Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Военный институт 1 страница




НА БРАНЬ!

Ворохнулись вурдалаки На Сион-горе, Взвыли волки в буераке -Ой, на горе мне!

Кто заступит, кто поможет В мертвенном краю? — Не остави, дай мне. Боже,

Устоять в бою!

Чистым полем, темным лесом -Царь и господин! -Я на схватку с Черным Бесом Выхожу один.

Не остави, дай мне, Боже, -Жизнь не дорога! -В лютой брани силы множа, Одолеть врага!

Там, за роковой чертою -Я шагнуть готов!-Лучезарный мир Героев И Родных Богов!

Я туда стремлюсь душою, Чуя зов в нощи. Там - пристанище благое И конец пути.

А пока за Свет Державы Не оконченбой, Неостави. Боже Правый, Будь всегда со мной!

1990-2000 гг


ЧАСТЬ I

Начало познания

Отец

Образ отца, священный для меня, восстанавливается с большим трудомиз смутных воспоминаний моих почти младенческих лет, двух-трёх сохранившихся фотографий и рассказов старших. По природе он был добр, честен и благодушен. Потомственный землепашец, онвыделялся из крестьянской среды своей грамотностью и умом, был преданным мужем и домовитым хозяином. Обременённый многочисленным семейством (к моменту его ареста, в 1933 году, у него было девятьдетей), он, кажется, совершенно этим не тяготился, ибо помню его добродушно улыбающееся лицо всякий раз, когда он брал нас, малышей, на руки, иногда по двое сразу, и что-то ласковое нам рассказывал. Дети росли милостию Божией, как это всегда бываетв больших семьях, не слыша злых слов и не имея понятия осемейных разладах и скандалах, привыкая с малых лет терпеливо сносить невзгоды и с кроткой признательностью принимать ниспосылаемые блага.

Когда началась Первая мировая война, отцу был 21 год. В семейном архиве сохранились две его фотографии военных лет: на одной он в солдатской шинели с группой таких же простых русских парней ввоенной форме, на другой - в гимнастёрке и фуражке с кокардой Русской Императорскойармии. Лицо отмечено той привлекательной мужественной красотой, которая весьма часто встречается в русском простонародье, не испытавшем смешения с инородцами. Итак, он защищал отечество в войне, которую оно вело с иноземным врагом в последний раз как свободное, независимое Русское государство. В гражданской войне он, по-видимому, не участвовал и не имел заслуг ни перед белыми, ни перед красными. Трудно сказать, каковы были его убеждения и симпатии в период революционной смуты. Поддался ли он революционной пропаганде, усердно разлагавшей русский фронт и тыл после падения самодержавия? Я склонен думать, что нет, потому что ему, как и всем крестьянам-сибирякам, была совершенно чужда основная мякина революции, на которуюклюнула развращённая чернь:"Землю - крестьянам! Фабрики - рабочим"! Ни крепостного права, ни помещиков в Сибири испокон веку не знали, земли же и без революции всегда было достаточно, а политические страсти развращённой городской черни были русскому крестьянину непонятны. Когда революционная смута




улеглась и большевики должны были так или иначе содействовать созидательному труду, властям на местах пришлось искать помощи и поддержки у наиболее трудолюбивых, добросовестных и грамотных крестьян из числа так называемых середняков, к числу которых, вероятно, принадлежал и мой отец. В какой-то период он, по-видимому, поверил в радужные перспективы строительства нового общества. Во всяком случае, он был привлечён к работе в сельском совете по вопросам кооперации, а в 1923 году даже вступил в партию, в которой пробыл, однако, всего лишь три дня. Об этом событии в наших неписаных семейных анналах сохранилось следующее предание.

Однажды мать отца, бабушка Акулина, заготовила пучок берёзовых прутьев и спрятала их подлавку. Дети притихли и ожидали недоброго: для кого же припасены эти розги? Вечером, когда всё семейство разместилось за столом ужинать и бабушка, по обычаю православных, принялась читать "Отче наш", все встали и, слушая молитву, усердно крестились. Не встал и не перекрестился только отец. Он сидел, понурив голову, остро переживая разлад с матерью. В этот день его только что приняли в партию и бабушка Л кул и на об этом знала. Окончив молитву, она достала из-под лавки заготовленные розги и бросилась хлестать ими отца:

- Антихрист, безбожник, христопродавец!



Смущённый, отеи, не переча ни слова своей матери, лишь слегка зашищался: повиновение родителям - суровая традиция русской крестьянской семьи. На другой день он подал заявление о выходе из партии. В сельской кооперации он по-прежнему продолжал работать вплоть до ареста, однако местные активисты не простили ему добровольного отказа от членства в партии.

Бабушка вполне оправдала своё святое имя: Акулина (правильно Акилина или Аквилина - происходит от латинского "аквила" - "орёл") означает "орлиная". Подобно мудрой орлице, острым духовным оком сумела она разглядеть за внешним благополучием наклонность к внутренней порче и путь к духовной погибели. Своим отказом от партии отец предопределил себе трагическую участь на земле, но, я уверен, сохранил себя для неба. Жить благополучно да ещё состоять членом партии было в те времена поистине преступлением, ведь на поверхности оставались только те, сто одобрял всё происходящее или прямо участвовал в диких насилиях над людьми.

Несколько лет спустя, после выхода отца из партии, еврейская власть, чувствуя непрочность своих позиций в стране, где почти неприкосновенным сохранился фундамент русской народности - русское крестьянство, двинулась в первый большой поход на истребление русской нации, к этому времени уже обезглавленной: весь её ведущий слой был уничтожен в


гражданской войне и в подвалах Чеки в первые же годы советской власти. Но коренная Русь всё ещё оставалась нетронутой. И вот по приказу из еврейского центра совершается "переход от ограничения кулака к его ликвидации". Начинается поощряемый "сверху" дикий разгул грабежей и насилий. Центральная власть издаёт декрет, согласно которому половина награбленного имущества идёт сельским активистам, другая половина- в распоряжение правящей еврейской верхушки. Обобранных до нитки самых трудолюбивых крестьян сгоняют в гурты и ведут под конвоем- всех от стара до мала - к ближайшей железнодорожной станции, там запирают в вагоны для скота и - без воды, без пищи - увозят прочь от родных сёл и деревень в неведомые края на холодную и голодную смерть. Плачем исходила, стоном стонала Русская земля.

Не обошла эта операция и наше село. Я никогда не мог слушать без содрогания сердца рассказы о том, как изгоняли крестьян-"кулаков" из родного, с таким трудом обжитого края. Слёзно-кровавая жатва еврейской Чеки была здесь обильной. Выселяемым дали у них же отобранных лошадей, чтобы доехали до ближайшего города - Бийска. Составился огромный обоз, и, когда он тронулся, казалось, небо должно было обрушиться от начавшихся воплей, рыданий, стонов. Я вижу этих бородатых сибирских стариков с аскетическими лицами, в последний раз держащих поводья своих подвод, в чёрных от постоянной земляной работы мозолистых руках, босых, в холщовых домотканых кое-как скроенных рубахах с просоленными спинами; этих женщин-крестьянок в длинных до пят юбках, заламывающих руки в безысходном отчаянии; этих полуголых, кое-как одетых в лохмотья детей, сидящих на телегах, с потемневшими лицами, на которых в безмолвии застыли ужас и недоумение.

И вижу другое лицо: молодой, холёный, надменный жидок... Он смотрит на меня с фотографии тех лет из его собственной книги. Это "маститый" советский писатель Илья Эренбург. Я никогда не читал его книг, зная заранее, что кроме лжи и всевозможных "мерзостей иудейских" ничего там не найду. Но однажды, сидя в камере на Лубянке и имея весьма ограниченный выбор книг, позволенных Чекой к чтению политзаключёнными, спросил среди прочего "Сибирские очерки" этого иудейского сочинителя. Автор по свежим впечатлениям с упоением и восторгом описывает "раскулачивание" сибирских крестьян. Наша кровь и слёзы для жида радость и торжество. Между прочим, нахожу в его опусе и одну любопытную подробность, приоткрывшую завесу в тайник еврейско-чекистской политики геноцида в отношении русского народа. Он сообщает, что в условиях Сибири "наши товарищи из Чеки" оказались в затруднительном положении. Возник вопрос: кого же раскулачивать? В Центральной России было просто: безлошадный - бедняк, с одной лошадью - середняк, с двумя лошадьми и более—кулак. А


в Сибири у каждого крестьянина оказалось по пять и по десять лошадей. Поэтому, чтобы выделить из массы крестьян сибирского "кулака", пришлось еврейским деятелям повысить "лошадиную квоту", иначе, по марксистско-ленинскому учению, истреблению подлежали поголовно все.

Этот факт свидетельствует о том, что у еврейских теоретиков и практиков "революционных преобразований" не было и не могло быть твёрдых критериев в деле распределения нашего народа по социальным категориям. Цель заключалась в разжигании "классовой" социальной вражды, и для достижения этой цели все средства были хороши. В зависимости от уровня жизни и успехов сельского хозяйства конкретной местности кулаком объявлялся крестьянин о двух, пяти или десяти лошадях. Если нужно было расправиться с крестьянином, не подпадающим под стандартное определение кулака, то он объявлялся подкулачником. Чека свирепствовала. довольный жидок ухмылялся и слал в центральные газеты свои восторженные репортажи об "успехах коллективизации". Эти сообщения о торжестве нового режима по команде из центра подхватывала международная евреизированная пресса и разносила по всему свету. И одурманенный мир восторгался "сельскохозяйственными подвигами'' советской власти. А сегодня, когда Советский Союз вынужден покупать хлеб, овощи и мясо за границей, вчерашние поклонники раскулачивания и коллективизации только разводят руками в наигранном недоумении: как это могло случиться? Но мы вспоминаем "кулацкие" обозы переселенцев и для нас всё становится ясным.

Горькой иронией звучит запомнившееся с детства двустишие, сочинённое в те времена безвестным стихотворцем из нашей деревни: Вон они поехали -Кулаки с прорехами.

Сибирская деревня двадцатых годов производила много продовольствия: хлеба, мяса, молока, овощей. Но обмен с городом был полностью расстроен. так как торгово-промышленное сословие было еврейской властью упразднено и в значительной части физически уничтожено в лагерях и тюрьмах. Промышленность находилась в состоянии развала и ничего не поставляла деревне. Крестьянский двор вынужден был сам себя во всём обеспечивать: ткали холсты и сами шили себе одежду, ботинки и сапоги делали из кож собственной выделки, на зиму готовили тулупы, и полушубки из овчин домашней обработки, из шерсти вязали варежки, носки, пояса, шарфы. Ткани фабричного производства были редкостью. Всё это имело место ешё на моей памяти. Россия оказалась отброшенной еврейско-большевистской революцией лет на триста назад, к худшим временам допетровской эпохи. Народная поэзия, хлёсткая и не слишком эстетически


щепетильная, так отреагировала на это состояние в двадцатых - тридцатых годах (записано мною в одном подмосковном селе):

Раньше не было совета.

Не видала ж... света.

А теперь настал совет.

Увидала ж... свет. Дырявые, латаные и перелатаные штаны, рубахи, кофты, юбки в тридцатых годах были обычным явлением. Но при всей этой нищете евреизированная пропаганда барабанила на весь мир об "успехах социализма в стране советов".

Сколь близоруким было русское правительство и сколь невежественными были вообще все русские политики накануне революции и в период гражданской войны, показывает тот факт, что крестьянство России не имело ни малейшего понятия о тех целях в земельных вопросах, которые ставили себе еврейские возшавители революции. Все. начиная с беднейшего батрака и кончая царём, были убеждены, что революция в том лишь и состоит; чтобы отнять землю у помещиков и разделить ее между трудовым крестьянством. Ник-го и не подозревал, что цель мирового иудейства заключалась в том, чтобы ликвидировать всякую частную собственность, и прежде всего собственность земельную, независимо от размера владения и от способа обработки земли, с тем чтобы всех уравнять в нищете и бесправии и сделать рабами, ибо не может быть гражданина без собственности и нации без владения землёй. Крестьяне спохватились только тогда, когда началась коллективизация, но было уже поздно: не было никакой возможности сорганизоваться, чтобы оказать достойное сопротивление. В руках еврейского правительства к этому времени находился мощный партийно-правительственный аппарат и беспощадная, все подавляющая Чека, состоящая из подонков, подобранных с учётом их "рабских способностей*' и готовых служить евреям "до последнего издыхания". Всякая политическая инициатива, независимо от социальной среды, в которой она возникала, немедленно и беспощадно пресекалась благодаря всепроникающей сети шпионажа и доносительства.

Строительство колхоза в нашем селе проходило обычным порядком: одни привлекались посулами райской жизни, других загоняли насилием и террором. Всеобщий хаос, голод среди людей, бескормица и падёж скота не заставили себя долго ждать. Вечно пьяные сельские активисты, они же агенты Чеки, с наганами в руках каждое утро выгоняли колхозников на работу. Когда безобразия достигли апогея, возник стихийный бунт: вновь разобрали по дворам общественный инвентарь и скот и единодушно изъявили желание жить по-старому. Уклониться от избранного для нас евреями "земного рая"


2 Зак. 3979



пожелали весь Алтайский край, вся Сибирь. Но это противоречило планам мирового иудаизма, и потому Чеке был отдан соответствующий приказ. Начались повальные аресты, суды троек ОГПУ, расстрелы. Это был 1933 гол - тот роковой год, когда окончательно был сломлен становой хребет русского крестьянства.

1933 год был, по-видимому, годом наивысшего могущества евреев и советизированной России. Гольдманы, нахамкисы, финкельштейны правили государством, творили суд и расправу так, словно в России уже не было русских. Именно в этот период в Лигу Наций прибыла делегация от советской РОССИИ в составе девяти человек, из которых было восемь евреев, один грузин и.... ни одного русского. Весьма показательный прогресс "обновлённого" русского государства!

"Караюший меч пролетариата", за спину которого до сих пор ловко прячется власть международного жидосионизма, прошёлся и по нашей деревне. Среди множества арестованных оказался и мой отеп - ''за участие в подготовке контрреволюционного кулацкого мятежа". Тройка ОГПУ приговорила его к десяти годам лагерей. Для нашей семьи удар был страшным. Дети лишились кормильца. Мать была в отчаянии. Хлеб совсем исчез со стола. Начался изнурительный голод. Помню из этих времен четверостишие, часто повторявшееся в нашем доме:

Когда Ленин умирал,

Сталину наказывал.

Чтобы хлеба не давал,

Мяса не показывал. Безвестный деревенский поэт обыгрывал известную речь Сталина на похоронах "вождя революции'-, в которой назойливым рефреном повторяются слова: "Уходя от нас, товарищ Ленин наказывал нам..."

Басню о том, будто Ленин был "крестьянским вождём", разоблачает и другой стишок, слышанный мною от одной нетрамотной крестьянки из Воронежской губернии:

Ходит Ленин в Петрограде

С красной сумкой на боку:

Вы подайте. Христа ради.

Заграничному коту. А недавно мне довелось листать один из последних номеров (за январь 1918 года) популярного дореволюционного журнала "Нива". Моё внимание привлёк характерный для тех времён снимок: группа солдат - инвалидов войны демонстрирует против большевиков: в руках у них плакат с надписью: "Верните Ленина Вильгельму!" - намёк на сотрудничество с врагом России, да ещё в военное время. "Заграничный кот" был явно не по душе русскому народу. Фальшивая реклама создавала фальшивую популярность


фальшивому вождю. Полуеврей-полу мои гол. он символизировал собой два великих чужеземных нашествия на Русь: татаро-монгольского и еврейского. Постановление тройки ОГПУ датировано 21 апреля 1933 года. В те времена при массовых арестах следственный период продолжался не слишком долго, а потому арест отиа следует отнести к началу этого года. Свой срок он отбывал на Колыме - в самых страшных лагерях из всей системы ГУЛАГа. О Колыме и её' каторге слагались легенды. Это была зона смерти.

Ах ты, Колыма, Колыма.

Что названа "'чудной планетой"'.

Сойдёшь поневоле с ума:

Отсюда возврата уж нету. Но еврейским властителям нужно было золото Колымы на оплату гигантской сети своей агентуры во всём мире, на расширение и углубление мировой революции, а народная кровь и слёзы, массовая гибель заключённых не трогали их сердца. Заправилы ГУЛАГа - асе эти пресловутые берманы. коганы, каганов мчи - требовали только одно: работать, работать, работать. Мораль мирового жидосионизма (если о таковой вообще можно говорить) не признаёт ни законов, ни совести, ни принципов чести.

Изредка от отца приходили письма. В одном из них он предлагал матери продать дом и ехать всей семьёй на Колыму, поближе к нему. Тогда нередки были случаи вывода заключённых за зону, на '"вольное" поселение. Это вполне могло иметь место в колымских лагерях, откуда бежать было бессмысленно и безнадёжно. Мать некоторое время колебалась, но наше положение в деревне становилось беспросветным. Долгое время она не соглашалась вступать в колхоз, а это ещё оолее усиливало злобу властей. Налоги увеличивались непомерно, землю же выделяли самую плохую, не пригодную для обработки. Впрочем, так поступали со всеми уклонявшимися от вступления в колхоз. Таково было указание центральной власти, ставившей своей целью уничтожение самого обширного в России класса мелких крестьян-землевладельцев, хранителей русских национальных традиций, русской старины и, в конечном счёте, русской государственности. Еврейская власть не могла считать себя победительницей в нашей стране до тех пор. пока все крестьяне не будут превращены в обезземеленных батраков, работающих из-под палки, не имеющих права распоряжаться ни землёй, ни урожаем. И наша семья, в конце концов, была вынуждена также вступить в колхоз. Помню свою бедную маму: замученная невзгодами, изнурённая голодом, угнетённая видом своих страдающих детей, она иссохшими руками вращает громадную железную рукоять какой-то чудовищной машины. Время от времени появляется мордастый пьяный надсмотрщик из местных холуев, и при нём женщины работают- ещё напряжённее.


Василий Андреевич Овчинников. Около 1923 года

Предложение отца ехать к нему на Колыму показалось матери единственной возможностью избавиться от колхозной каторги, где среди прочих батраков-каторжников семьи репрессированных оказывались в наихудшем положении. Помню сцену из этих времён: мать сидит на лавке, закрыв лицо руками, плачет. Рядом незнакомый мужчина что-то ей настойчиво внушает. Из всего, что он говорит, мне понятно одно: он хочет завладеть нашим домом. Теперь мне трудно восстановить все подробности происходившего, но вот основное: нам оформили пол видом вербовки ссылку на Колыму, а дом перешёл во владение сельсовета, который разместил в нём правление колхоза "Свобода" (обрёл наконец-то русский народ "свободу" в виде колхозного рабства).

И вот пожитки собраны, насушен мешок сухарей, упакована в специально для этого сделанный яшик самая большая драгоценность семьи — ручная швейная машина, сохранившаяся ешё от царских времён. Колхоз выделил


подводу доехать яо Бийска: сельский актив был заинтересован, чтобы семьи репрессированных покидали насиженные места и убирались прочь как можно дальше. Эти верные холуи еврейской власти, обременённые преступлениями против своих собратьев-крестьян, опасались возмездия.

Прощальные слёзы, причитания баб. объятия и поцелуи с несколькими пришедшими проводить нас родственниками, и вот мы тронулись в путь по той же дороге, по которой за несколько лет до нас прошёл горестный обоз "раскулаченных".

Добраться ло Колымы нам не удалось. Мы застряли во Владивостоке. Здесь нас поместили в пересыльном лагере и держали там всё лето.

Из впечатлений того времени наиболее ярко сохранились бесконечные колонны заключённых, которых каждый лень гнали пол конвоем в порт, чтобы, погрузив на баржи, везти на Колыму, туда, где сидел мой отец и откуда "возврата уж нету". Лагерь, в котором мы жили вместе с матерью в отдельной палатке, то наполнялся до отказа, то пустел, и тогда для нас. ребятишек, наступало раздолье: мы лазили по нарам бараков, с любопытством разглядывая брошенные пустые консервные банки с красочными наклёпками, пожелтевшие головы селёдок, корки чёрного арестантского хлеба.

К осени, убедившись, что разрешения на проезде колымский край дано не будет, мы были вынуждены вернуться. Это был 1935 год. Кроме прочего, мы теперь остались ещё и без крова. Поселились на окраине Бийска. Там был целый земляночный городок, в котором ютились семьи крестьян, но разным причинам, в основном из-за репрессий, бежавшие из родных деревень в город. Работали преимущественно на сахарном заводе. Здесь нашлось и для нас место, соорудили и мы себе землянку. Внутри из горбыля сделали нары и поставили жестяную железную печку. Так прозимовали зиму 1935/36 года. Для нашей бедной страдалицы-матери это был последний камушек, добивший её истерзанное сердце: испив до дна чашу горечи, она умерла в мае 1936 года в возрасте сорока трёх лег. исполнив долг верной жены, любящей матери, труженицы-крестьянки и русской женщины, преданной тем древним народным традициям, в которых она была воспитана. В жизни чуждая всякой фальши, она интуитивно поняла лживоегь и гибельность "новых идей" и отверста их вместе с неведомой, тонко замаскированной, но ощутимо враждебной нам новой властью. Она не имела ни малейшего понятия ни о Марксе, ни о Ленине, ни о жидах вообще и уж тем более о "передовом марксистско-ленинском учении7', но здравый крестьянский ум, нравственная чистота и любящее сердце, подобно верному компасу, помогли ей безошибочно пройти через бурю житейских треволнений и социальных смут, взбудораживших Россию до самых


отдалённых уголков и развративших многие умы, даже отличавшиеся образованностью и утончённостью.

В 1943 году десятилетний срок моего отца кончился. Но шла война, и власти сочли, что выпускать на волю отбывших срок заключённых нерационально по двум причинам: во-первых, в концлагерях постоянно требовалась дармовая рабочая сила; во-вторых, вышедшие на волю зеки могли своими рассказами о страшных условиях в советских концлагерях и просто одним своим видом "разлагать" советских граждан и соответственно советский тыл. И ГУЛАГ придумал весьма простой способ от этих "недугов": подлежавших освобождению зеков вызывали к начальству и заставляли расписаться за новый срок - обычно пять лет. Отца освободили только в конце 1946 года, вероятно, по актировке. Такое в те времена часто практиковалось: за пределы лагеря выбрасывали "рабсилу" (гулаговский термин), пришедшую в негодность. Что он пережил за четырнадцать лет колымских лагерей, об этом я могу судить лишь по рассказам других. На свободе он прожил лишь несколько месяцев. Потерявший зрение, с пошатнувшимся рассудком, не способный передвигаться без посторонней помощи, он всё-таки приложил последние усилия, чтобы пожить ешё немного. Взрослые сыновья и дочери, которых он оставил малыми детьми, окружили его вниманием и заботой. Он, было, воспрянул духом. Но не для жизни готовили людей колымские лагеря смерти. Вскоре его положили в больницу, где он и скончался в возрасте 54 лет, пережив свою cynpyiy на десять лет. Его похоронили на одном из кладбиш города Бийска, откуда в 1933 году началась его Голгофа. Мне не довелось видеть его после освобождения: в это время я служил в воинской части города Кемерова, где весной 1947 года получил от сестры письмо с извещением о его смерти. Десять лет спустя военный трибунал Западно-Сибирского военного округа вынес постановление о его посмертной реабилитации. Старшему брату выдали за отца "компенсацию" - шестьдесят рублей.

Впоследствии, уже находясь в лагере, а также и после своего освобождения я неоднократно пытался навести хотя бы некоторые справки относительно обстоятельств ареста отца, об условиях следствия и суда, о виновниках злодеяний, жертвами которых стали вместе с моим отцом также и многие другие наши односельчане. Все государственные инстанции -суды, прокуратура, ЦК КПСС, Президиум Верховного Совета - как бы сговорились, не изрекли ни одного слова в ответ. Такое поведение высших государственных органов убедительно доказывает, что сушествует единый центр власти, который чувствует себя ответственным за все злодеяния и который отнюдь не намерен складывать оружия террора и геноцида. Этот центр власти, разработавшийчеловекоубийственную систему ГУЛАГа, был и остаётся неизменным при Ленине, Сталине, Маленкове, Хрущёве,


Брежневе. Партийные вожди приходят и уходят, но система остаётся незыблемой, потому что незыблем фундамент этой системы - отлично организованная, спаянная железной внутренней дисциплиной тайная мафия мирового еврейства, поработившая наше отечество. Пропагандистская агентура этой мафии — и у нас. и за рубежом - может сколько угодно рассуждать об ошибках, заблуждениях и даже преступлениях Сталина, на период праапения которого падает большая часть совершённых злодеяний. Это имело бы некоторое значение ив какой-то мере было бы правдой, если бы новая власть после Сталина коренным образом переделала бы систему. Но всё остаётся по-прежнему как в целом по стране, так и особенно в местах заключения. Режим в лагерях для политзаключённых сегодня более жестокий, чем в сталинские времена. Гулаговскне теоретики геноцида не дремлют и с каждым днём всё более изощряют своё оружие.

В долгие томительные часы, дни. месяцы и годы тюремного сидения невольно размышлял я о трагической судьбе своего отца, о своей собственной участи и о неизбежном переплетении той и другой с судьбами России. Как могло случиться, что мы оказались в рабстве евреизированного так называемого социализма с его дьявольской машиной террора, с его бесконечными лагерями и тюрьмами? И по временам, забыв сыновнее благочестие, я бывал беспощаден к своему отцу:

"Как мог ты, отец, — рассуждал я про себя. - не принять участия в той роковой борьбе, которая развернулась по всей стране вскоре после большевистского переворота? Ведь совсем рядом люди дрались за честь России, за честь русского имени, а ты позорно самоустранился, сочтя, видимо, что твоя хата с краю. Если бы ты взял в руки оружие и победил, я. твой сын, не был Ьы рабом, не изнывал бы годами в тюремной камере, не тянул бы арестантскую лямку. А уж если победить было не суждено, ты должен был бы погибнуть в бою. и тогда я просто не появился бы на свет. Только таков путь свободы, другого пути нет. Всегда так было и всегда так будет"'.

И всё-таки я благодарю Провидение за выпавший мне жребий. У меня нет' оснований стыдиться своего отца. Правда, он не принял участии в борьбе, но он вовремя спохватился, принял страдание и был замучен насмерть.

Над истреблением народонаселения России ГУЛАГ потрудился изрядно. Его жертвы исчисляются десятками миллионов. Точная статистика, разумеется, хранится в строжайшей тайне: даже высокопоставленные чекисты из русских её не знают. В начале нынешнего века учёные этнографы, наблюдая быстрый экономический расцвет России и значительный процент прироста населения, предсказывали, что к середине пятидесятых годов в нашей стране будет проживать более трёхсот миллионов человек и по


уровню жизни она займёт одно из ведущих мест в мире. Но как показала советская статистика конца пятидесятых годов (очевидно, не совсем добросовестная), население СССР к этому времени едва лопнуло до двухсот миллионов, т. е. осталось почти на уровне дореволюционной России. Таким образом, Россия не досчиталась более ста миллионов. Цифра в сто миллионов сама по себе хотя и весьма показательна, однако не отражает во всей полноте характера столь "успешно" осуществлённого геноцида. В национальном отношении Россия чрезвычайно пестра, но малые нации, разумеется, не могли служить существенным препятствием на пути рвущегося к власти мирового иудаизма. Более того, иудаизму удалось поставить на службу своим интересам националистические страсти малых народностей России. Естественно, острие геноцида в основном было направлено против господствующей нации -русских. Но и здесь "карающий меч пролетариата", ловко направляемый волосатой еврейской рукой, работал выборочно. По выражению одного известного русско-эмигрантского политического деятеля*, гильотина большевистской власти секла не вертикально, а горизонтально, подобно косе, и сносила прежде всего тс головы, которые возвышались над общим уровнем масс. Таким образом, был уничтожен цвет русской нации. Погром был чудовищным. Начался упадок - деморализация, деградация этого великого народа. Совратительная система воспитания, полностью контролируемая евреями, довершает дело. Подрастающее поколение, за исключением редких единиц, получает извращённое представление о дореволюционной России, научается не любить её, а ненавидеть и лишается возможности полу чип, должное понятие о нравственных ценностях.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.021 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал