное движение обеими руками и сказал, что старик подозвал прекраснейшего оленя, какого когда-либо видел молодой человек. Олень был такой ручной, что он подошел к нему и ходил вокруг него. Он переливался и сиял. Молодой человек был очарован и сразу же понял, что это был «олень-дух». Старик сказал ему тогда, что если он хочет иметь этого друга и его мудрость, то все, что он для этого должен сделать, так это отдать кувшины.

Гримаса дона Хуана изобразила амбицию. Он сказал, что мелочные желания молодого человека были возбуждены при такой просьбе. Глаза дона Хуана стали маленькими и дьявольскими, когда он произносил вопрос молодого человека: «что у тебя там в этих четырех огромных кувшинах?»

Дон Хуан сказал, что старик очень искренне ответил, что он несет пищу и воду. Он перестал рассказывать сказку и прошелся пару раз по кругу. Я не знал, что он делает, очевидно, это была часть сказки. Кружение на месте, видимо, изображало размышления молодого человека.

Дон Хуан сказал, что, конечно же, молодой человек не поверил ни единому слову. Он посчитал, что если старик, который был, очевидно, волшебником, хочет дать «оленя-духа» за свои кувшины, то кувшины должны быть наполнены совершенно невероятным могуществом.

Дон Хуан опять искривил свое лицо в дьявольскую гримасу, сказав, что молодой человек заявил о своем желании иметь кувшины. Тут последовала долгая пауза, которая, казалось, означала конец сказки. Дон Хуан оставался спокойным, однако, я был уверен, что он хочет, чтобы я спросил о ней, что я и сделал. «что случилось с молодым человеком?» — Глаза были дикими при виде всех тех хороших вещей, которые...

Последовала еще одна длинная пауза. Я засмеялся. Я подумал, что это была настоящая «индейская сказка».

Глаза дона Хуана сияли, когда он улыбался мне. Его вид был сама невинность. Он начал смеяться тихими раскатами и спросил меня:

— Разве ты не хочешь узнать, что было в кувшинах?

— Конечно, хочу знать. Я думал, что это уже конец сказки.

— О, нет, — сказал он с предательским светом в глазах. — Молодой человек взял свои кувшины и, убежав в укромное место, открыл их.

— Что же он нашел? — спросил я.

Дон Хуан посмотрел на меня, и я почувствовал, что он осознает мою умственную гимнастику. Он покачал головой и усмехнулся.

— Ну, — спросил я, — кувшины были пустыми?

— Там была только пища и вода внутри кувшинов, — сказал он. — и молодой человек в порыве гнева разбил их о камни.

Я сказал, что его реакция была вполне естественна. Любой на его месте сделал бы то же самое.

Дон Хуан сказал, то молодой человек был дурак, который не знал, что он ищет. Он не знал, каким бывает «могущество», поэтому он не мог сказать, нашел он его или нет. Он не принял ответственности за свои решения и поэтому был рассержен своим промахом. Он ожидал что-то получить, но вместо этого не получил ничего. Дон Хуан предположил, что, если бы я был этим молодым человеком, и если бы я следовал своим склонностям, то у меня бы тоже кончилось злостью и сожалением, и я бы без сомнения провел остаток своей жизни, жалея о самом себе и о том, что я потерял.

Затем он объяснил поведение старика. Он умно накормил молодого человека, чтобы дать ему «смелость удовлетворенного живота». Таким образом, молодой человек, найдя в кувшинах только пищу, разбил их в порыве гнева.

— Если бы он осознал свое решение и брал на себя ответственность занего, — сказал дон Хуан, — то он бы взял пищу и был бы ею более, чем удовлетворен. А, может быть, он смог бы даже понять, что пища тоже была могуществом.

 

6. СТАНОВЛЕНИЕ ОХОТНИКОМ

 

Пятница, 23 июня 1961 года.

Как только я уселся, я забросал дона Хуана вопросами. Он не ответил мне и сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы меня унять. Он, казалось, был в серьезном настроении.

— Я думаю, что ты совсем не изменился за все то время, пока ты пытался научиться чему-нибудь о растениях, — сказал он с укором.

Он начал громким голосом перечислять все те изменения личности, которые он мне рекомендовал предпринять. Я сказал, что я все это очень серьезно рассмотрел и нашел, что я, пожалуй, не смогу их выполнить, потому что каждое из них идет вразрез с моими убеждениями. Он заметил, что просто рассматривать их недостаточно, и то, что он мне сказал, было сказано не для забавы. Я стал опять настаивать, что, хотя я и мало сделал в смысле приспособления моей личной жизни к его идеям, но я действительно хотел научиться использованию растений.

После долгого неловкого молчания я смело спросил его:

— Будешь ли ты учить меня о пейоте, дон Хуан?

Он сказал, что одного моего намерения недостаточно и что узнать что-либо о пейоте, он назвал его «мескалито», в первый раз — дело серьезное. Казалось, сказать было больше нечего.

Однако, в начале вечера он устроил для меня испытание. Он поставил передо мной проблему, не дав никаких ключей к ее решению: найти благоприятное место или пятно на участке прямо перед его дверью, где мы обычно сидели и разговаривали. Пятно, где я мог бы всегда себя чувствовать счастливым и полным энергии. В течение ночи, пока я пытался найти «пятно», катаясь по земле, я дважды заметил перемену окраски однообразно темного грязного поля на указанном участке.

Проблема меня утомила, и я заснул на том месте, где я заметил перемену в окраске. Утром дон Хуан разбудил меня и заявил, что мой опыт был очень удачным. Я не только нашел благоприятное место, которое искал, но я также нашел противоположное ему — враждебное или отрицательное пятно и окраски, связанные с тем и другим.

Суббота, 24 июня 1961 года.

Ранним утром мы отправились в пустынный чапараль. Пока мы шли, дон Хуан объяснил мне, что нахождение «благоприятного» или «враждебного» пятна было очень важной потребностью человека, находящегося в диком месте. Я хотел перевести разговор на тему о пейоте, но он просто отказался разговаривать об этом. Он предупредил меня, что об этом не должно и упоминаться до тех пор, пока он сам не поднимет эту тему.

Мы уселись отдохнуть в тени высоких кустов в районе, поросшем густой растительностью. Пустынный чапараль вокруг нас еще не совсем высох. Это был теплый день, и мухи совсем замучили меня в то время, как они, казалось, совсем не беспокоили дона Хуана. Я думал, что он, может быть, просто игнорирует их, но потом я заметил, что они совершенно не садятся на его лицо.

— Иногда бывает необходимо найти благоприятное место быстро на открытой местности, — продолжал дон Хуан. — или, может быть, необходимо быстро определить, не является ли плохим то место, куда как раз собираешься сесть. Однажды мы сели отдохнуть около холма, и ты стал очень сердитым и беспокойным. Это место было враждебным тебе. Малышка ворона дала тебе предупреждение — помнишь?

Я вспомнил, что он предупреждал меня избегать этого места в будущем. Я вспомнил также, что рассердился из-за того, что он не давал мне смеяться.

— Я думал, что ворона, которая пролетела над головой, была знаком для меня одного, — сказал он. — я бы никак не заподозрил, чтобы вороны были дружественными по отношению к тебе тоже.

— О чем ты говоришь?

— Ворона была знаком, — сказал он. — если бы ты знал о воронах, то ты бы избегал этого места, как чумы. Однако вороны не всегда бывают под рукой, чтобы дать предупреждение, и ты должен сам научиться находить подходящее место для ночлега или отдыха.

После долгой паузы дон Хуан внезапно повернулся ко мне и сказал, что для того, чтобы найти подходящее место для отдыха, все, что мне нужно сделать, так это скосить глаза. Он понимающе взглянул на меня и конфиденциальным тоном сказал, что я сделал, должно быть, именно это, когда катался по его двору, и таким образом смог найти два пятна и их окраски. Он дал мне понять, что его поразило мое достижение.

— Я в самом деле не знаю, что я сделал, — сказал я.

— Ты скосил свои глаза, — сказал он с ударением. — это и есть техника. Ты, должно быть, сделал это, хотя и не помнишь.

Дон Хуан затем описал технику, совершенное владение которой, как он сказал, потребует годы практики и которая состояла в том, чтобы постепенно заставлять глаза видеть раздельно одно и то же изображение. Отсутствие совпадения изображений вызывало двойное восприятие мира. Это двойное восприятие, согласно дону Хуану, давало возможность судить об изменениях в окружающем, которые глаза обычно не способны воспринять.

Дон Хуан стал подбивать меня попробовать это. Он заверил меня, что для зрения это не вредно. Он сказал, что я должен начать с того, чтобы смотреть короткими взглядами, почти уголками глаз. Он указал на большой куст и показал мне, как. У меня было очень странное ощущение, когда я видел, как глаза дона Хуана бросали на куст невероятно быстрые взгляды. Его глаза напомнили мне тех непоседливых зверьков, которые не могут смотреть прямо. Мы прошли, наверное, час, в то время, как я старался не фокусировать свой взгляд ни на чем. Затем дон Хуан попросил меня начать разделять изображения, воспринимаемые каждым из моих глаз. Еще через час или около того у меня ужасно заболела голова, и я вынужден был остановиться.

— Ты думаешь, что ты сам сможешь найти для нас подходящее место отдохнуть? — спросил он меня. У меня не было никакого представления о том, что скрывается под критерием «подходящее место». Он терпеливо объяснил, что смотрение короткими взглядами позволяет глазам поймать необычные виды.

— Как это? — спросил я.

— Это не виды на самом деле, — сказал он. — это больше похоже на чувство. Если ты посмотришь на куст или дерево, или камень, где ты собираешься отдохнуть, то твои глаза могут дать тебе почувствовать, является ли это место лучшим местом для отдыха.

Я опять стал упрашивать его описать на что похожи эти чувства. Но он то ли просто не мог их описать, то ли просто не хотел этого делать. Он сказал, что я должен попрактиковаться в выборе места и затем он мне скажет, подействовали мои глаза или нет.

Один раз я уловил вид того, что, как мне показалось, было галькой, отражавшей свет. Я не мог увидеть этого света, если бы я сфокусировал мои глаза на ней, но если я охватывал участок быстрыми взглядами, то я мог уловить какого-то рода слабый отблеск. Я указал это место дону Хуану. Оно находилось на середине открытой незатененной площадки, лишенной густых кустов. Он громко расхохотался и затем спросил меня, почему я выбрал именно это место. Я объяснил, что увидел отблеск.

— Мне нет дела до того, что ты видел, — сказал он. — ты можешь увидеть слона. Что ты почувствовал, вот что важно.

Я не чувствовал ничего совсем. Он бросил на меня загадочный взгляд и сказал, что он хотел бы составить мне компанию и сесть отдохнуть вместе со мной там. Но он собирается сесть где-нибудь еще, пока я буду испытывать свой выбор.

Я сел, а он смотрел на меня с любопытством с расстояния 10-15 метров. Через несколько минут он начал громко смеяться. Каким-то образом его смех нервировал меня. Он выводил меня из себя. Я почувствовал, что он насмехается надо мной и рассердился. Я начал сам у себя спрашивать мотивировки к тому, чтобы находиться здесь. Что-то было явно неладным в том, как протекали наши взаимоотношения с доном Хуаном. Я почувствовал, что я просто пешка в его когтях. Внезапно дон Хуан бросился ко мне со всей быстротой и потащил меня за руку волоком 3-4 метра. Он помог мне подняться и вытер пот со лба. Тут я заметил, что он выдохся до последнего предела. Он похлопал меня по спине, и сказал, что я выбрал неправильное место, и ему пришлось спасать меня действительно срочно, потому что он увидел, что место, где я сидел, готово было уже захватить все мои чувства. Я засмеялся. Картина того, как дон Хуан бросился на меня, была очень забавной. Он действительно бежал, как юноша. Его ноги двигались так, как если бы он захватывал мягкую красноватую землю пустыни для того, чтобы катапультироваться через меня. То я видел, что он надо мной смеется, а то через секунду он уже тащил меня за руку.

Через некоторое время он стал уговаривать меня продолжить поиски подходящего для отдыха места. Мы продолжали идти, но я не замечал и не «чувствовал» совершенно ничего. Может быть, если бы я был более расслаблен, то я бы заметил или почувствовал что-нибудь, однако, я перестал сердиться на него. Наконец, он указал на какие-то камни, и мы остановились.

— Не разочаровывайся, — сказал дон Хуан. — нужно долгое время, чтобы правильно натренировать глаза.

Я ничего не сказал. Я не собирался разочаровываться из-за чего-то, чего я совсем не понимал. Однако, я был вынужден признать, что уже трижды, с тех пор как я начал навещать дона Хуана, я становился очень сердит и бывал разъярен до такой степени, что чуть ли не заболевал, сидя на тех местах, которые он называл плохими.

— Трюк состоит в том, чтобы чувствовать глазами, — сказал он. — сейчас твоя проблема в том, что не знаешь, что чувствовать. Однако же это придет к тебе с практикой.

— Может быть, ты скажешь мне, дон Хуан, что я должен чувствовать?

— Это невозможно.

— Почему?

— Никто не может тебе сказать, что ты будешь ощущать. Это не тепло и не свет, и не сияние, и не окраска. Это что-то еще.

— Можешь ты описать это?

— Нет. Все, что я могу сделать, так это дать тебе технику. Как только ты научишься разделять изображения и видеть все вдвойне, ты должен фокусировать свое внимание на участке между этими двумя изображениями. Любое изменение, стоящее внимания, будет происходить именно там, в этом районе.

— Какого рода эти изменения?

— Это неважно. Важно чувство, которое ты будешь получать. Все люди различны. Ты видел отблеск сегодня, но это ничего не значит, потому что отсутствовало чувство. Я не могу тебе рассказать, как чувствовать, ты должен научиться этому сам.

В течение некоторого времени мы отдыхали в молчании. Дон Хуан закрыл свое лицо шляпой и оставался неподвижным, как если бы спал. Я ушел в записывание своих заметок, пока он не сделал внезапного движения, которое заставило меня подскочить. Он резко сел и посмотрел на меня, делая гримасу.

— У тебя есть склонность к охоте, — сказал он. — именно этому ты должен учиться охоте. Ты больше не будешь говорить о растениях.

Он выставил на секунду вперед свою челюсть, затем хитро добавил:

— Во всяком случае, я не думаю, что нам придется это когда-либо делать. Не так ли? — и засмеялся.

Остаток дня мы провели, бродя в разных направлениях, в то время, как он давал мне невероятно детальные объяснения о гремучих змеях. То, как они гнездятся, то, как они двигаются, их сезонное поведение, их уловки и их привычки. Затем он продолжал разрабатывать каждый из пунктов, которые заметил и, наконец, он поймал и убил большую змею. Он отрезал ей голову, вычистил внутренности, ободрал, а мясо пожарил. В его движениях была такая грация и ловкость, что чистым удовольствием было просто находиться рядом с ним. Я слушал его и следил за ним очарованно. Концентрация внимания у меня была настолько полной, что весь остальной мир практически исчез.

Есть змею было грубым возвращением в мир обычных дел. Я почувствовал тошноту, как только начал жевать кусочек змеиного мяса. Это было ложное отвращение, поскольку мясо было прекрасно. Но мой желудок, казалось, был независимой единицей. Я едва смог проглотить кусочек. Я думал, что у дона Хуана будет сердечный приступ из-за того, как он смеется.

После этого мы уселись для ленивого отдыха в тени скал. Я начал работать над своими заметками, и их объем заставил меня понять, что он дал мне поразительно большое количество информации о гремучих змеях.

— Твой охотничий дух вернулся к тебе, — сказал дон Хуан с серьезным видом. — теперь ты попался.

— Прошу прощения?

Я хотел, чтобы он уточнил свое заявление относительно того, что я попался, но он только смеялся и повторял его.

— Как я попался? — настаивал я.

— Охотники всегда будут охотиться, — сказал он. — я сам охотник.

— Ты хочешь сказать, что охотишься для того, чтобы жить.

— Я охочусь для того, чтобы жить. Я могу жить повсюду на земле.

Он указал рукой на все окружение.

— Быть охотником значит, что ты много знаешь. Это значит, что ты можешь видеть мир по-разному. Для того, чтобы быть охотником, нужно быть в совершенном равновесии со всем остальным. Иначе охота превратится в бессмысленное повседневное занятие. Например, сегодня мы поймали змейку. Я вынужден был извиниться перед ней за то, что прервал ее жизнь так внезапно и так окончательно. Я сделал то, что я сделал, зная, что моя собственная жизнь так же будет оборвана однажды тем же самым образом — внезапно и окончательно. Так что в целом мы и змеи на одной ступеньке. Одна из них накормила нас сегодня.

— Я никогда не понимал такого равновесия, когда я охотился, — сказал я.

— Это неправда, ты не просто убивал животных. Ты и твоя семья ели дичь.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.018 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал