Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ПУШКИ И ВОРОБЬИ




 

 

День стоял не по-осеннему теплый, — здесь, на юге Франции, все было не как у людей. «Они небось и снега-то никогда не видели, разве что на горнолыжных курортах», — думал Егор, ожидая своей очереди на стартовой позиции автодрома.

Он слегка сомлел на солнце и тряхнул светлыми, выгоревшими на солнце волосами, чтобы согнать накатившую дремоту. Здесь расслабляться нельзя! Берцуллони следит за каждым его шагом, каждым движением. И любой промах тут же становится препятствием для продвижения Калашникова к главной цели — участию в гонках «Формулы», так же как любая его удача замалчивается и вроде как не замечается главным тренером и менеджером команды… Он, Берцуллони, имеет своего любимчика, и фамилия фаворита отнюдь не Калашников.

Три месяца тому назад он мчался во Францию, будучи уверенным, что ждет его интересное дело, высокого уровня тренировки; думая, что все у него сразу пойдет как по маслу, что его, протеже мультимиллионера Соболевского, ждут с распростертыми объятиями. Как наивен он был! Как чукотский юноша. Или девушка. А вот и хренушки вашей девушке! До Бога высоко, до царя, то есть до Соболевского, далеко — так, видимо, рассудил франко-итальянский лис Берцуллони.

Егора поначалу как тест-пилота вообще не использовали. Позволялось сидеть и смотреть, как наматывают круги другие пилоты команды. Егор затосковал, и по-настоящему. Он оказался на роли этакого русского валенка — абсолютно ненужная, но неизбежная нагрузка к миллионам Соболевского. Впрочем, вреда от него мало, пусть сидит… Так, видимо, рассуждал Берцуллони.

И вообще, на чужбине Егор оказался в вакууме жестокого одиночества — ни поболтать не с кем, ни выпить или чего-нибудь отчебучить. Да к тому же французский городишко оказался форменной дырой.

Егор поселился в небольшой гостинице, расположенной на окраине городка. Уютный номер, дворик с виноградником, с жимолостью, так напоминающий любимые с юности крымские дворики… Местное вино, льющее из крана, — пей не хочу! Прекрасный вид из окна — все это скрашивало одиночество, но не отменяло его.

Правильно сказано: провинция — это место, где неженатому человеку вечером нечем заняться. Для Егора хваленая Франция поначалу показалась именно таким местом.

Он стал угрюмым, нелюдимым. Хорошо еще, что один из механиков, крепкий мужчина лет пятидесяти, вроде как принял над Егором шефство: помогал устроиться, болтал о том о сем, ну и все такое. Он вообще был очень Егору симпатичен. Механика звали Жан Пьер, у него был вид настоящего рабочего человека, хотя и одевался он с французским щегольством. Егор сразу окрестил его Иваном Петровичем, другой раз так и обращался к нему.



Был за Егором закреплен еще один механик, молодой парень, Макс, и был он, как вскоре уяснил Егор, не то лепеновцем, не то скинхедом. Этот всячески показывал Егору, что считает его человеком второго сорта — вроде какого-нибудь алжирца или цыгана. Смотрел косо, угрюмо, разговаривал сквозь зубы, в глаза не глядел и все время бурчал что-то себе под нос. Егор, поначалу не вникавший, что именно он бурчит, добродушно улыбался ему в ответ, хотя и чувствовал скрытое недоброжелательство. И только догадывался о том, что что-то тут не так, по тому, как Жан Пьер иногда цыкал на младшего, окорачивал его.

Однажды, прислушавшись и поняв смысл этого плохо скрываемого Максова презрения, Егор не сдержался, грубовато оборвал малого: дескать, заткнулся бы ты, парень!

— Моя родина — великая страна, уж точно не менее великая, чем ваша хваленая Франция, и если ты еще хоть раз себе позволишь…

— Ладно-ладно, не кипятись, русский, никто и не отрицает, твоя Россия — великая страна. Только вот диковатая, — струхнул парень.

— Что, медведи по улицам ходят? — усмехнулся Егор.

— Нет, мы же здесь не дураки, давно уже так не считаем. Но что это за страна, в которой, при такой ее огромности, всего два нормальных города, Москва и Петербург, а все остальное — дикость?

— Это почему же всего два? Их совсем не два и даже не десять. Я родился в городе, который сейчас побольше твоего Марселй, хотя ты его названия, я думаю, даже никогда не слыхал.

— Это не важно, — упрямо сказал Макс, — потому что, кроме Москвы и Петербурга, все остальное у вас — это не Европа! Вы ведь все доказываете нам, что вы Европа, а вы даже и не Азия. Азия — это Сингапур, Гонконг, Малайзия, Тайвань, а вы…



— А мы вас, снобов, — не смог сдержаться Егор, — спасли в войну с Гитлером, потому и не стали до конца Европой. Надорвались, понял? Пока вы тут сидели как мыши под немецкой жопой, мы пятьдесят миллионов человек положили. Понял, мёрд? — мешая русский с французским, кричал Егор, схватив побледневшего механика за отвороты его нарядной рабочей куртки. — Если б не мы, может, сегодня уже и Франции бы не было!

— Чепуха это все, неправда! — позеленел от оскорбления и страха скинхед. — Это вы все придумали потом, после войны, лишь бы оправдать свою дикость! Это ваши коммунисты, ваш Сталин миллионы гробил, как и положено восточному деспоту…

Егор, конечно, не ударил его, удержался, но все-таки был очень близок к тому, и Макс это, ясное дело, хорошо понял. С тех пор отношения у них хуже некуда.

Егор часто ловил на себе его переполненный ненавистью взгляд, угадывал по губам оскорбления, которые тот безмолвно посылал в его адрес. Но на открытое противостояние Макс не решался. Видимо, таился, ждал часа, когда сумеет вместе с такими же бритоголовыми дружками, которых Егор нередко видел в дни гонок, подловить его где-нибудь в другом месте. Знал Егор эту вонючую породу и по родному городу, и по Москве. Поодиночке редко когда ввязываются, любят бить скопом, всем стадом. Герои…

В общем, за все приходилось драться! За прохождение каждой ступени лестницы, ведущей вверх.

Озверев от роли зрителя, от бесконечных отговорок тренера типа: «Ты еще не готов», «Потерпи, потерпи, русский Шумахер» (это с легкой издевкой в голосе), «Всему свое время» и так далее, — озверев от насмешливых улыбок пилотов и открыто враждебных взглядов того же Макса, Егор однажды схватил хитрого лиса за отвороты куртки и заорал:

— Или ты завтра же утром ставишь меня на трассу, или я в тот же день вечером звоню Соболевскому! И все — кончится твоя лафа! Или здесь не будет его миллионов, или здесь будет другой менеджер!

Подействовало! Утром Калашников был допущен к тренировкам в качестве тест-пилота.

 

— Клавдия, душа души моей! Королева Генпрокуратуры! Идущие на смерть приветствуют тебя! Как жизнь молодая?

Клавдия Сергеевна, секретарь Меркулова, разменявшая пятый десяток, дородная дама, подняла на Турецкого серые, аккуратно подкрашенные глаза, и обворожительно улыбнулась.

— Сан Борисыч! — Что-то ты… Что-то вы не заходите!..

— Кто ж к начальству без вызова ходит?

— Здесь не только начальство находится. Здесь еще есть люди, которые вас любят и скучают, между прочим…

Когда-то во времена задорной молодости была у Александра с Клавдией непродолжительная и необременительная связь, о которой он давно бы забыл, если бы не эти Клавдины улыбочки и многозначительные фразочки.

— Клава! Ты при исполнении! Будь строже! Девушку украшает скромность и неприступность!

— Ах, Саша, Саша! Как давно я тебя не… ощущала! Конечно, я не молодею…

— Ты женщина вне возраста! Я тебя обожаю. Но, прелесть моя, я все-таки как-то беспросветно женат, — якобы удрученно сообщил он. — Но не горюй! Я обещаю справить тебе вдового генерала, не старше семидесяти лет.

— А что, и в семьдесят мужчины бывают еще ого-го! — Клавдия явно кого-то вспомнила, мечтательно уставясь в окно… Турецкий пощелкал пальцами перед ее затуманившимся взором.

— Э-эй! Клавдия Сергеевна! Ау-у! Есть кто у Меркулова?

— Никого, Александр Борисович, — очнулась Клавдия. — От Константина Дмитриевича минуты три уже как ушел посетитель. Заходите, он вас ждет.

Само слово «посетитель» означало, что у Меркулова был на приеме кто-то из чужих, не из Генпрокуратуры. Турецкий распахнул дверь в кабинет.

— Здравствуй, Костя, — свойски поздоровался он с порога и, сразу заметив усталый вид друга, участливо добавил: — Неприятный какой-то день сегодня, верно?

— А почему он, собственно, должен быть приятным? — не принял Меркулов этот облегченный тон. То ли был всерьез озабочен чем-то, то ли все еще находился под впечатлением предыдущего визита.

Он сидел, как всегда, за своим обширным столом, под неизменной огромной картой Советского Союза. Заметив насмешливую искорку в беглом взгляде Турецкого, брошенном на этот раритет, нахмурился:

— Что вам всем эта карта покоя не дает?

— Кому это — всем? — тут же насторожился Турецкий.

— Да вот был тут у меня на приеме Соболевский. Тоже все смотрел. Даже в остроумии, знаешь ли, поупражнялся: что, мол, имперское прошлое покоя не дает, Константин Дмитрич? Видал гуся? Имперское прошлое… Быстро он его забыл, бывший младший научный сотрудник. С другой стороны, зачем те времена помнить ему-то, всемирно известному российскому бизнесмену, мультимиллионеру?..

— Надо же, Соболевский! — Александр Борисович не мог скрыть удивления. — Чего это он к нам добровольно пожаловал? Явка с повинной? Раскаивается, что народ грабил? Мы что, его расприватизировать собираемся, как Ходорковского?

— С чего ты взял? Насчет него пока никаких пожеланий у президента не было…

— Пожеланий, может, и не было, да вроде как примета уже есть: раз журнал «Форбс» поместил какого россиянина в свой список самых богатых людей, значит, вскоре последует указание с этим богатеем разобраться… По поводу законности приобретения им этого самого богатства. Как будто тогда, когда все эти огромные состояния делались, хоть кто-то держался законных путей или хоть кто-то против этого возражал…

— Не буду с тобой спорить, тем более что не имею, в отличие от тебя, времени на пустые разговоры. Но в одном ты, Александр, прав: принимал я Соболевского по просьбе самого генерального. Как ты понимаешь, просьбой это только называется, на самом же деле это предложение, от которого невозможно отказаться.

— Даже так? — не без ехидства усмехнулся Турецкий.

Всем было известно: каждый звонок «самого» воспринимал если не как глас божий, то как его прямое указание, переданное через одного из апостолов. Так называемое телефонное право подчас давило своей неукоснительностью.

— А конкретно, — продолжал он, — нас с тобой просят расследовать обстоятельства смерти автогонщика, — он посмотрел в бумагу перед собой, — Егора Калашникова. Ну этого… Помнишь, мы у Грязнова по «ящику» видели момент гибели…

Турецкий молча кивнул.

— Калашников был в команде, вернее, «конюшне» — так это у них называется, которую купил Соболевский. Да ты, наверное, читал: об этой гибели много писали в газетах.

Действительно, писали много, и действительно Турецкий читал и о гибели Калашникова, и о том, как он стажировался во Франции, в едва ли не специально для этого приобретенной Соболевским команде «Миньярди» — некогда знаменитая «конюшня» была на грани банкротства, так что Соболевский просто-таки спас ее.

— Я думаю, у тебя еще будет возможность встретиться с олигархом как со свидетелем, и детали ты уточнишь сам. Я же тебе скажу главное. Соболевский изложил свои соображения по поводу случившегося в заявлении на имя генерального, я тебе его передам, естественно. Он считает очень высокой вероятность, что гибель Калашникова не несчастный случай, как квалифицировали органы дознания, а тщательно спланированное убийство. Убийство, преследовавшее, в частности, цель преподнести в самом мрачном свете состояние российского автоспорта и склонить руководство «Формулы-1» к решению о прекращении проведения у нас этапов чемпионата мира. Дескать, качество автодрома не соответствует международному классу. Калашников по этой версии был выбран как наиболее известный наш гонщик, как самая заметная фигура в этом виде спорта. Ну и еще кой-какие соображения. Ферштейн?

— Яволь, — буркнул Турецкий. — Слушай, Костя… Только честно, как старому другу: какого черта ты поручаешь это дело именно мне? Я как-никак государственный советник юстиции, то есть генерал, я уже, можно сказать, зубы съел на особо важных делах, а ты мне такой тухляк! Я бы еще мог понять, если бы ты заказал мне расследование убийства самого Соболевского, но такую чепуху… Неужели у тебя нету на нее кого помоложе, пониже званием? Дай молодому кадру развернуться!

— Есть следователи и помоложе, — охотно согласился Костя и даже не нахмурился, как обычно, когда оставался чем-то недоволен. — Но представь себе, мне здесь нужен именно ты! И это, заметь, приказ, обсуждению не подлежащий. Знаешь, почему именно ты? Потому что мы, прокуратура, заинтересованы как никогда в полном и максимально объективном расследовании этого дела. А теперь угадай с двух раз, почему именно так, почему я обращаю на этот тухляк, как ты выражаешься, особое внимание? Молчишь? Ладно, не напрягайся. Подскажу сам. Да потому, что никак нельзя исключить вероятность, что очень скоро нам придется заниматься именно тем, о чем ты тут бормотал несколькими минутами раньше.

— Та-ак. О чем же я таком замечательном здесь бормотал? Это насчет Ходорковского, что ли? Насчет расприватизации, да?

— Вот именно, — кивнул Константин Дмитриевич. — Представь возможный расклад: каша еще только заваривается, а ты уже отчасти в теме и даже лично знаком с основным фигурантом. Сечешь?

— Ферштею, — вздохнул Александр Борисович и подумал: «В конце концов, если добавить ко всем моим делам еще одно — будет обременительно, конечно, но ничего, выживу… Однако, граждане, — риторически обратился он к воображаемым слушателям, — отбросив всякие туманные гипотетические перспективы вроде той, что посулил сейчас Костя, скажите мне, положа руку на сердце: разве ж это дело — стрелять из пушки по воробьям? То есть пушка — это я, старый следовательский волк, а воробей… Воробей — это не Соболевский конечно же и не погибший гонщик, которого по-настоящему жалко, а само это дело, его незначительный масштаб…»

 

— Выходи, мокрощелка!

Здоровенный детина отворил дверцу «БМВ». Худенькая девочка-подросток с длинными, струящимися вдоль спины льняными волосами послушно вышла.

— Что стоишь? Солдат спит, служба идет? Пошла! Забыла, где дверь?

Девушка шагнула к добротной дубовой двери частного особняка на окраине Парижа.

Короткая трель звон ка-колокольчика.

Мужской голос по-французски прогнусавил:

— Это вы, Поль?

— Да, мсье Гордон, — ответил детина.

— С Марией?

— Да.

Детина отступил от зрачка камеры видеонаблюдения, показывая девушку.

— Хорошо, входите.

Пара вошла внутрь тихого, пустынного дома. Сверху, со второго этажа, послышались шаги. Кто-то спускался по широкой лестнице. Девушка начала дрожать.

— Ты мне это брось! — заметив состояние подопечной, прошипел детина. — В первый раз, что ли?

— Поль, поговори с ним! Он же истязает меня! Каждый раз чуть живая возвращаюсь…

— Ты что, рехнулась? Он наш постоянный клиент! У него бабки столбом стоят! Истязают ее. Скажите, барышня нашлась. Он тебя второй год истязает — и ничего, жива, босявка. Так что потерпишь, не маленькая! Нюхни беляшки — и вперед с песнями. Добрый день, мсье! — лучезарно улыбнулся детина, переходя на французский.

Слова эти были адресованы жирному, маленькому человечку лет семидесяти, одетому в длинный шелковый халат. Толстяк плотоядно поглядывал на девушку:

— О, Мария! Шарман! Рад видеть тебя, мой воробышек!

— Добрый день, мсье Гордон, — прошептала девушка.

— Маленькая моя! Гимназисточка! — улыбался слюнявым ртом старик. — Идите, Поль. Приедете за ней завтра утром.

— В девять?

— В восемь! В девять приходит мадам Женевьева. Не хватало, чтобы прислуга увидела здесь проститутку! Идите же, вы крадете мое время!

Поль понимающе улыбнулся и исчез.

Толстяк тут же ухватил девушку за руку, потащил вверх по лестнице.

— Идем, моя крошка. Мой маленький петушок так скучал по тебе…

Он сам дрожал еще сильнее, чем она. Но это была другая дрожь — охотника, ухватившего зубами дичь и сгорающего от желания вцепиться покрепче в горло…

Он резко остановился, заставил девушку опуститься на колени, распахнул полы халата. Голый волосатый живот уперся ей в лицо.

— Возьми его. Возьми своего петушка, — бормотал старик.

Девушка покорно охватила губами маленький, сморщенный отросток. Пузан сопел, вдавливая себя в ее лицо. Мария начала задыхаться, отстранилась, жадно вдохнула воздух.

— Ты что делаешь, маленькая дрянь? — заорал старик. — Он только-только начал… А ты… Ты специально лишаешь меня удовольствия?

Сильная оплеуха буквально оглушила Марию. Из глаз брызнули слезы.

— Ну-ну, крошка! — мгновенно подобрел толстяк, любуясь заалевшей щекой, льющимися по лицу слезами. — Ну что мы плачем? — засюсюкал он. — Твой птенчик чуть дотронулся до тебя, а ты уж и в слезы. Ты рада своему птенчику, малютка?

— Да, мсье… — прошептала девушка и тут же получила удар по другой щеке.

— Сколько раз я просил тебя не называть меня «мсье»? Сколько раз я говорил, что я для тебя птенчик? Говорил? — заорал толстяк.

— Да, м… птенчик! — пролепетала девушка.

— Ну давай, давай, возьми его снова! Я хочу начать здесь, на лестнице. Давай же, птичка моя!

Она послушно приоткрыла губы.

— Ну давай, давай, малютка!

Его руки вцепились в длинные волосы, он шипел:

— Давай же, давай! Еще, еще, глубже! Да раскрой же пасть, шлюха! Он должен подняться!

Господи, да чтобы поднять этот тлен, нужен башенный кран, в отчаянии думала девушка, стараясь изо всех сил. Впрочем, она отлично знала, что мсье Гордону помогали ощутить себя мужчиной другие способы… Но и эти другие способы приедались ему, и тогда требовались новые, более изощренные…

— Ты ничего не умеешь, шлюха!

Толстяк яростно отшвырнул девушку, она ударилась головой об острый край мраморной ступени. Он кинулся на нее, начал срывать одежду. И это было частью обычного ритуала. Каждый раз он разрывал все, что на ней было. Приходилось складывать в сумку комплект запасной одежды.

Она лежала, разорванное платье открывало маленькую грудь. Старик зарычал, упал на нее, ухватил фарфоровой челюстью сосок, кусаясь, причиняя ей боль; урча от вожделения, шарил сильными руками по ее телу, обнюхивая каждую ее складочку. Затем поднялся, поставил ногу ей на грудь.

— Ну! — приказал он.

Она приподнялась, стараясь не морщиться от боли, лизнула старческую ногу в синих, огромных, как канаты венах.

— Та-ак, хорошо, ты моя послушная птичка! — Он гладил ее волосы. — Хорошо, давай выше, вот здесь давай… И здесь… Ну хорошо, ты послушная девочка! Ты заслужила глоток вина и душ… Пойдем наверх, птичка. Я приготовил тебе такой сюрприз, о, ты будешь довольна! — Он захохотал и потащил ее наверх. — Ты любишь своего птенчика?

— Да, — прошептала девушка.

— Не слышу? — визгливо вскрикнул старик.

— Я люблю своего птенчика, — торопливо повторила девушка.

В ванной комнате она торопливо достала из кармана изорванного платья пакетик с белым порошком, насыпала на клочок туалетной бумаги белую дорожку, судорожно вдохнула.

— Что ты здесь делаешь без меня, малышка? Ты балуешься кокаином? Одна, без меня? Дай и мне!

— Вам нельзя, у вас больное сердце. Поль будет ругаться.

— Поль? Кто такой Поль? Я твой господин! Слышишь? Дай порошок!

Она протянула пакетик. Он повторил манипуляцию, вдохнул белую пыльцу. Много, слишком много, увидела девушка. Но не осмелилась ничего сказать.

— Хорошо! А теперь в душ! Иди, я буду любоваться тобой!

Тонкое обнаженное тело под упругими струями воды… Запрокинутая голова, длинные волосы тяжелыми прядями спускаются по спине.

Мария была напряжена до предела. Сейчас он крутанет ручку на трубе — и на нее польется ледяной ливень. Или кипяток, это как ему заблагорассудится.

Однажды он буквально обварил ее. Месяц она лечила ожоги… Она отскочила, ледяная струя наполняла ванную, обжигая холодом ноги. Старик хохотал.

— Ну все, все, пойдем скорее, я сгораю от нетерпения!

Широкие от кокаина зрачки плясали, делая его желтые глаза совершенно безумными.

Он поволок ее в спальню. В полумраке огромной комнаты все было знакомо: широченная постель, наручники, плети на стенах. Но что-то было и новым, непривычным. Как будто здесь присутствовал кто-то кроме них. Мария услышала рычание. Она повернулась. В углу лежал на подстилке чудовищных размеров дог. Он поднялся, гремя цепью, оскалился, обнажая клыки, по которым стекала слюна.

— Как тебе мой сюрприз? — хихикал старик. — Сегодня он будет иметь тебя, мой воробушек! А я сниму вас на видео… Но сначала я, сначала я!

Он швырнул ее на постель, навалился сверху, пытаясь засунуть ее руки в свисавшие наручники.

— Ну помогай, шлюха! Давай руки, русская б…!

Мария отбивалась, обезумев от ужаса.

— Не надо, прошу, не надо собаку! — путая русские и французские слова, отчаянно кричала она. — Я все сделаю, я буду очень стараться, только не нужно собаку!

Она билась в его руках, он никак не мог с ней справиться, отчаянно пыхтел, выкрикивал ругательства и неожиданно захрипел, навалившись на нее всем телом, которое стало вдруг непомерно тяжелым, куда тяжелее обычного. Пес лаял, метался, пытаясь сорваться с цепи. Мария лежала под неподвижным телом довольно долго, еще не понимая, что случилось.

А когда поняла, закричала так громко, что собака испуганно смолкла, села, поджав хвост.

Он был мертв. Мертвее некуда. Безобразное, голое тело начало остывать. Первым побуждением девушки было вызвать полицию. Но какая полиция? Ее заподозрят в убийстве — старик переборщил с кокаином. А это был ее кокаин. Они в таких вещах разбираются очень быстро. Позвонить Полю? И все начнется сначала. Найдется другой старик или не старик — какой-нибудь другой ублюдок, который будет так же истязать ее.

Она села, закурила, пытаясь рассуждать. Это был ее единственный шанс выбраться из притона, в который она попала почти два года тому назад. Выбраться — и куда? Да куда-нибудь подальше, в провинцию. Отсидеться там и попробовать вернуться в Россию.

Старик должен был рассчитаться за ее визите Полем. Значит, в доме должны быть наличные деньги. Девушка принялась рыться в ящиках стола, комода, шкафов… В прикроватной тумбочке обнаружился пухлый конверт. На первое время этого хватит. А там что-нибудь придумаю. Она сгребла деньги в сумочку, причесалась, переоделась, осторожно вышла на улицу. Было еще не поздно: часов девять вечера. Поль приедет за ней завтра в восемь утра. Значит, в ее распоряжении целая ночь.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.019 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал