Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ 8 страница




— Потребуется несколько дней для подготовки, — произнес Кристиан. — И Джефферсон должен быть поставлен в известность.

— Кто‑нибудь еще?

— Может быть, еще шесть человек из моего особого подразделения, — ответил Кристиан. Они должны быть в курсе, что Ябрил находится в Белом доме, но им необязательно знать, что ты с ним разговариваешь. Они могут догадываться, но знать не будут.

— Если это необходимо, я могу поехать туда, где ты его держишь.

— Это исключено, — отрезал Кристиан. — Лучшее место — Белый дом. Встречу надо устроить после полуночи. Я предлагаю час ночи.

— Договорились, — сказал Кеннеди. — Послезавтра ночью.

— Хорошо, — ответил Кристиан, — я только должен подписать кое‑какие бумаги, которые будут туманно составлены, но если что‑нибудь пойдет не так, они меня защитят.

Кеннеди вздохнул как бы с облегчением, а потом резко сказал:

— Он не супермен, не беспокойся. Я должен иметь возможность свободно разговаривать с ним и хочу, чтобы он отвечал ясно и по собственной воле. Я не желаю, чтобы его накачивали наркотическими средствами или как‑то принуждали. Я хочу понять ход его мысли и, может быть, тогда я не буду так ненавидеть его. Мне необходимо выяснить, что в действительности ощущают такие люди, как он.

— Я должен присутствовать при этой встрече, — с некоторой неловкостью произнес Кристиан. Я несу ответственность.

— А может ты и Джефферсон будете за дверью? — предложил Кеннеди.

Кристиан пришел в смятение от этого вопроса, резко отодвинул хрупкую синюю кофейную чашечку и очень серьезно сказал:

— Пожалуйста, Фрэнсис, я не могу согласиться на это. Конечно, он будет безопасен, физически бессилен, и тем не менее, я должен быть между вами. Это тот случай, когда я обязан применить право вето, которое ты дал мне.

Он постарался скрыть свой страх перед тем, что может сделать Фрэнсис.

Они оба улыбнулись. Такова была часть их сделки, заключенной, когда Кристиан гарантировал безопасность президента. Она включала в себя уговор, что Кристиан, как глава Службы безопасности, может запретить любое появление президента на публике.

— Я никогда не злоупотреблял этим правом, — заметил Кристиан.

— Однако ты всегда энергично им пользовался, — сказал Кеннеди с гримасой. — Ладно, можешь находиться в комнате, но постарайся затеряться среди старинной мебели колониальных времен. А Джефферсон пусть стоит за дверью.

— Я все устрою, — заверил Кристиан. — Но, Фрэнсис, это тебе не поможет.

Кристиан Кли готовил Ябрила к встрече с президентом Кеннеди. Ябрила допрашивали уже множество раз, но он, улыбаясь, отказывался отвечать на какие бы то ни было вопросы. Он держался хладнокровно, самоуверенно и готов был разговаривать на общие темы — обсуждать политические проблемы, палестинский вопрос, который он называл израильским вопросом, но отказывался говорить о своем происхождении или о своих террористических операциях. Не желал говорить о своем партнере Ромео, о Терезе Кеннеди и ее убийстве, а также о своих отношениях с султаном Шерабена.



Тюрьма, где содержался Ябрил, представляла собой маленький госпиталь на десять коек, построенный ФБР для особо опасных преступников и ценных информаторов. Обслуживал этот госпиталь медицинский персонал Службы безопасности, а охраняли агенты особого подразделения Кристиана Кли. В США имелось пять таких тюремных госпиталей — в округе Колумбия, в Чикаго, в Лос‑Анджелесе, в Неваде и на Лонг‑Айленде.

Эти госпитали иногда использовались для медицинских экспериментов на добровольцах из числа заключенных. Госпиталь в округе Колумбия Кристиан Кли очистил, чтобы содержать здесь Ябрила в полной изоляции. Он также освободил госпиталь на Лонг‑Айленде для двух молодых ученых, заложивших атомную бомбу.

Ябрил помещался в палате, оборудованной так, чтобы исключить всякую попытку самоубийства насильственным образом или путем голодания. Там было оборудование, ограничивавшее его физические действия, и приборы для внутренних вливаний.

Каждый дюйм тела Ябрила, включая зубы, был просвечен рентгеном, и он постоянно содержался в специальной одежде, которая только отчасти позволяла ему двигать руками и ногами. Он мог читать и писать, передвигаться мелкими шажками, но был лишен возможности делать резкие движения. Кроме того, он находился под круглосуточным наблюдением с помощью двусторонних зеркал, которое вели агенты особого подразделения Кристиана Кли из Службы безопасности.



Покинув президента Кеннеди, Кристиан отправился к Ябрилу, зная, что предстоит нелегкий разговор. Он вошел в палату Ябрила в сопровождении двух агентов, уселся на один из комфортабельных диванов, а агенты проверили одежду, ограничивающую движения арестованного.

— При всей вашей власти, — презрительно заметил Ябрил, — вы очень осторожный человек.

— Я верю в осторожность, — серьезно сказал Кристиан. — Я как те инженеры, которые строят мосты и здания с таким расчетом, чтобы они выдерживали нагрузку в сто раз большую, чем необходимо. Вот так и я веду свои дела.

— Это не одно и тоже, — отозвался Ябрил. — Вы не можете предусмотреть ударов судьбы.

— Знаю, — согласился Кристиан. — Но осторожность помогает мне не волноваться и обеспечивает безопасность. Теперь о цели моего визита. Я приехал просить вас об одолжении.

Тут Ябрил расхохотался с искренней веселостью. Кристиан с улыбкой смотрел на него.

— Нет, серьезно. Речь идет об одолжении, и в вашей воле согласиться или отказаться. А теперь слушайте меня внимательно. С вами обращались хорошо, таково было мое распоряжение и таковы законы моей страны. Я знаю, что запугивать вас бесполезно, что у вас есть гордость, но я прошу вас о маленьком одолжении, которое ни в коей мере не скомпрометирует вас. В ответ я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы с вами не произошло никакого несчастного случая. Я знаю, вы продолжаете надеяться, что ваши товарищи из знаменитой Первой Сотни придумают что‑нибудь хитрое, чтобы мы были вынуждены освободить вас.

Худое смуглое лицо Ябрила утратило свою мрачность, и он произнес:

— Мы несколько раз пытались осуществить акцию против вашего президента Кеннеди. Задумывались очень сложные и хитрые операции. Все они самым таинственным образом проваливались еще до того, как мы могли проникнуть в вашу страну. Я лично расследовал причины провалов и ликвидации наших групп, и след всегда вел к вам. Так что я знаю, что мы с вами работаем по одной и той же линии. А теперь выкладывайте, что вы от меня хотите. Считайте, что я достаточно умен, чтобы внимательно отнестись к вашей просьбе.

Кристиан откинулся на спинку дивана. Какая‑то частица его мозга отметила, что поскольку Ябрил вышел на его след, он становится слишком опасен, чтобы оказаться на свободе. Было глупостью со стороны Ябрила так вот раскрыться. Пока что Кристиан Кли сосредоточился на своем конкретном деле.

— Президент Кеннеди очень сложный человек. Он старается разобраться в событиях и в людях. Он хочет увидеть вас, задать несколько вопросов и завязать с вами диалог, как человек с человеком. Президент должен понять, что толкнуло вас на убийство его дочери. Возможно, он желает избавиться от ощущения собственной вины. Все, о чем я прошу вас, это поговорить с ним и ответить на его вопросы. Пойдете на это?

Смирительная рубашка Ябрила не позволила поднять руки в знак отказа. Он был начисто лишен чувства страха, и тем не менее, перспектива встретиться с отцом девушки, которую он убил, вызвала в нем смятение, удивившее его самого. В конце концов, то был политический акт, и президент Соединенных Штатов должен понимать это лучше, чем кто‑либо другой. И все‑таки можно будет посмотреть в глаза самому могущественному человеку на земле и сказать ему: «Я убил вашу дочь. Я причинил вам боль, более мучительную, чем вы можете причинить мне со всеми вашими тысячами военных кораблей и десятками тысяч боевых самолетов».

— Хорошо, — согласился Ябрил, — я окажу вам эту маленькую услугу. Но вы не должны потом благодарить меня.

Кристиан Кли поднялся с дивана и похлопал Ябрила по плечу, в то время как тот презрительно отодвинулся от него.

— Это не имеет значения, — сказал Кристиан, — но я буду вам благодарен.

Через два дня, в час ночи президент Фрэнсис Кеннеди вошел в Желтую Овальную комнату и увидел Ябрила, сидевшего там в кресле около камина. Кристиан стоял у него за спиной.

На маленьком овальном столике, с инкрустацией звездно‑полосатого флага стоял серебряный поднос с маленькими сандвичами, серебряный кофейник, чашки и блюдца с золотым ободком. Джефферсон налил кофе в три чашки и отошел к двери, прикрыв ее своими могучими плечами. Кеннеди заметил, что Ябрил сидит в кресле неподвижно.

— Вы не давали ему успокоительного? — спросил Кеннеди.

— Нет, господин президент, — ответил Кристиан. — На нем смирительная рубашка и ограничители на ногах.

— Вы не можете сделать так, чтобы ему было удобнее?

— Нет, сэр, — сказал Кристиан.

— Мне очень жаль, — обратился Кеннеди непосредственно к Ябрилу, — но в этих делах мне не принадлежит последнее слово. Я не хочу вас долго задерживать, просто задам вам несколько вопросов.

Ябрил кивнул. Смирительная рубашка позволяла ему только слегка двигать рукой. Он взял сандвич, который оказался очень вкусным. Кроме того, это поддерживало в каком‑то смысле его гордость: враг может видеть, что он не совсем беспомощен. Разглядев лицо Кеннеди, Ябрил поразился тому, что перед ним сидел человек, которого он при других обстоятельствах инстинктивно уважал и которому бы до некоторой степени доверял. На его лице можно было различить и страдание, и сильную волю, подавляющую это страдание. Он увидел искренний интерес к своему стесненному положению. Но это был просто интерес одного человека к другому, без снисходительности и ложного сочувствия, и при этом лицо президента выражало суровость.

— Господин Кеннеди, — обратился Ябрил, может быть вежливее и почтительнее, чем ему хотелось бы, — прежде чем мы начнем разговор, ответьте мне на один вопрос. Вы действительно верите в то, что я несу ответственность за взрыв атомной бомбы в вашей стране?

— Нет, — сказал Кеннеди.

Кристиан почувствовал облегчение от того, что не сообщил ему никакой дополнительной информации.

— Благодарю вас, — произнес Ябрил. — Как можно думать, что я настолько глуп? И я буду отрицать это, если вы попробуете использовать такое обвинение в качестве оружия. Вы можете спрашивать меня обо всем, о чем захотите.

Кеннеди жестом показал Джефферсону, чтобы тот вышел из комнаты, и проследил за ним взглядом, а потом тихо обратился к Ябрилу. Кристиан склонил голову, словно не желая слушать, и он действительно не хотел ничего слушать.

— Мы знаем, — сказал Кеннеди, — что вы дирижировали всеми событиями: убийством Папы, мистификацией с арестом вашего сообщника, чтобы потом потребовать его освобождения, захватом самолета и убийством моей дочери, которое было запланировано с самого начала. Теперь мы знаем совершенно точно, но я хотел бы, чтобы вы подтвердили мне, что все так и есть. Между прочим, во всей цепи событий я вижу логику.

Ябрил посмотрел в лицо Кеннеди.

— Да, это правда. Но я поражен, что вы так быстро во всем разобрались. Я считал, что мой план достаточно хитроумный.

— Боюсь, — заметил Кеннеди, — что здесь нечем гордиться. Это означает, что, в принципе, я обладаю таким же умом, как ивы. Или, что не существует большой разницы в человеческих умах, когда дело касается хитрости.

— Возможно, — размышлял Ябрил, — план оказался чересчур сложным. Вы нарушили правила игры, хотя, конечно, это не шахматы и правила здесь не такие строгие. Предполагалось, что вы будете пешкой и ходить будете, как пешка.

Кеннеди присел и сделал глоток кофе. Кристиан видел, что он очень напряжен и, конечно, это не ускользнуло от глаз Ябрила. Последний гадал, каковы подлинные намерения президента. Было очевидно, что в поведении Кеннеди не скрывалась никакая угроза, не чувствовалось желание использовать власть для того, чтобы напугать или причинить вред.

— С того момента, как вы захватили самолет, — сказал Кеннеди, — я знал, что вы убьете мою дочь. Когда схватили вашего сообщника, я знал, что это часть вашего плана. Меня ничто не удивляло. Мои советники до самого конца не соглашались с моим пониманием вашего сценария. Занятно, что мое мышление в чем‑то сходно с вашим. И тем не менее, я не могу представить себя осуществляющим такую операцию. Я должен избежать следующего шага, поэтому и захотел поговорить с вами. Мне необходимо знать и предвидеть, чтобы защитить себя от самого себя.

На Ябрила произвели впечатление вежливость Кеннеди, уравновешенность его речи, его очевидное желание добиться правды.

— Какова была ваша цель во всем этом деле? На место Папы будет избран другой, смерть моей дочери не изменит международного соотношения сил. В чем состояла ваша выгода?

Вечный вопрос капитализма, подумал Ябрил, все сводится к выгоде. Он ощутил, как руки Кристиана на мгновение легли ему на плечи, и сказал:

— Америка — это колосс, которому государство Израиль обязано своим существованием, что удручает моих соотечественников. А ваша капиталистическая система подавляет бедняков во всем мире и даже в вашей стране. Необходимо переломить их страх перед вашей мощью. Папа является частью этой власти, католическая церковь в течение многих веков запугивала бедняков во всем мире адом и небесами. Этот позор продолжается две тысячи лет. Решение об убийстве Папы несло с собой нечто большее, чем политическое удовлетворение. — Кристиан отошел от кресла Ябрила, но все еще оставался настороже, готовый в любую минуту вмешаться. Он приоткрыл дверь, чтобы шепнуть что‑то Джефферсону. Ябрил молча наблюдал за ним, потом продолжил:

— К сожалению, все мои действия против вас провалились. Я тщательно разработал две операции, но обе потерпели неудачу. Вы можете когда‑нибудь расспросить господина Кли о деталях, они, вероятно, удивят вас. Генеральный прокурор разрушал мои операции с жестокостью, вызывавшей у меня восхищение. А с другой стороны, у него так много людей, так много техники, что я оказался бессилен. Но ваша неуязвимость предопределила гибель вашей дочери. Я знал, как это должно поразить вас. Я говорю откровенно, поскольку вы этого хотели.

Кристиан вернулся, чтобы занять свою позицию позади кресла Ябрила и при этом старался избежать взгляда Кеннеди. Ябрил ощущал странный прилив страха, но продолжал говорить:

— Судите сами, — он попытался поднять руки в патетическом порыве, — если я захватываю самолет, я чудовище. Если же израильтяне бомбят беззащитный арабский город и убивают сотни людей, то это они борются за свободу, более того, это они мстят за знаменитое массовое истребление евреев, к которому арабы не имеют никакого отношения. Каков же может быть ваш выбор? Мы не обладаем военной мощью, у нас нет такой техники. Кто в данной ситуации герои? В обоих случаях гибнут невинные люди. Где справедливость? Израиль создан иностранными державами, и мой народ изгнан в пустыню. Мы стали новыми бездомными, новыми евреями, вот в чем ирония. И мир ожидает, что мы не будем бороться? К чему мы можем прибегнуть, кроме террора? К чему прибегали евреи, когда они боролись с англичанами за создание своего государства? Мы в те времена от евреев узнали все о терроре. А теперь эти террористы, эти насильники, объявлены героями. Один из них даже стал премьер‑министром Израиля, и его принимают главы государств, словно они не чуют запах крови, исходящий от его рук. Чем я ужаснее?

Ябрил замолчал и попытался встать, но Кристиан толкнул его обратно в кресло. Кеннеди жестом пригласил Ябрила продолжать.

— Вы спрашиваете, что он совершил. С одной стороны, я потерпел поражение и доказательство тому то, что я здесь в заключении. Но какой удар я нанес по вашему авторитету во всем мире! Америка после этого уже не будет корчить из себя великую державу. Все могло для меня кончиться лучше, но и это еще не полный провал. Я показал всему миру, какой на самом деле жестокой является ваша так называемая гуманная демократия. Вы разрушили огромный город, вы безжалостно подчинили одну страну своей воле. Я заставил вас пустить в ход ваши боевые самолеты, чтобы припугнуть весь мир, и вы превратили часть мира в своих врагов. Вас и вашу Америку уже не так боготворят. И в вашей собственной стране вы обострили отношения между политическими фракциями. Ваш личный облик тоже изменился, и вы превратились из святого доктора Джекила в ужасного мистера Хайда.

Ябрил остановился, стараясь справиться с исказившими его лицо эмоциями. Он стал более сдержанным и более серьезным.

— А сейчас я перехожу к тому, что вы хотите услышать, и о чем мне больно говорить. Смерть вашей дочери была необходима. Будучи дочерью самого могущественного человека на земле, она являлась символом Америки. Вы знаете, что это дает людям, которые боятся власти? Это дает им надежду, вне зависимости от того, что кто‑то любит вас, а кое‑кто видит в вас благодетеля или друга. В конечном счете, люди ненавидят своих благодетелей. А поняв, что вы не могущественнее их, они перестанут бояться вас. Конечно все было бы эффектнее, если бы я оказался на свободе. Как бы это выглядело? Папа убит, ваша дочь убита, а вы вынуждены отпустить меня. Каким бессильным предстали бы вы и Америка перед всем миром.

Ябрил откинулся на спинку кресла, чтобы снять напряжение тела, и улыбнулся Кеннеди.

— Я допустил только одну ошибку — недооценил вас. Ничто в вашей биографии не могло предсказать ваших действий. Я думал, что вы, великий либерал, человек современных этических понятий, освободите моего друга. Я полагал, что вы не сумеете так быстро сложить все кусочки этой загадочной картинки, и никогда не представлял себе, что вы пойдете на такое грандиозное преступление.

— Действительно, когда бомбили город Дак, — заметил Кеннеди, — было несколько несчастных случаев, хотя мы разбросали листовки за несколько часов.

— Понятно, — усмехнулся Ябрил. — Трогательная чувствительность террориста. Я сам сделал бы тоже самое. Но я никогда не устроил бы того, что устроили вы для своего спасения: взрыв атомной бомбы в одном из ваших городов.

— Вы ошибаетесь, — заметил Кеннеди. И вновь Кристиан испытал чувство облегчения, что он не предоставил президенту более полную информацию. Кеннеди немедленно переключился на другую тему. Налив себе еще одну чашечку кофе, он сказал. — Ответьте мне по возможности честно. То, что моя фамилия Кеннеди играло роль в ваших планах?

И Кристиан и Ябрил были удивлены этим вопросом. Кристиан в первый раз посмотрел в лицо Кеннеди. Ябрил обдумывал этот вопрос так, словно не совсем его понял, а потом ответил:

— Честно говоря, я думал об этом аспекте. Мученическая смерть ваших дядей, трепет, с которым большинство людей в мире и, в частности, в вашей стране относятся к этой трагической легенде, — все это усиливало удар, который я намеревался нанести. Да, я должен признать, ваша фамилия сыграла небольшую роль в моем плане.

Наступила долгая пауза. Кристиан отвернулся и подумал: «Я ни за что не оставлю этого человека в живых».

— Скажите мне, — нарушил молчание Кеннеди, — как вы можете оправдать в ваших собственных глазах все то, что вы совершали, то, как вы предавали людей, которые вам доверяли? Я прочитал ваше досье и мне интересно, как может человек сказать сам себе: я улучшу мир, убивая невинных людей, женщин и детей, я буду утверждать гуманность, порожденную отчаянием, тем, что я предал своего лучшего друга, без благословения на то Бога или ваших соотечественников. Отметая в сторону чувства, как вы отважитесь взять на себя такую ответственность?

Ябрил вежливо молчал, словно ожидая следующего вопроса. Потом ответил:

— Все, что я совершил, не столь уж необычно, как это изображает пресса. Что тогда сказать о ваших летчиках, уничтожающих под собой все, словно люди на земле не более, чем муравьи? Они добродушные ребята, наделенные всеми добродетелями, но их научили выполнять долг. Думаю, я не сильно отличаюсь от них. Однако у меня не было возможности сеять смерть с высоты нескольких тысяч футов или уничтожать людей из орудий боевых кораблей с расстояния в двадцать миль. Я должен пачкать свои руки кровью, а поэтому мне нужно обладать моральной силой и душевной чистотой, чтобы проливать кровь непосредственно за то дело, в которое я верю. Впрочем, все это давний спор и не стоит им заниматься. Но вы спрашиваете меня, откуда у меня смелость брать на себя такую ответственность, не дарованную никакой властью? Это более сложный вопрос. Позвольте мне верить в то, что это право дают мне страдания, которые я видел в мире. Должен сказать вам, что книги, которые я читал, музыка, которую я слушал, пример достойных людей дали мне силу действовать согласно моим собственным принципам. Мне это гораздо труднее, чем вам, имеющему поддержку сотен миллионов, осуществлять ваш террор как долг перед ними.

Ябрил замолчал, чтобы с трудом дотянуться до своей чашки кофе. Затем он спокойно с достоинством продолжал:

— Я посвятил свою жизнь борьбе против установленного порядка, против власти, которую я презираю. Я умру с верой, что поступал правильно. А ведь вам известно, что нет моральных законов, существующих вечно.

Ябрил устал и откинулся на спинку стула, уронив руки. Кеннеди слушал его, никак не выражая своего неодобрения и ни разу не возразив. Наступило долгое молчание, и наконец Кеннеди сказал:

— Я не могу оспаривать вашу мораль, в принципе, я бы сделал то же, что и вы. Как вы отметили, легче поступать непосредственно, не обагряя свои руки кровью. Но опять‑таки, как вы сами сказали, я действовал в рамках общественной власти, а не из личной вражды.

— Это не совсем так, — прервал его Ябрил. — Конгресс не одобрил вашего поведения, да и члены правительства тоже. По существу, вы действовали как и я, на свою личную ответственность. Вы — мой коллега по терроризму.

— Но народ моей страны, мои избиратели, — возразил Кеннеди, — одобрили мои действия.

— Толпа, — заметил Ябрил. — Они всегда все одобряют. Они отказываются видеть опасность подобных акций, их незаконность и с политической, и с моральной точек зрения. Вы действовали из чувства личной мести. — Ябрил улыбнулся. — А думал, что вы будете выше этого. Во имя морали.

Кеннеди молчал, словно тщательно взвешивал свой ответ. Потом произнес:

— Надеюсь, что вы не правы. Время подтвердит это. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы так откровенно говорили со мной, ведь насколько мне известно, вы отказывались отвечать на предыдущих допросах. Вы, конечно, знаете, что султан Шерабена нанял лучших адвокатов в США защищать вас, и вскоре им будет разрешено приступить к работе.

Кеннеди улыбнулся и поднялся, собираясь уйти. Он был уже у дверей, когда услышал голос Ябрила. Несмотря на свои путы, тот сумел встать и старался теперь сохранить равновесие.

— Господин президент, — Кеннеди повернулся к нему. Ябрил медленно поднял руки, уродливо высовывающиеся из‑под корсета из нейлона и проволоки. — Господин президент, — повторил он. — Вам не удастся обмануть меня. Я знаю, что никогда не увижу своих адвокатов и не буду разговаривать с ними.

Кристиан встал между ними, а Джефферсон уже возник рядом с Кеннеди.

Кеннеди холодно улыбнулся Ябрилу.

— Примите мои личные заверения, что увидите, и у вас будет возможность говорить с ними.

С этими словами он вышел из комнаты.

В этот момент Кристиан Кли испытал состояние, близкое к тошноте. Он всегда считал, что знает Фрэнсиса Кеннеди, а сейчас понял, что это не так. На одно мгновение он уловил на лице Кеннеди выражение откровенной ненависти, совершенно несвойственной его характеру.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.012 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал