Студопедия

Главная страница Случайная страница

Разделы сайта

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Масленица






Масленица... Я и теперь еще чувствую это слово, как чувствовал его в

детстве: яркие пятна, звоны - вызывает оно во мне; пылающие печи, синеватые

волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую снежную дорогу, уже

замаслившуюся на солнце, с ныряющими по ней веселыми санями, с веселыми

конями в розанах, в колокольцах и бубенцах, с игривыми переборами гармоньи.

Или с детства осталось во мне чудесное, непохожее ни на что другое, в ярких

цветах и позолоте, что весело называлось - " масленица"? Она стояла на

высоком прилавке в банях. На большом круглом прянике, - на блине? - от

которого пахло медом - и клеем пахло! - с золочеными горками по краю, с

дремучим лесом, где торчали на колышках медведи, волки и зайчики, -

поднимались чудесные пышные цветы, похожие на розы, и все это блистало,

обвитое золотою канителью... Чудесную эту " масленицу" устраивал старичок в

Зарядье, какой-то Иван Егорыч. Умер неведомый Егорыч - и " масленицы"

исчезли. Но живы они во мне. Теперь потускнели праздники, и люди как будто

охладели. А тогда... все и все были со мною связаны, и я был со всеми

связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на " убогий блин", до

незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за

звездами, с лаской глядел на всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове

и теперь еще для меня жива яркая радость, перед грустью... - перед постом?

 

 

Оттепели все чаще, снег маслится. С солнечной стороны висят стеклянною

бахромою сосульки, плавятся-звякают о льдышки. Прыгаешь на одном коньке, и

чувствуется, как мягко режет, словно по толстой коже. Прощай, зима! Это и по

галкам видно, как они кружат " свадьбой", и цокающий их гомон куда-то манит.

Болтаешь коньком на лавочке и долго следишь за черной их кашей в небе.

Куда-то скрылись. И вот проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет

печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает в темноте, -

масленица идет. Давно на окне в столовой поставлен огромный ящик: посадили

лучок, " к блинам"; зеленые его перышки - большие, приятно гладить. Мальчишка

от мучника кому-то провез муку. Нам уже привезли: мешок голубой круп чатки и

четыре мешка " людской". Привезли и сухих дров, березовых. " Еловые стрекают,

- сказал мне ездок Михаила, - " галочка" не припек. Уж и поедим мы с тобой

блинков! "

Я сижу на кожаном диване в кабинете. Отец, под зеленой лампой, стучит

на счетах. Василь-Василич Косой стреляет от двери глазом. Говорят о страшно

интересном, как бы не срезало льдом под Симоновом барки с сеном, и о

плотах-дровянках, которые пойдут с Можайска.

- А нащот масленой чего прикажете? Муки давеча привезли робятам...

- Сколько у нас харчится?

- Да... плотников сорок робят подались домой, на маслену... - поокивает

Василь-Василич, - володимерцы, на кулачки биться, блины вытряхать, сами

знаете наш обычай!.. - вздыхает, посмеиваясь, Косой.

- Народ попридерживай, весна... как тараканы поразбегутся. Человек

шестьдесят есть?

- Робят-то шестьдесят четыре. Севрюжины соленой надо бы...

- Возьмешь. У Жирнова как?..

- Паркетчики, народ капризный! Белужины им купили да по селедке...

- Тож и нашим. Трои блинов, с пятницы зачинать. Блинов вволю давай.

Масли жирней. На припек серого снетка, ко щам головизны дашь.

- А нащот винца, как прикажете? - ласково говорит Косой, вежливо

прикрывая рот.

- К блинам по шкалику.

- Будто бы и маловато-с?.. Для прощеного... проститься, как говорится.

- Знаю твое прощанье!..

- Заговеюсь, до самой Пасхи ни капли в рот.

- Два ведра - будет?

- И довольно-с! - прикинув, весело говорит Косой. - Заслужут-с, наше

дело при воде, чижолое-с.

Отец отдает распоряжения. У Титова, от Москворецкого, для стола - икры

свежей, троечной, и ершей к ухе. Вязиги у Колганова взять, у него же и

судаков с икрой, и наваги архангельской, семивершковой. В Зарядье - снетка

белозерского, мытого. У Васьки Егорова из садка стерлядок...

- Преосвященный у меня на блинах будет в пятницу! Скажешь Ваське

Егорову, налимов мерных пару для навару дал чтобы, и плес сомовий. У

Палтусова икры для кальи, с отонкой, пожирней, из отстоя...

- П-маю-ссс... - творит Косой, и в горле у него хлюпает. Хлюпает и у

меня, с гулянья.

- В Охотном у Трофимова - сигов пару, порозовей. Белорыбицу сам выберу,

заеду. К ботвинье свежих огурцов. У Егорова в Охотном. Понял?

- П-маю-ссс... Лещика еще, может?.. Его первосвященство, сказывали?..

- Обязательно, леща! Очень преосвященный уважает. Для заливных и по

расстегаям - Гараньку из Митриева трактира. Скажешь - от меня. Вина ему - ни

капли, пока не справит!.. Как мастер - так пьяница!..

- Слабость... И винца-то не пьет, рябиновкой избаловался. За то из

дворца и выгнали... Как ему не дашь... запасы с собой носит!

- Тебя вот никак не выгонишь, подлеца!.. Отыми, на то ты и...

- В прошлом годе отымал, а он на меня с ножо-ом!.. Да он и нетверезый

не подгадит, кухарку вот побить может... выбираться уж ей придется. И с

посудой озорничает, все не по нем. Печку велел перекладать, такой-то

царь-соломон!..

Я рад, что будет опять Гаранька и будет дым коромыслом. Плотники его

свяжут к вечеру и повезут на дровнях в трактир с гармоньями.

 

 

Масленица в развале. Такое солнце, что разогрело лужи. Сараи блестят

сосульками. Идут парни с веселыми связками шаров, гудят шарманки. Фабричные,

внавалку, катаются на извозчиках с гармоньей. Мальчишки " в блина играют":

руки назад, блин в зубы, пытаются друг у друга зубами вырвать - не выронить,

весело бьются мордами.

Просторная мастерская, откуда вынесены станки и ведерки с краской,

блестит столами: столы поструганы, для блинов. Плотники, пильщики, водоливы,

кровелыцики, маляры, десятники, ездоки - в рубахах распояской, с

намасленными головами, едят блины. Широкая печь пылает. Две стряпухи не

поспевают печь. На сковородках, с тарелку, " черные" блины пекутся и

гречневые, румяные, кладутся в стопки, и ловкий десятник Прошин, с серьгой в

ухе, шлепает их об стол, словно дает по плеши. Слышится сочно - ляпп! Всем

по череду: ляп... ляп... ляпп!.. Пар идет от блинов винтами. Я смотрю от

двери, как складывают их в четверку, макают в горячее масло в мисках и

чавкают. Пар валит изо ртов, с голов. Дымится от красных чашек со щами с

головизной, от баб-стряпух, со сбившимися алыми платками, от их распаленных

лиц, от масленых красных рук, по которым, сияя, бегают желтые язычки от

печки. Синеет чадом под потолком. Стоит благодатный гул: довольны.

- Бабочки, подпекай... с припечком - со снеточном!.. Кадушки с опарой

дышат, льется-шипит по сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом,

горелым маслом, ситцами от рубах, жилым. Все чаще роздыхи, передышки,

вздохи. Кое-кто пошабашил, селедочную головку гложет. Из медного куба -

паром, до потолка.

- Ну, как, робятки?.. - кричит заглянувший Василь-Василич, - всего

уели? - заглядывает в квашни. - Подпекай-подпекай, Матреш... не жалей

подмазки, дадим замазки!..

Гудят, веселые.

- По шкаличку бы еще, Василь-Василич... - слышится из углов, - блинки

заправить.

- Ва-лляй!... - лихо кричит Косой. - Архирея стречаем, куда ни шло...

Гудят. Звякают зеленые четверти о шкалик. Ляпают подоспевшие блины.

- Хозяин идет!.. - кричат весело от окна.

Отец, как всегда, бегом, оглядывает бойко.

- Масленица как, ребята? Все довольны?..

- Благодарим покорно... довольны!..

- По шкалику добавить! Только смотри, подлецы... не безобразить!..

Не обижаются: знают - ласка. Отец берет ляпнувший перед ним блинище,

дерет от него лоскут, макает в масло.

- Вкуснее, ребята, наших! Стряпухам - по целковому. Всем по

двугривенному, на масленицу!

Так гудят, - ничего и не разобрать. В груди у меня спирает. Высокий

плотник подхватывает меня, швыряет под потолок, в чад, прижимает к мокрой,

горячей бороде. Суют мне блина, подсолнушков, розовый пряник в махорочных

соринках, дают крашеную ложку, вытерев круто пальцем, - нашего-то отведай!

Все они мне знакомы, все ласковы. Я слушаю их речи, прибаутки. Выбегаю на

двор. Тает большая лужа, дрызгаются мальчишки. Вываливаются - подышать

воздухом, масленичной весной. Пар от голов клубится. Потягиваются сонно,

бредут в сушильню - поспать на стружке.

 

 

Поджидают карету с архиереем. Василь-Василич все бегает к воротам. Он

без шапки. Из-под нового пиджака розовеет рубаха под жилеткой, болтается

медная цепочка. Волосы хорошо расчесаны и блещут. Лицо багровое, глаз

стреляет " двойным зарядом". Косой уж успел направиться, но до вечера

" достоит". Горкин за ним досматривает, не стегнул бы к себе в конторку. На

конторке висит замок. Я вижу, как Василь-Василич и вдруг устремляется к

конторке, но что-то ему мешает. Совесть? Архиерей приедет, а он дал слово,

что " достоит". Горкин ходит за ним, как нянька:

- Уж додержись маненько, Василич... Опосля уж поотдохнешь.

- Д-держусь!.. - лихо кричит Косой. - Я-то... дда не до... держусь?..

Песком посыпано до парадного. Двери настежь. Марьюшка ушла наверх,

выселили ее из, кухни. Там воцарился повар, рыжий, худой Гаранька, в

огромном колпаке веером, мелькает в пару, как страх. В окно со двора мне

видно, как бьет он подручных скалкой. С вечера зашумел. Выбегает на снег,

размазывает на ладони тесто, проглядывает на свет зачем-то.

- Мудрователь-то мудрует! - с почтением говорит Василь-Василич. - В

царских дворцах служил!..

- Скоро ли ваш архирей наедет?.. Срок у меня доходит!.. - кричит

Гаранька, снежком вытирая руки.

С крыши орут - едет!..

Карета, с выносным, мальчишкой. Келейник соскакивает с козел,

откидывает дверцу. Прибывший раньше протодьякон встречает с батюшками и

причтом. Ведут архиерея по песочку, на лестницу. Протодьякон ушел вперед,

закрыл собою окно и потрясает ужасом:

 

" Исполла э-ти де-спо-та-ааааа..."

 

Рычанье его выкатывается в сени, гремит по стеклам, на улицу. Из кухни

кричит Гаранька:

- Эй, зачинаю расстегаи!..

- Зачина-ай!.. - кричит Василь-Василич умоляющим голосом и почему-то

пляшет.

Стол огромный. Чего только нет на нем! Рыбы, рыбы... икорницы в

хрустале, во льду, сиги в петрушке, красная семга, лососина,

белорыбица-жемчужница, с зелеными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы

сыру, хрящ осетровый в уксусе, фарфоровые вазы со сметаной, в которой

торчком ложки, розовые масленки с золотистым кипящим маслом на камфорках,

графинчики, бутылки... Черные сюртуки, белые и палевые шали, " головки",

кружевные наколочки...

Несут блины, под покровом.

- Ваше преосвященство!..

Архиерей сухощавый, строгий, - как говорится, постный. Кушает мало,

скромно. Протодьякон - против него, громаден, страшен. Я вижу с уголка, как

раскрывается его рот до зева, и наваленные блины, серые от икры текучей,

льются в протодьякона стопами. Плывет к нему сиг, и отплывает с разрытым

боком. Льется масло в икру, в сметану. Льется по редкой бородке

протодьякона, по мягким губам, малиновым.

- Ваше преосвященство... а расстегайчика-то к ушице!..

- Ах, мы, чревоугодники... Воистину, удивительный расстегай!.. -

слышится в тишине, как шелест, с померкших губ.

- Самые знаменитые, гаранькинские расстегаи, ваше преосвященство, на

всю Москву-с!..

- Слышал, слышал... Наградит же Господь талантом для нашего

искушения!.. Уди-ви-тельный расстегай...

- Ваше преосвященство.... дозвольте просить еще?..

- Благослови, преосвященный владыко... - рычит протодьякон,

отжевавшись, и откидывает ручищей копну волос.

- Ну-ну, отверзи уста, протодьякон, возблагодари... - ласково говорит

преосвященный. - Вздохни немножко...

Василь-Василич чего-то машет, и вдруг садится на корточки! На лестнице

запруда, в передней давка. Протодьякон в славе: голосом гасит лампы и

выпирает стекла. Начинает из глубины, где сейчас у него блины, кажется мне,

по голосу-ворчанью. Волосы его ходят под урчанье. Начинают дрожать

лафитнички - мелким звоном. Дрожат хрустали на люстрах, дребезгом отвечают

окна. Я смотрю, как на шее у протодьякона дрожит-набухает жила, как

склонилась в сметане ложка... чувствую, как в груди у меня спирает и режет в

ухе. Господи, упадет потолок сейчас!..

Преосвященному и всему освященному собору...и честному дому сему... -

 

мно-га-я... ле... т-та-а-ааааааа!!!

 

Гукнуло-треснуло в рояле, погасла в углу перед образом лампадка!..

Падают ножи и вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает,

рыдая:

- Го-споди!..

От протодьякона жар и дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас. За

ухою и расстегаями - опять и опять блины. Блины с припеком. За ними

заливное, опять блины, уже с двойным припеком. За ними осетрина паровая,

блины с подпеком. Лещ необыкновенной величины, с грибками, с кашкой...

наважка семивершковая, с белозерским снетком в сухариках, политая грибной

сметанкой... блины молочные, легкие, блинцы с яичками... еще разварная рыба

с икрой судачьей, с поджарочкой... желе апельсиновое, пломбир миндальный -

ванилевый...

Архиерей отъехал, выкушав чашку чая с апельсинчиком - " для осадки".

Отвезли протодьякона, набравшего расстегайчиков в карманы, навязали ему в

кулек диковинной наваги, - " зверь-навага! ". Сидят в гостиной шали и сюртуки,

вздыхают, чаек попивают с апельсинчиком. Внизу шумят. Гаранька требует еще

бутылку рябиновки и уходить не хочет, разбил окошко. Требуется

Василь-Василич - везти Гараньку, но Василь-Василич " отархареился, достоял",

и теперь заперся в конторке. Что поделаешь - масленица! Гараньке дают

бутылку и оставляют на кухне: проспится к утру. Марьюшка сидит в передней,

без причала, сердитая. Обидно: праздник у всех, а она... расстегаев не может

сделать! Загадили всю кухню. Старуха она почтенная. Ей накладывают блинков с

икоркой, подносят лафитничек мадерцы, еще подносят. Она начинает плакать и

мять платочек:

- Всякие пирожки могу, и слоеные, и заварные... и с паншетом, и

кулебяки всякие, и любое защипное... А тут, на-ка-сь... незащипанный пирожок

не сделать! Я ему расстегаями нос утру! У Расторгуевых жила... митрополиты

ездили, кулебяки мои хвалили...

Ее уводят в залу, уговаривают спеть песенку и подносят еще лафитничек.

Она довольна, что все ее очень почитают, и принимается петь про " графчика,

разрумяного красавчика":

 

На нем шляпа со пером,

Табакерка с табако-ом!..

 

И еще, как " молодцы ведут коня под уздцы... конь копытом землю бьет,

бел-камушек выбиет..." - и еще удивительные песни, которых никто не знает.

В субботу, после блинов, едем кататься с гор. Зоологический сад, где

устроены наши горы, - они из дерева и залиты льдом, - завален глубоким

снегом, дорожки в сугробах только. Видно пустые клетки с сухими деревцами;

ни птиц, ни зверей не видно. Да теперь и не до зверей. Высоченные горы на

прудах. Над свежими тесовыми беседками на горах пестро играют флаги.

Рухаются с рычаньем высокие " дилижаны" с гор, мчатся по ледяным дорожкам,

между валами снега с воткнутыми в них елками. Черно на горах народом.

Василь-Василич распоряжается, хрипло кричит с верхушки; видно его высокую

фигуру, в котиковой, отцовской, шапке. Степенный плотник Иван помогает

Пашке-конторщику резать и выдавать билетики, на которых написано - " с обеих

концов по разу". Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, сегодня

немножко закрепило, а после блинов - катается.

- Милиен народу! - встречает Василь-Василич. - За тыщу выручки,

кательщики не успевают, сбились... какой черед!..

- Из кассы чтобы не воровали, - говорит отец и безнадежно машет. - Кто

вас тут усчитает!..

- Ни Бо-же мой!.. - вскрикивает Василь-Василич, - кажные пять минут

деньги отымаю, в мешок ссыпаю, да с народом не сообразишься, швыряют пятаки,

без билетов лезут... Эна, купец швырнул! Терпения не хватает ждать... Да

Пашка совестливый... ну, трешница проскочит, больше-то не уворует,

будь-покойны-с.

По накатанному лотку втаскивают веревками вернувшиеся с другой горы

высокие сани с бархатными скамейками, - " дилижаны", - на шестерых. Сбившиеся

с ног катальщики, статные молодцы, ведущие " дилижаны" с гор, стоя на коньках

сзади, весело в меру пьяны. Работа строгая, не моргни: крепко держись за

поручни, крепче веди на скате, " на корыте".

- Не изувечили никого. Бог миловал? - спрашивает отец высокого

катальщика Сергея, моего любимца.

- Упаси Бог, пьяных не допускаем-с. Да теперь-то покуда мало, еще не

разогрелись. С огнями вот покатим, ну, тогда осмелеют, станут шибко

одолевать... в шею даем!

И как только не рухнут горы! Верхушки битком набиты, скрипят подпоры.

Но стройка крепкая: владимирцы строили, на совесть.

Сергей скатывает нас на " дилижане". Дух захватывает, и падает сердце на

раскате. Мелькают елки, стеклянные разноцветные шары, повешенные на

проволоках, белые ленты снега. Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет

льдом. Василь-Василич уж разогрелся, пахнет от него пробками и мятой. Отец

идет считать выручку, а Василь-Василичу говорит - " поручи надежному

покатать! ". Василь-Василич хватает меня, как узелок, под мышку и шепчет:

" надежной меня тут нету". Берет низкие саночки - " американки", обитые

зеленым бархатом с бахромой, и приглашает меня - скатиться.

- Со мной не бойся, купцов катаю! - говорит он, сажаясь верхом на

саночки.

Я приваливаюсь к нему, под бороду, в страхе гляжу вперед... Далеко

внизу ледяная дорожка в елках, гора, с черным пятном народа, и вьются флаги.

Василь-Василич крякает, трогает меня за нос варежкой, засматривает косящим

глазом. Я по мутному глазу знаю, что он " готов". Катальщики мешают, не дают

скатывать, говорят - " убить можешь! ". Но он толкает ногой, санки клюют с

помоста, и мы летим... ахаемся в корыто спуска и выносимся лихо на прямую.

- Во-как мы-та-а-а!.. - вскрикивает Василь-Василич, - со мной нипочем

не опрокинешься!.. - прихватывает меня любовно, и мы врезаемся в снежный

вал.

Летит снеговая пыль, падает на нас елка, саночки вверх полозьями, я в

сугробе: Василь-Василич мотает валенками в снегу, под елкой.

- Не зашибся?.. Господь сохранил... Маленько не потрафили, ничего! -

говорит он тревожным голосом. - Не сказывай папаше только... я тебя скачу

лучше на наших саночках, те верней.

К нам подбегают катальщики, а мы смеемся. Катают меня на " наших", еще

на каких-то " растопырях". Катальщики веселые, хотят показать себя.

Скатываются на коньках с горы, руки за спину, падают головами вниз. Сергей

скатывается задом. Скатываются вприсядку, вприсядку задом. Кричат - ура!

Сергей хлопает себя шапкой:

- Разуважу для масленой... гляди, на одной ноге!.. Рухается так

страшно, что я не могу смотреть. Эн уж он где, катит, откинув ногу. Кричат -

ура-а-а!.. Купец в лисьей шубе покатился, безо всего, на скате мешком

тряхнулся - и прямо головой в снег.

- Извольте, на метле! - кричит какой-то отчаянный, крепко пьяный.

Падает на горе, летит через голову метла.

Зажигают иллюминацию. Рычат гулкие горы пустотой. Катят с бенгальскими

огнями, в искрах. Гудят в бубны, пищат гармошки, - пьяные навалились на

горы, орут: " пропадай Таганка-а-а!.." Катальщики разгорячились, пьют прямо

из бутылок, кричат - " в самый-то раз теперь, с любой колокольни скатим! ".

Хватает меня Сергей:

- Уважу тебя, на коньках скачу! Только, смотри, не дергайся!..

Тащит меня на край.

- Не дури, убьешь!.. - слышу я чей-то окрик и страшно лечу во тьму.

- Рычит под мной гора, с визгом ворчит на скате, и вот - огоньки на

елках!..

- Молодча-га ты, ей-Богу!.. - в ухо шипит Сергей, и мы падаем в рыхлый

снег, - насыпало полон ворот.

- Папаше, смотри, не сказывай! - грозит мне Сергей и колет усами щечку.

Пахнет от него винцом, морозом.

- Не замерз, гулена? - спрашивает отец. - Ну, давай я тебя скачу.

Нам подают " американки", он откидывается со мной назад, - и мы мчимся,

летим, как ветер. Катят с бенгальскими огнями, горят разноцветные шары, - и

под нами, во льду, огни...

Масленица кончается: сегодня последний день, " прощеное воскресенье".

Снег на дворе размаслился. Приносят " масленицу" из бань - в подарок. Такая

радость! На большом круглом прянике стоят ледяные горы из золотой бумаги и

бумажные вырезные елочки; в елках, стойком на колышках, - вылепленные из

теста и выкрашенные сажей, медведики и волки, а над горами и елками - пышные

розы на лучинках, синие, желтые, пунцовые... - верх цветов. И над всей этой

" масленицей" подрагивают в блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики

носят " масленицу" по всем " гостям", которых они мыли, и потом уж приносят к

нам. Им подносят винца и угощают блинами в кухне.

И другие блины сегодня, называют - " убогие". Приходят нищие - старички,

старушки. Кто им спечет блинков! Им дают по большому масленому блину - " на

помин души". Они прячут блины за пазуху и идут по другим домам.

Я любуюсь-любуюсь " масленицей", боюсь дотронуться, - так хороша она.

Вся - живая! И елки, и медведики. и горы... и золотая над всем игра. Смотрю

и думаю: масленица живая... и цветы, и пряник - живое все. Чудится что-то в

этом, но - что? Не могу сказать.

Уже много спустя, вспоминая чудесную " масленицу", я с удивленьем думал

о неизвестном Егорыче. Умер Егорыч - и " масленицы" исчезли; нигде их потом

не видел. Почему он такое делал? Никто мне не мог сказать. Что-то мелькало

мне?.. Пряник... - да не земля ли это, с лесами и горами, со зверями? А

чудесные пышные цветы - радость весны идущей? А дрожащая золотая паутинка -

солнечные лучи, весенние?.. Умер неведомый Егорыч - и " масленицы", живые,

кончились. Никто без него не сделает.

Звонит к вечерням. Заходит Горкин - " масленицу" смотреть. Хвалит

Егорыча:

- Хороший старичок, бедный совсем, поделочками кормится. То мельнички

из бумажек вертит, а как к масленой подошло - " масленицы" свои готовит, в

бани, на всю Москву. Три рубля ему за каждую платят... сам выдумал такое, и

всем приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили к

нему из бань за " масленицами", а он, говорят, уж и не встает, заслабел... и

в холоду лежит. Может, эта последняя, помрет скоро. Ну, я к вечерне пошел,

завтра " стояния" начнутся. Ну, давай друг у дружки прощенья просить, нонче

прощеный день.

Он кланяется мне в ноги и говорит - " прости меня, милок, Христа ради".

Я знаю, что надо делать, хоть и стыдно очень: падаю ему в ноги, говорю -

" Бог простит, прости и меня, грешного", и мы стукаемся головами и смеемся.

- Заговены нонче, а завтра строгие дни начнутся, Великий Пост. Ты уж

" масленицу" -то похерь до ночи, завтра-то глядеть грех. Погляди-полюбуйся - и

разбирай... пряничка поешь, заговеться кому отдай.

Приходит вечер. Я вытаскиваю из пряника медведиков и волков...

разламываю золотые горы, не застряло ли пятачка, выдергиваю все елочки,

снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается пустынный пряник. Он

необыкновенно вкусный. Стоял он неделю в банях, у " сборки", где собирают

выручку, сыпали в " горки" денежки - на масленицу на чай, таскали его по

городу... Но он необыкновенно вкусный: должно быть, с медом.

Поздний вечер. Заговелись перед Постом. Завтра будет печальный звон.

Завтра - " Господи и Владыко живота моего..." - будет. Сегодня " прощеный

день", и будем просить прощенья: сперва у родных, потом у прислуг, у

дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет в " темненькой", и у

той надо просить прощенья. Идти к Гришке, и поклониться в ноги? Недавно я

расколол лопату, и он сердился. А вдруг он возьмет и скажет - " не прощаю! "?

Падаем друг дружке в ноги. Немножко смешно и стыдно, но после делается

легко, будто грехи очистились.

Мы сидим в столовой и после ужина доедаем орешки и пастилу, чтобы уже

ничего не осталось на Чистый Понедельник. Стукает дверь из кухни, кто-то

лезет по лестнице, тычется головою в дверь. Это Василь-Василич,

взъерошенный, с напухшими глазами, в расстегнутой жилетке, в розовой под ней

рубахе. Он громко падает на колени и стукается лбом в пол.

- Простите, Христа ради... для праздничка... - возит он языком и

бухается опять. - Справили маслену... нагрешили... завтра в пять часов...

как стеклышко... будь-п-койны-с!..

- Ступай, проспись. Бог простит!.. - говорит отец. - И нас прости, и

ступай.

- И про... щаю!.. всех прощаю, как Господь... Исус Христос... велено

прощать!.. - он присаживается на пятки и щупает на себе жилетку. -

По-бо-жьи... все должны прощать... И все деньги ваши... до копейки!.. вся

выручка, записано у меня... до гро-шика... простите, Христа ради!..

- Его поднимают и спроваживают в кухню. Нельзя сердиться - прощеный

день.

Помолившись Богу, я подлезаю под ситцевую занавеску у окошка и открываю

форточку. Слушаю, как тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает сыро ветром.

Слышно. как капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, как будто?..

Прорывается где-то вскрик, неясно. И опять тишина, глухая. Вот она, тишина

Поста. Печальные дни его наступают в молчаньи, под унылое бульканье капели.

 

Декабрь 1927 - декабрь 1931

Праздники - Радости

 






© 2023 :: MyLektsii.ru :: Мои Лекции
Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.
Копирование текстов разрешено только с указанием индексируемой ссылки на источник.