Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Часть вторая 3 страница. — Нет. Эта чертова лаборатория работает медленнее всех в городе.




— Нет. Эта чертова лаборатория работает медленнее всех в городе.

— Интересно, почему убийца не пытался пройти незамеченным и не прятался от камер наблюдения. Как будто бросает вам вызов: «Попробуйте поймать меня».

Д’Агоста сделал большой глоток пива.

Хейворд внимательно присмотрелась к нему:

— В чем дело, Винни?

Д’Агоста вздохнул:

— В Пендергасте. Сегодня я наконец-то дозвонился до него. Он сказал, что его жена умерла.

Хейворд чуть не захлебнулась своим напитком:

— Как умерла?

— Те люди, что похитили Хелен, застрелили ее в Мексике. Вероятно, чтобы отвлечь Пендергаста и улизнуть от него.

— О боже… — вздохнула Хейворд, качая головой.

— Это ужасная трагедия. И я никогда прежде не слышал, чтобы он так разговаривал. Это похоже… — Д’Агоста запнулся. — Не знаю. Как будто он сам стал мертвецом. А потом он повесил трубку.

Хейворд сочувственно кивнула.

— Меня беспокоит его состояние. Боюсь, что такая потеря… — Д’Агоста глубоко вздохнул и уставился в бокал с пивом. — Я опасаюсь последствий.

— Каких последствий?

— Не знаю. Если думать только о том, что случилось, может произойти всплеск агрессии. Трудно предугадать, что он сделает. У меня такое ощущение, словно я наблюдаю за железнодорожной катастрофой в замедленной съемке.

— Наверное, ты должен как-то помочь ему.

— Он ясно дал понять, что не ищет сочувствия и не нуждается в помощи. И знаешь, на этот раз я собираюсь исполнить его желание и не вмешиваться.

Он замолчал.

Хейворд откашлялась:

— Винни, ему сейчас очень плохо. Никогда не думала, что скажу это, но, возможно, на этот раз ты обязан вмешаться.

Д’Агоста посмотрел на нее с удивлением.

— Вот что я думаю. Пендергаст никогда раньше не испытывал поражений. Таких, как это. Он решил во что бы то ни стало узнать правду о своей жене. Из-за этого ты едва не погиб, а я чуть не подверглась групповому изнасилованию. Затем, когда он поверил, что Хелен жива… — Хейворд на мгновение остановилась. — В этом вся штука: он не мог допустить даже мысли, что проиграет. Ты же знаешь Пендергаста, знаешь, как он умеет добиваться своего. Он был одержим этим… и вот все закончилось. Он проиграл. — Она опять сделала паузу. — Говоришь, может произойти всплеск агрессии? Но если так, то почему же он здесь, а не там, почему не гонится за убийцами? Почему не стучит в твою дверь, требуя помощи?

Д’Агоста покачал головой:

— Ты задаешь трудные вопросы.

— Я думаю, он сейчас в полном отчаянии, — продолжила Хейворд. — Уверена, что все так и есть.

Оба надолго замолчали. Д’Агоста с кислым видом потягивал пиво.

Наконец Хейворд снова оживилась:

— Винни, то, что я сейчас говорю, против моих же собственных правил. Но возможно, Пендергаста нужно отвлечь от воспоминаний каким-то сложным делом. И знаешь что? Кажется, это дело сейчас перед нами.



Она показала на отчет о вскрытии.

Д’Агоста вздохнул:

— Я очень дорожу твоими советами. Действительно дорожу. Но на сей раз… Нет, я не стану этого делать. Не хочу лезть не в свое дело.

Он посмотрел на нее, грустно улыбнулся и уставился на фасады домов Первой авеню, сверкающие в золотисто-розовых лучах заходящего солнца.

Альбана Лоримера приятно удивил холл отеля «Вандербилт». Он был намного меньше и уютнее, чем в «Мальборо-Гранд». Огромная ваза с цветами возвышалась над всем помещением, больше напоминающим со вкусом обставленную гостиную. На полу роскошные ковры. Мягкие, удобные диваны и стулья расставлены вокруг столов из эбенового дерева с блестящей полированной поверхностью. На обшитых темными дубовыми панелями стенах закреплены украшения из стекла ручной выдувки. Возможно, еще Викторианской эпохи.

Альбан сел за маленький столик в кафе. Подошел официант и спросил, не желает ли он чая. Альбан ненадолго задумался, изучил чайное меню и сказал, что желает. Лучше всего — «Ассам» или какой-то другой мягкий сорт, заваренный по-английски, с цельным молоком и сахаром. Он очень старался, чтобы официант запомнил и необычный заказ, и самого посетителя.

Когда официант удалился, Альбан устроился поудобнее, наслаждаясь атмосферой этого места. Больше всего его поразила здешняя публика. Если «Мальборо-Гранд» был просто большим отелем, то этот выглядел скорее тихим элитарным клубом для богатых и влиятельных людей, которым, равно как и их гостям, здесь стремились всячески угодить.



Эти отличия заинтриговали его. Значит, каждый отель обладает индивидуальным характером? «Мальборо-Гранд» похож на молоденькую блондинку, яркую и стильную, несколько шумную, порой даже вульгарную, но симпатичную, сексуальную и забавную. А «Вандербилт» предстал в его воображении солидным седовласым джентльменом с изысканным вкусом и манерами, но немного занудливым и скучным. Альбан задумался над тем, что ему больше по нраву, но так и не решил. Для ответа недоставало личного опыта.

Он рассчитывал посетить и другие отели Нью-Йорка, чтобы сравнить впечатления и представить образ каждого из них. Это была бы забавная игра.

В ожидании заказа он разгладил костюм на груди. Повязка на правом указательном пальце причиняла неудобство. Она вызывала зуд. Но с этим Альбан ничего не мог поделать. По крайней мере, он чувствовал себя в безопасности, зная, что совсем не похож на того человека, чьи снимки опубликованы во всех газетах. Чем четче были снимки, тем меньше ему нужно было изменять внешность. Забавно, что никто, по-видимому, не понял его иронии. Но не исключено, что полиция все-таки поняла, так что следует сохранять осторожность.

Теперь его можно было бы назвать мистером Брауном. У него были каштановые волосы, карие глаза, кожа пусть и не совсем смуглая, но оливкового оттенка. Только в одежде не присутствовали коричневые тона — он их не любил, предпочитая серый цвет. И все — от галстука до ботинок — производства «Брукс бразерс». Он никогда раньше не слышал об этой нью-йоркской фирме, но ее костюмы были достаточно заурядны, чтобы помочь ему еще лучше вписаться в образ. Хотя к ночи должно было похолодать, его кашемировое кепи с наушниками все равно выглядело немного странно. Возможно, кто-то даже подумал, что он раковый больной и прикрывает таким образом лысину.

Два больших фигурных куска воска, помещенные между зубами и щеками, скругляли его острые скулы, делая лицо более широким, добродушным и, вероятно, чуть глуповатым. Разумеется, он изменил походку, подрезав каблуки на новой обуви так, чтобы внешняя кромка оказалась на три восьмых дюйма ниже, чем внутренняя. В результате изменился сам ритм ходьбы. Его учили, что походка — один из ключевых моментов при идентификации человека.

Чай, как и ожидалось, был превосходен. Альбан оставил на столе пару новеньких, хрустящих купюр и поднялся, ухватившись левой рукой за полированную кромку стола в том месте, которое официант вряд ли станет протирать.

Затем он направился к лифту, вошел в кабину и нажал кнопку шестого этажа. Выйдя из лифта, неторопливо прошел до конца коридора, опять остановился в мертвой зоне малозаметной камеры наблюдения и приготовился ждать. Коридор был не таким длинным, как в «Мальборо», зато ожидание могло оказаться более долгим. Но нет: спустя всего пять минут он зашагал в обратном направлении, на сей раз быстро, а когда из-за угла вышла горничная с подушкой в руках, он замедлил шаг и нацепил на лицо приветливую улыбку. Они встретились посередине коридора, и Альбан вытянул вперед руки и замигал:

— Это вы мне несете подушку, да? В шестьсот четырнадцатый?

— Да, сэр.

— Спасибо.

Он забрал подушку, дал женщине на чай пять долларов и, развернувшись, направился к номеру 614. По дороге проверил подушку на сжатие. Плотный, сохраняющий форму поролон. Похоже, постояльцу из номера 614 не нравилось ощущать себя утонувшим в мягких подушках из гусиного пуха. В этом их вкусы совпадали.

Он подошел к двери и вежливо постучал два раза. В ответ на стандартный вопрос, заданный грубым мужским голосом, он ответил:

— Ваша подушка, сэр.

Дверь открылась. Альбан вытянул руки с подушкой вперед и, как только человек взялся за нее, внезапно шагнул к нему, чуть подтолкнув внутрь комнаты и обвив его шею болевым захватом. Свободной рукой он бесшумно прикрыл за собой дверь. Мужчина вяло сопротивлялся, совсем по-женски, это было жалкое подобие борьбы. Старый, толстый, рыхлый, безвольный. Альбан затащил его в центр комнаты. Мужчина попытался ударить противника кулаком сбоку или сзади, но стоило усилить зажим, как он успокоился. Альбан чувствовал, как дрожат колени бедняги. Скорее всего, от страха, но, может быть, и от удушья. Тонкие сальные волосы мужчины, зачесанные на покрытую ямками лысину, отвратительно пахли лаймом с тоником. Мерзкий запах ударил прямо в нос Альбану, окончательно разозлив его. В прошлый раз все было намного забавней. Ему отчаянно не хватало азарта, даже, может быть, страсти. Чего-то такого, о чем потом захочется вспомнить.

Он ослабил захват, и мужчина хрипло, испуганно выдохнул:

— Что вы де…

Альбан снова надавил ему на шею. Он не был расположен к дискуссиям.

Но мужчина опять задергался, и Альбан шепнул ему по-дружески:

— Тсс, все будет хорошо, если вы не станете мне мешать.

Тот сразу же успокоился. Поразительно, насколько они все доверчивы. Однако Альбан на всякий случай не стал ослаблять захват.

Он повернул мужчину в нужную сторону, встал поудобнее сам и достал перочинный нож, держа его вне поля зрения жертвы. Отвел руку далеко в сторону — и стремительным движением вонзил лезвие глубоко в горло с резким поворотом, как делал уже сотни раз, тренируясь в основном на свиньях. Затем он оттолкнул мужчину от себя, одновременно отпрыгивая назад.

Вместе с вырвавшимся из горла воздухом возбуждающе брызнула струя крови, но ни одна капля не задела Альбана. В этот раз труп упал с более громким стуком, и Альбан сильно огорчился, осознав, что его техника пока далека от совершенства. Он посмотрел на часы, пережидая предсмертные судороги жертвы, потом достал инструменты и незамедлительно приступил к работе.

Немного запыхавшись от усилий, он подумал, что непременно продолжит небольшое частное исследование отелей Нью-Йорка и определит индивидуальный характер каждого из них.

Здание отеля оцепила полиция, постояльцев эвакуировали. Управляющего, излишне впечатлительного молодого человека, с нервным срывом увезли в больницу. В практике лейтенанта д’Агосты ничего подобного еще не случалось. Прессу удерживали снаружи, на Пятидесятой улице, и, даже поднявшись на шестой этаж, д’Агоста слышал доносящийся снизу шум и видел огни полицейских машин, проникающие сквозь занавески. Или, может, это разгорался рассвет после долгой, бесконечной ночи.

Д’Агоста в бахилах поверх ботинок стоял посреди спальни и наблюдал за работой последнего эксперта, еще осматривающего место преступления. С момента убийства прошло больше восьми часов. Труп уже увезли вместе с лишней деталью — первой фалангой указательного пальца правой руки. По ковру расплылось пятно крови диаметром в три фута, дальняя стена комнаты тоже была забрызгана кровью так, будто ее поливали из шланга. В воздухе стоял особый железистый запах насильственной смерти, перемешанный с ароматами химических средств, которыми пользовались эксперты.

Капитан Синглтон прибыл за полчаса до окончания осмотра. С одной стороны, д’Агоста был благодарен ему за поддержку: когда начальство проявляет интерес, расследование действительно продвигается быстрее. С другой стороны, он невольно воспринимал присутствие начальства как проявление недоверия. Это убийство стало главным сюжетом ночного выпуска новостей, вытеснив на второе место перестрелку с пятью жертвами в Центральном парке. И надо смотреть правде в глаза: д’Агоста и Синглтон не всегда были лучшими друзьями. Много лет назад, после того злополучного дела, к которому д’Агосту привлек Пендергаст, именно Синглтон потребовал, чтобы лейтенант предстал перед дисциплинарным трибуналом. Впрочем, капитан и прежде никогда не упускал случая устроить подчиненным встряску. Так почему же, при всем уважении к начальнику, его появление вызвало у лейтенанта острое неприятие? Возможно, потому, что капитан отказался помочь, когда встревоженный д’Агоста обратился к нему с просьбой — неофициальной, разумеется, — выделить охрану для встречи Пендергаста с Хелен возле лодочного домика. «Нацисты здесь, в Нью-Йорке? — хмыкнул в ответ капитан. — Это слишком нелепо даже для агента Пендергаста. Я не могу поднять на ноги всю группу из-за его фантазий». Д’Агоста не рискнул настаивать, поскольку Пендергаст взял с него слово молчать. И вот теперь Хелен мертва.

— «С днем рождения», — пробормотал Синглтон, повторяя текст послания, написанного кровью на теле жертвы. — Что вы на это скажете, лейтенант?

— Мы действительно имеем дело с сумасшедшим.

О кровавой надписи и лишней части тела прессе не сообщили.

— Да, безусловно, — согласился Синглтон.

Он был высок, строен и в свои сорок с небольшим сохранял телосложение пловца. Тщательно подстриженные черные с проседью волосы стремительно начали белеть, но походка по-прежнему оставалась легкой и упругой, и от этого капитан тоже казался моложе своих лет. Отмеченный кучей наград, он славился способностью работать без сна и отдыха. В отличие от большинства коллег Синглтон следил за своей одеждой и носил дорогие, сшитые на заказ костюмы. Что-то в его характере заставляло подчиненных выкладываться на все сто. Он был не из тех, кто добивается повиновения с помощью угроз или ругани; в подобных случаях он просто говорил, что «разочарован». Но д’Агоста скорее согласился бы полчаса выслушивать крики другого начальника, чем вынести минуту гробового молчания разочарованного Синглтона.

— Я долго об этом думал, — сказал Синглтон с той хорошо знакомой интонацией, с какой он обычно принимал трудные и спорные решения. — Психологическая сторона этого дела действительно уникальна. Она явно выходит за пределы обычной патологии. Вам так не кажется, лейтенант?

— Согласен, — коротко ответил д’Агоста, пытаясь понять, куда клонит Синглтон.

— Нам известно, что мочка уха была отрезана за несколько часов до первого убийства. Теперь судмедэксперт утверждает, что и палец ампутировали непосредственно перед вторым преступлением. У нас есть записи с камер наблюдения, где виден пластырь на мочке уха убийцы. Новые записи показывают, что преступник был в странной кепке и с бинтом на пальце. Какой убийца согласился бы так себя уродовать? И что означают эти надписи? О чьем дне рождения идет речь и кто должен им гордиться? И наконец, почему такого умного и умелого преступника ничуть не заботит, что его могут опознать?

— Я не уверен, что его это не заботит, — возразил д’Агоста. — Обратите внимание, как сильно он изменил внешность.

— И все-таки оставил отпечатки пальцев. Он не против того, чтобы впоследствии мы его опознали. Да и оставленные части тела вроде бы говорят о том, что он хочет быть узнанным.

— Меня беспокоит то, как он остановил горничную, — задумчиво произнес д’Агоста. — Она утверждает, будто бы он знал про подушку и в какой номер ее должны принести. Как это понимать?

— Он мог поддерживать связь с кем-то из персонала, — предположил Синглтон. — С кем-то, кто работает в службе регистрации или на коммутаторе. Все это вам придется проверить.

Д’Агоста хмуро кивнул. Он очень жалел, что рядом нет Пендергаста. Тот быстро разобрался бы со всеми загадками.

— Знаете, на какую мысль меня это наводит, лейтенант?

Д’Агоста приготовился к худшему.

— На какую, сэр?

— Я не люблю отступать, но, похоже, это дело нам не по зубам. Мы должны подключить к расследованию отдел ФБР по изучению поведения преступников.

Д’Агоста не ожидал такого поворота, но, подумав немного, понял, что это естественное, логичное решение. Как-никак речь идет о серийном убийце со значительными, возможно уникальными, психическими отклонениями.

Синглтон пристально смотрел на д’Агосту, словно нуждался в его согласии.

Это тоже было в новинку для лейтенанта. С каких это пор капитана стало волновать его мнение?

— По-моему, это отличная идея, шеф, — сказал он.

Синглтон явно почувствовал облегчение.

— Вы, конечно, понимаете, что многим это не понравится. Конечно, в этом деле нет ничего такого, что требовало бы вмешательства ФБР: ни терроризма, ни связей с международной преступностью. И вы не хуже меня знаете, насколько неприятным может быть — и будет — сотрудничество с ФБР. Но за всю свою карьеру я ни разу не сталкивался с чем-либо подобным. А у поведенческого отдела есть доступ к такой информации, какую мы сами ни за что не добудем. Однако не так-то просто объяснить все эти соображения нашим коллегам.

Д’Агоста хорошо знал, как тяжело складывались отношения нью-йоркского департамента с ФБР.

— Хорошо, — согласился он. — Я поговорю со своей группой. Как вам известно, сам я уже работал с ФБР и не испытывал особых трудностей.

Услышав это, Синглтон сверкнул глазами. На мгновение д’Агоста даже испугался, что он заведет разговор о Пендергасте. Но нет, капитан был слишком тактичен для этого. Он просто кивнул:

— Как ваш начальник, я сам свяжусь с Квонтико [32] , а потом переложу весь груз на ваши плечи. Это лучший вариант, особенно если имеешь дело с ФБР, где всегда было очень строго с субординацией.

Д’Агоста вздохнул. Теперь он еще сильнее сожалел об отсутствии Пендергаста.

Какое-то время они с капитаном молча наблюдали за экспертом, отвечающим за найденные на месте преступления волокна ткани. Вооружившись пинцетом, он медленно передвигался на четвереньках по ковру, разделенному нитяной сеткой на квадраты, каждый из которых следовало тщательно обследовать. Боже, ну и работенка!

— Чуть не забыл, — спохватился Синглтон. — Как там с результатами анализа ДНК по мочке уха?

— Мы их еще не получили.

Капитан медленно повернулся к д’Агосте:

— Прошло уже шестьдесят часов.

Лейтенант почувствовал, как кровь приливает к лицу. С того момента, как образец ДНК поступил из клиники судебной медицины в отдел, возглавляемый доктором Уэйном Хеффлером, у него больше не было возможности повлиять на темпы работы. Несколько лет назад они с Пендергастом крепко поругались с Хеффлером. И теперь д’Агоста подозревал, что обиженный доктор постарается продержать анализ у себя достаточно долго, чтобы позлить лейтенанта, но не настолько, чтобы самому нарваться на неприятности.

— Я свяжусь с ними, — невозмутимо произнес д’Агоста. — Я немедленно свяжусь с ними.

— Буду вам очень признателен, — ответил Синглтон. — Одна из обязанностей руководителя группы заключается в том, чтобы пинать лентяев под зад. И в данном случае вы имеете право… э-э… загнать носок ботинка как можно глубже внутрь, если вы понимаете, что я имею в виду.

Он дружески похлопал лейтенанта по спине и направился к выходу.

Такси повернуло на Семьдесят вторую улицу и остановилось у входа в «Дакоту», возле привратницкой. Швейцар с величественным видом, свойственным представителям этой профессии, приблизился к машине и открыл заднюю дверцу.

Из салона на яркое утреннее солнце вышла женщина. Высокая, стройная, одетая со вкусом. Белая широкополая шляпа скрывала веснушчатое, не по сезону загорелое лицо. Женщина расплатилась с таксистом, затем обернулась к швейцару.

— Могу я позвонить по вашему телефону? — спросила она с сильным английским акцентом.

— Следуйте за мной, мэм.

Швейцар провел ее по темному переходу в крохотную комнатку с окном во внутренний двор.

Она взяла трубку, набрала номер. Гудок прозвучал раз двадцать без всякого эффекта. Швейцар терпеливо ждал.

— Не отвечают, мисс.

Виола присмотрелась к швейцару. Он явно был не из тех, кем можно помыкать. Она приветливо улыбнулась:

— Вы же знаете, что там глухая домработница. Я попробую еще раз.

Швейцар поклонился с видимой неохотой.

Еще двадцать гудков.

— Я полагаю, достаточно. Позвольте узнать ваше имя.

Она снова набрала номер. Швейцар нахмурился. Она понимала, что сейчас он нажмет на сброс.

— Прошу вас, одну секунду, — произнесла она с новой очаровательной улыбкой.

Рука швейцара уже потянулась к кнопке, когда трубку наконец подняли.

— Алло! — поспешно сказала она.

Рука опустилась.

— Могу я узнать причину такой возмутительной настойчивости? — послышался бесцветный, почти замогильный голос.

— Алоизий? — удивленно воскликнула женщина.

Ответа не последовало.

— Это я, Виола. Виола Маскелене.

Снова долгая пауза.

— Как вы здесь оказались?

— Я приехала прямо из Рима, чтобы поговорить с вами. Это вопрос жизни и смерти. Прошу вас.

Ответа не было.

— Алоизий, я обращаюсь к вам в память о… о том, что раньше было между нами. Пожалуйста.

Тихий, неторопливый вздох.

— Что ж, в таком случае заходите.

Лифт, прошипев, остановился на небольшой площадке, застланной бордовым ковром, со стенами из темного полированного дерева. Единственная дверь была приоткрыта. Леди Маскелене зашла в квартиру и замерла в изумлении. В прихожей стоял Пендергаст, облаченный в шелковый халат с персидским орнаментом. У него было изможденное лицо, волосы слиплись. Не позаботившись закрыть дверь, он молча развернулся и направился к ближайшему кожаному дивану. Его походка, прежде порывистая и энергичная, сделалась вялой, как будто он двигался под водой.

Леди Маскелене захлопнула дверь и последовала за ним в розовую гостиную, украшенную крохотными, скрюченными деревцами бонсай. На трех стенах висели полотна импрессионистов. Четвертую занимал водопад, стекающий по плите из черного мрамора. Пендергаст опустился на диван, Виола пристроилась рядом.

— Алоизий, — сказала она, стиснув его ладонь обеими руками. — Когда я увидела вас, у меня чуть сердце не разорвалось. Как ужасно все вышло. Мне очень жаль.

Он посмотрел скорее сквозь нее, чем на нее.

— Я даже представить не могу, что вы сейчас чувствуете. — Виола снова сжала его руку. — Но вы не должны казнить себя. Вы сделали все, что могли, я уверена. Однако предотвратить беду было выше человеческих сил. — Она выдержала паузу. — Я бы очень хотела что-нибудь сделать для вас, чем-то помочь.

Пендергаст мягко высвободил руку, прикрыл глаза и сцепил пальцы на затылке. Казалось, ему стоило больших усилий сосредоточиться, не выпасть из реальности. Затем он снова открыл глаза и посмотрел на Виолу:

— Вы что-то сказали про угрозу жизни. Чьей?

— Вашей, — ответила она.

Поначалу он словно бы не понял смысла сказанного. Потом произнес: «А-а». Немного помолчал. И лишь после этого заговорил снова:

— Может быть, вы объясните, откуда получили такую информацию?

— Со мной связалась Лора Хейворд. Она рассказала, что случилось. И что происходит сейчас. Я бросила все и прилетела из Рима на ближайшем самолете.

Трудно было выдержать этот пустой, ничего не выражающий взгляд, проходящий сквозь нее. Этот человек так разительно отличался от того утонченного, элегантного, собранного Пендергаста, с которым Виола познакомилась на своей вилле на Карпайе и под чьи чары тогда подпала, что смотреть на него теперь было мучительно больно. В ее сердце разрастался гнев на тех, кто довел его до подобного состояния.

Поборов сомнения, она обняла его за плечи. Пендергаст замер, но не отстранился.

— Алоизий, — прошептала она, — позвольте помочь вам.

Он не ответил, и тогда Виола продолжила:

— Послушайте меня. Понятно, что вы скорбите. Неудивительно, что вы скорбите. Но то, что вы заживо похоронили себя здесь, отказываясь с кем-либо говорить, кого-либо видеть… это ничем не поможет. — Она крепче обняла его. — Вы должны справиться со своей болью — ради Хелен. Ради меня. Я понимаю, что потребуется много времени. Именно поэтому я здесь. Чтобы помочь вам справиться. Вместе мы сумеем…

— Нет, — прошептал он.

Удивленная, она ждала продолжения.

— Не нужно ни с чем справляться, — сказал он.

— О чем вы? — спросила она. — Разумеется, нужно. Я понимаю, что сейчас все кажется бессмысленным. Но пройдет время, и вы увидите…

Пендергаст вздохнул с легким намеком на раздражение. Значит, чувства начали возвращаться к нему.

— Полагаю, следует вам кое-что объяснить. Не угодно ли пройти со мной?

Леди Маскелене посмотрела на него с надеждой и даже с облегчением. В это мгновение он был похож на прежнего Пендергаста, исполненного силы и уверенности.

Он поднялся с дивана, подошел к едва заметной двери в одной из розовых стен, открыл ее и зашагал по длинному темному коридору. Остановился возле другой двери, слегка приоткрытой. Распахнул ее и вошел.

Виола последовала за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам. Ей, конечно, уже приходилось бывать в квартире Пендергаста в «Дакоте», но не в этой комнате. Это было словно откровение. Паркетный лакированный пол, изящные, под старину, обои, голубой потолок, создающий иллюзию далекого неба, как на фресках Андреа Мантеньи [33] . В единственном застекленном шкафу хранились странные предметы: черный кусок застывшей лавы, экзотическая лилия в футляре из прозрачного пластика, грубо обломанный сталактит, какая-то деталь инвалидной коляски, несколько сплющенных пуль, набор старинных хирургических инструментов и многое другое. Необычная, несколько даже эксцентричная коллекция, принцип подбора которой мог объяснить только сам Пендергаст.

Вероятно, здесь был его рабочий кабинет.

Но особенно Виолу поразил стол эпохи Людовика XV, занимающий всю середину комнаты. Палисандровый, с позолоченной окантовкой и удивительно сложной инкрустацией. На нем почти ничего не было, за исключением маленькой стеклянной колбы с резиновой пробкой, медицинского шприца и серебряного блюдца с небольшой горкой белого порошка.

Пендергаст сел за стол. У дальней стены стояло старинное резное кресло. Виола пододвинула его к столу и тоже присела.

Они помолчали, затем Пендергаст плавно повел рукой в сторону предметов на столе.

— Что это такое, Алоизий? — спросила Виола с внезапной тревогой.

— Фенилхолин параметилбензол, — ответил он, снова указав на белый порошок. — Первым его синтезировал мой прапрадед в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году. Одно из многих открытых им лекарственных средств. После нескольких частных… э-э… испытаний этот препарат превратился в нашу семейную тайну. Есть основания полагать, что принимающий его впадает в полную эйфорию, забывая обо всех тревогах и горестях, при этом чрезвычайно усиливаются его интеллектуальные способности. Минут на двадцать-тридцать, а затем препарат вызывает почечную недостаточность, весьма болезненную и ведущую к скорой неизбежной смерти. Я хочу проверить на себе начальную стадию его действия, на что, по понятным причинам, никто до сих пор не отваживался.

Казалось, этот разговор прибавил Пендергасту энергии. Его глаза, очерченные темными, похожими на синяки кругами, теперь были устремлены на колбу.

— А это… — Он повертел в руках сосуд с бесцветной жидкостью. — Смесь тиопентала натрия, хлорида калия и некоторых других компонентов. Она вызовет потерю сознания и остановку сердца задолго до того, как появятся побочные эффекты от принятия параметилбензола. Оставив мне, впрочем, достаточно времени, чтобы испытать мгновения покоя и, возможно, даже радости перед концом.

Виола растерянно посмотрела на Пендергаста, потом на предметы на столе и снова на него. Смысл его слов стал предельно ясен, и ее охватили ужас и отчаяние.

— Нет, Алоизий, — прошептала она. — Вы ведь не всерьез это сказали.

— Я абсолютно, убийственно серьезен.

— Но… — У нее вдруг перехватило горло. Такого не может быть, просто не должно быть. — Это непохоже на вас. Вы должны бороться, а не… трусливо убегать. Я не позволю вам так поступить.

Пендергаст облокотился о стол и медленно поднялся на ноги. Подошел к двери и открыл ее. Помедлив немного, Виола встала и пошла следом за ним по тому же темному коридору, мимо розовой гостиной и дальше в прихожую. Она как будто видела кошмарный сон. Ей хотелось вернуться, сбросить со стола те ужасные предметы и растоптать их. Но она не могла. Потрясение оказалось настолько глубоким, что лишило ее сил. «Вопрос жизни и смерти», — мучительной насмешкой вернулись к ней ее собственные слова.

Пендергаст ничего больше ей не сказал до самого лифта. И только тогда произнес:

— Я благодарен вам за участие. — Голос его неожиданно сделался глухим и слабым, словно доносился издалека. — За то время и душевные силы, что вы на меня потратили. Но сейчас я должен попросить вас вернуться в Рим.

— Алоизий, — начала она, но он прервал ее:

— Прощайте, Виола. Постарайтесь забыть меня.

Виола почувствовала, что плачет.

— Вы не можете так поступить, — дрожащим голосом произнесла она. — Просто не имеете права. Это слишком эгоистично. Вы ничего не упустили? Есть люди, много людей, которые о вас беспокоятся, которые вас любят. Не надо… пожалуйста, не надо… причинять им боль. Нам. — Она помолчала и добавила немного рассерженно: — Мне.

При этих словах что-то мелькнуло в глазах Пендергаста — слабая искра, уголек затухающего костра, уже покрытого ледяной коркой, — мелькнуло и снова погасло. Это произошло так быстро, что Виола не смогла бы сказать наверняка, видела ли она что-то, или ей только померещилось сквозь слезы.

Он легонько сжал ее руку. Затем, так ничего и не сказав, открыл парадную дверь.

Виола подняла на него заплаканные глаза:

— Я не позволю вам так поступить.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.035 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал