Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Пауло Коэльо 16 страница




Моррис подходит к своему компьютеру. Он знает, что посетитель хочет всего лишь узнать выводы, но в данном случае их нет и быть не может. Надо вразумить его, подготовить к трудностям - а ему несомненно придется их испытать.

- Ага, вот! Арендт подробно анализирует суд над Адольфом Эйхманом, виновным в истреблении шести миллионов евреев. На странице 25 она пишет, что полдесятка психиатров пришли к выводу о его полной вменяемости. Его психологический портрет, его отношения с женой, детьми, отцом и матерью полностью укладывались в социальные стереотипы поведения, характерного для законопослушного и респектабельного члена общества. Вот что она пишет:

 

«Проблема заключалась в том, что Эйхман производил впечапыение такого же, как все, и в нем не замечалось никакой склонности к извращениям или садизму. Они и в самом деле совершенно нормальны (…) С точки зрения наших установлений эта нормальность внушает не меньший ужас, чем совершенные им преступления».

 

 

Вот теперь можно переходить к делу.

 

- Судя по результатам судебно-медицинской экспертизы, жертвы не подвергались сексуальному насилию…

- Доктор Моррис, мне надо решить сложную задачу и сделать это в самые сжатые сроки. Я должен быть уверен, что перед нами серийный убийца. Само собой разумеется, что никто не сможет изнасиловать мужчину на многолюдной вечеринке или девушку - на скамейке в центре города.

 

Англичанин, будто не слыша его, продолжает:

 

- …Что весьма характерно для многих серийных убийц. И многие из них руководствуются, с позволения сказать, «гуманными соображениями». Медицинские сестры, избавляющие неизлечимо больных от страданий, социальные работники, которые из жалости к престарелым и инвалидам приходят к выводу, что в мире ином им было бы гораздо лучше - подобный случай произошел недавно в Калифорнии. Есть и такие, кто пытается перестроить общество - их жертвами становятся прежде всего проститутки…

- Мсье Моррис, я приехал не за тем, чтобы… На этот раз англичанин слегка повысил голос:

- А я вас вообще не приглашал. Я делаю вам одолжение. Если угодно, можете уходить. А если решите остаться, перестаньте ежеминутно прерывать цепь моих рассуждений: прежде чем поймать кого-нибудь, надо сначала его понять…

- Так вы вправду полагаете, что перед нами серийный убийца?

- Я еше не закончил.

Савуа едва сдерживается. Стоило, в самом-то деле, так торопиться?! Может, лучше было дождаться, пока журналисты не запутаются окончательно, и тогда уж представить им готовое решение?

- Простите. Продолжайте.

Моррис поворачивает огромный монитор так, чтобы инспектор тоже мог видеть возникшую на экране гравюру, относящуюся, вероятно, к XIX веку.



- Это портрет Джека-потрошителя, самого знаменитого серийного убийцы. Он действовал в Лондоне, всего лишь за вторую половину 1877 года уничтожив не то пять, не то шесть женщин. Он вспарывал им животы и извлекал внутренности. Найти его так и не смогли. Он превратился в миф, и до сих пор предпринимаются попытки установить, кто же это был на самом деле.

 

На экране возникает нечто вроде карты звездного неба.

 

- Это подпись «Зодиака». За десять месяцев он убил вКалифорнии пять парочек, парковавших свои машины в безлюдных местах, чтобы заняться любовью. Потом отправлял в полицию письмо, помеченное вот этим символом, похожим на кельтский крест. Его личность тоже так и не идентифицирована.

Исследователи склонны считать, что в обоих случаях речь идет о людях, вознамерившихся восстановить добропорядочность и укрепить мораль. Они выполняли некое поручение, миссию, что ли. И вопреки тому образу, который создают журналисты, давая им пугающие имена - «Бостонский душитель» или «Детоубийца из Тулузы» - эти люди проводят с соседями уикенды и тяжко трудятся, чтобы обеспечить себе хлеб насущный. Свои преступления они совершают, так сказать, бескорыстно, не ища материальной выгоды.

 

Савуа слушает теперь с интересом.

 

- То есть, вы хотите сказать, что убийцей может быть любой человек, приехавший в Канны на фестиваль…

- …и вполне сознательно решивший сеять тут ужас, руководствуясь совершенно абсурдными резонами. Ну, например - «бороться против диктатуры моды» или «покончить с распространением фильмов, пропагандирующих насилие». Журналисты подыщут ему броское прозвище, и тут начнется такое… Ему будут приписывать преступления, к которым он не имеет никакого касательства. Паника будет усиливаться до тех пор, пока его случайно - я подчеркиваю: случайно - не схватят. Что маловероятно, ибо такие убийиы действуют определенный период времени, а потом исчезают навсегда. Он рад, что оставил свой след в истории, он, вероятно, заносил все эти события в дневник, который обнаружат после его смерти… И на этом - все.



Савуа больше не поглядывает на часы. И когда в кармане звонит телефон, не отвечает. Дело оказывается сложнее, чем представлялось ему поначалу.

- То есть вы согласны со мной?

- Согласен, - отвечает легендарный сыщик из Скотланд-Ярда, раскрывший пять преступлений, которые считались безнадежными «глухарями».

- Так на каком же основании вы все-таки считаете, что мы имеем дело с серийным убийцей?

Моррис улыбается. Наконец-то этот инспектор начал прислушиваться к его словам.

- На основании того, что в совершенных им убийствах полностью отсутствуют мотивы. У всех - ну, или у большинства таких преступников - есть то, что мы называем «почерком»: они выбирают определенный тип жертвы - гомосексуалиста, проститутку, бездомного бродягу, любовников, прячущихся в укромных уголках, и т. д. Есть другие: они убивают потому, что не в состоянии подавить это побуждение. Удовлетворив его, останавливаются до тех лор, покуда импульс не возникнет вновь. Я думаю, ваш подопечный - из таких.

 

-Тут есть о чем подумать… Преступник действует очень изощренно и нестандартно. И всякий раз убивает по-разному - стилетом, ядом, голыми руками… Он прекрасно знает анатомию, и пока для нас это единственная зацепка. Надо полагать, свои убийства он спланировал заранее и довольно давно, потому что яд так просто не достанешь, а значит, мы вправе отнести его к категории «исполняющих миссию», хоть и не можем определить, какую. И еще один возможный след: при убийстве торговки сувенирами он использовал прием русского боевого искусства, называемогосамбо.

Я мог бы пойти дальше и отнести к числу его характерных или излюбленных методов то, что он сближается с будущей жертвой, вступает с нею в дружеские отношения. Но - не получается… В эту схему не укладывается убийство, совершенное на многолюдном приеме, в павильоне на пляже. Мало того что жертву сопровождали двое телохранителей, которые должны были бы отреагировать, она находилась под наблюдением агентов Европола.

Русский? Савуа думает, не позвонить ли помощникам - пусть срочно проверят все отели. Поищут русского, приблизительно лет сорока, хорошо одетого, седеющего…

 

- То, что было применено самбо, еще ни о чем не говорит. - Моррис как истинный профессионал в очередной раз словно читает его мысли. - Вот в другой раз он применил кураре. Не будете же вы на этом основании считать его индейцем из амазонской сельвы?!

-Так что же делать?

-Ждать следующего преступления.

 

6:50 РМ

 

 

Золушка!

 

 

Ах, если бы люди больше верили в волшебные сказки да поменьше слушали своих жен, мужей и родителей - им все на свете кажется невозможным, - они иногда испытывали бы то же самое, что она - сейчас, в салоне одного из бесчисленных лимузинов, медленно, но неотвратимо приближающихся к ступеням, к красному ковру, к самому главному подиуму на свете.

С нею рядом - Звезда, с улыбкой на устах, в строгом белом костюме. Спрашивает, волнуется ли она. Разумеется, нет: в прекрасных снах не бывает ни волнения, ни нервозности, ни страха, ни тоски. Там все прекрасно и все происходит как в кино, где героиня после страданий и борьбы всегда осуществляет то, о чем мечтала.

 

- Если Хамид Хусейн не передумает двигать свой проект, если фильму сужден успех, которого он от него ждет, приготовься - будут в твоей жизни еще такие минуты.

 

«Если не передумает»? Как? Разве это еще не решено?

 

- Но ведь я подписала контракт, когда примеряла платья в «Комнате подарков»…

- Забудь, что я сказал! Не хочу портить тебе торжество…

- Нет-нет, продолжайте.

Знаменитый актер жчал от глупой девчонки именно такого ответа и с огромным удовольствием исполняет ее просьбу:

- Знаешь, мне приходилось участвовать во многих проектах - они открывались и потом закрывались. Таковы правила игры, сейчас тебе об этом нечего тревожиться…

- А как же контракт?

- Контракты существуют для адвокатов, которые зарабатывают на них деньги. Пожалуйста, забудь все, что я сказал. Наслаждайся этой минутой.

Минута меж тем приближается. Машины движутся медленно, давая возможность зевакам заглянуть внутрь, увидеть, кто там сидит - пусть и через затемненные стекла, отделяющие избранных от простых смертных. Звезда приветливо кивает. Люди стучат в окна автомобиля, прося опустить стекло хоть на миг - получить автограф, сделать снимок.

Звезда продолжает кивать все так же приветливо, словно не слышит или не понимает, чего от него хотят, и пребывает в уверенности, что одной его улыбки довольно, чтобы озарить мир.

А снаружи - настоящее столпотворение с элементами массового психоза. Пожилые дамы с переносными раскладными стульчиками, на которых сидели, должно быть, с самого утра с вязанием в руках; господа с пивными животами, умирающие с тоски, но обязанные, тем не менее, сопровождать здесь своих жен, расфуфыренных так, будто это им предстоит идти по красному ковру; дети, не понимающие решительно ничего, но чувствующие: происходит что-то интересное. Черные, белые, желтые люди всех возрастов, отделенные металлическими барьерами от узкого коридора, по которому катят лимузины, всей душой хотят верить, что оказались всего в каких-нибудь двух метрах от величайших идолов, хотя на самом деле дистанция эта - во много сотен тысяч километров. Ибо от живых легенд эпохи публику отделяют не только кордоны и стекла машин, но и шанс, возможность, талант.

Талант? Да, ей хочется думать, что и он идет в зачет, хоть она и знает, что дистанцию, а вернее - непреодолимую пропасть создают бросающие кости боги: это они определяют, кому быть в числе немногих избранных, а кому предназначено лишь рукоплескать, обмирать от восхищения или - когда поток устремится по другому руслу - злословить.

Звезда делает вид, будто разговаривает с ней, но на самом деле лишь поглядывает на нее и беззвучно шевелит губами, в меру своего недюжинного актерского мастерства имитируя беседу. И не получает от этого удовольствия: Габриэла мгновенно понимает, что он не хочет разочаровывать толпящихся вокруг поклонников, однако и кивать, кланяться, расточать улыбки и воздушные поцелуи ему уже невмоготу. Но вот он произносит наконец:

- Ты, наверное, думаешь - какой высокомерный циник… каменное сердце… Если когда-нибудь доберешься до своей цели, поймешь, что я чувствую сейчас. Выхода нет. Успех порабощает в той же мере, в какой и развращает, и в конце дня, в постели с другим или другой спросишь себя: а стоило ли? Почему я так желал этого?

- Продолжай.

- Сам не знаю, зачем я тебе это рассказываю.

- Затем, что хочешь, должно быть, от чего-то меня уберечь. Ты добрый. Продолжай, прошу тебя.

Габриэла при всей своей юной неискушенности была женщиной, а потому знала, как получить от мужчины то, что нужно ей. В этом случае самой верной отмычкой должно послужить тщеславие.

- Не знаю, почему я так желал этого. - Звезда попал в расставленную ему ловушку и теперь, покуда фанаты продолжают бесноваться, поворачивается своей уязвимой стороной. - Очень часто я возвращаюсь в отель после тяжкого дня, становлюсь под душ и замираю надолго, слушая только шум воды. И во мне борются две силы: одна велит мне благодарить судьбу, другая - бросить все, пока не поздно.

И в такие минуты я чувствую себя самым неблагодарным существом на свете. У меня есть поклонники, а я уже еле выношу их. Меня приглашают на самые престижные, самые завидные праздники, а мне хочется сразу уйти оттуда, вернуться домой и посидеть в тишине с хорошей книгой. Люди награждают меня премиями, вручают призы, делают все ради того, чтобы я был счастлив, а я не ощущаю ничего, кроме усталости и досады, потому что мне кажется - я не заслужил этого, не заслужил, ибо я не достоин своего успеха. Понимаешь?

На долю секунды Габриэлу охватывает жалость к человеку, сидящему рядом: она представляет, сколько раз в году он должен появляться на каких-то празднествах, где у него будут просить автограф или позволения сфотографироваться рядом или рассказать какую-нибудь абсолютно неинтересную ему чушь, (которую надо внимательно выслушать или по крайней мере сделать заинтересованный вид), предлагать ему участие в новом проекте, доводить его до бешенства классическим «Вы меня не помните?», совать ему свои телефоны, умоляя сказать хоть одно словечко жене, сестре, сыну. А он должен быть всегда весел, всегда контактен, вежлив и благорасположен, как подобает настоящему, первоклассному профессионалу.

- Понимаешь?

- Понимаю. Но знаешь - я готова ко всем этим неприятностям, что были у тебя, однако отдаю себе отчет, что мне еще очень до них далеко.

Еще четыре лимузина - и они будут у цели. Водитель просит приготовиться. Звезда, опустив с потолка маленькое зеркало, поправляет галстук, а Габриэла - прическу. Девушке уже виден кусочек красной ковровой дорожки, хотя сама лестница пока вне поля зрения. Царившая вокруг истерика унялась - теперь у каждого, кто стоит в толпе, висит на шее аккредитация с фотографией: они разговаривают друг с другом и не обращают ни малейшего внимания на тех, кто подъезжает в лимузинах, потому что устали уже на это реагировать.

Еще две машины. Слева от Габриэлы появляются ступени помоста. Люди в строгих костюмах и при галстуках открывают дверцы; суровые металлические барьеры сменились бархатными шнурами, продернутыми через столбики из бронзы и дерева.

- Черт! - вскрикивает вдруг Звезда, так что Габриэла пугается. - Черт! Ты только посмотри, кто там! Погляди, кто сейчас выходит из машины.

Габриэла видит киподиву в платье от Хамида Хусейна: она только что ступила на красный ковер. Звезда смотрит в противоположную от Дворца конгрессов сторону, и Габриэла, проследив его взгляд, видит нечто совершенно неожиданное для себя. Живая человеческая стена почти трехметровой высоты беспрерывно вспыхивает блицами фотокамер.

- Она смотрит не туда… - с облегчением произносит Звезда, вмиг растеряв весь свой шарм, и мягкость, и озабоченность вопросами бытия. - Это же не аккредитованные журналисты, второй сорт, мелкие газетенки.

- А почему «черт!»?

 

Звезде не удается скрыть раздражение. Перед ними -последний лимузин.

 

- Ты что, сама не понимаешь? С луны свалилась? Мы с тобой вступили бы на ковер, а все объективы аккредитованных репортеров, стоящих как раз посередине, были бы направлены на нее! - И приказывает шоферу: -Сбавьте скорость!

Но тот показывает на одного из распорядителей, который знаками дает понять: двигайся поживей, не задерживай.

Звезда глубоко вздыхает - нет, сегодня явно не его день. И зачем ни с того ни с сего он вздумал излить душу начинающей актриске, оказавшейся с ним рядом? Хотя его и вправду тяготит жизнь, которую приходится вести, однако при этом он ничего другого и вообразить себе не может.

- Не спеши, - наставляет он Габриэлу. - Надо постараться пробыть у подножия лестницы как можно дольше. Нужен изрядный промежуток времени между этой дамочкой и нами.

 

Под дамочкой он разумеет кинодиву.

Пара, выходящая из предыдущей машины, не привлекает к себе, похоже, особенного внимания, хотя люди эти - явно не последнего разбора, ибо никому еще не удавалось оказаться на первой ступеньке каннской лестницы, не покорив сначала многие и многие вершины.

Звезда немного успокаивается, но теперь в свою очередь напряжена Габриэла, которая не очень-то представляет, как себя вести. Ладони ее становятся влажными. Прижимая к боку набитую бумагой сумочку, она глубоко вздыхает и шепчет молитву.

 

- Не торопись, - повторяет Звезда. - И не жмись ко мне, держись чуть поодаль. -

 

Лимузин останавливается. Обе дверцы распахиваются.

В этот миг чудовищный многоголосый крик, заполняя, кажется, всю Вселенную, со всех сторон обрушивается на Габриэлу, и она только сейчас понимает, что из-за превосходной звукоизоляции салона ничего не слышала раньше. Звезда выходит из машины, сияя ослепительной улыбкой, словно две минуты назад ничего и не было, словно не звучали его горькие признания, очень похожие на правду, а он был и остается центром мироздания. Этот человек не в ладу с самим собой, со своим прошлым, со своей средой, но не может сделать ни шагу назад.

«О чем только я думаю? Надо собраться, вернуться к действительности… Подняться по ступеням каннской лестницы!»

Оба приветственно машут репортерам без аккредитации и минуту-две позируют им. Люди тянут к ним клочки бумаги, Звезда раздает автографы и благодарит своих фанатов. Габриэла не знает, стоять ли ей рядом с ним или направиться к красной дорожке и ко входу во Дворец конгрессов - но в этот момент кто-то протягивает ей ручку и листок.

Это не первый автограф в ее жизни, но, без сомнения, самый важный. Она смотрит на женщшгу, сумевшую прорваться за оцепление, улыбается ей, спрашивает, как ее зовут, но фотографы кричат так, что ответа она не слышит.

Ах, как бы ей хотелось, чтобы эту церемонию в прямом эфире показали на весь мир, и мать смогла бы увидеть, как она в умопомрачительном наряде, рядом со знаменитейшим киноактером (сейчас у нее, правда, возникают сомнения, но лучше поскорее выбросить эти «негативные колебания» из головы) дает автограф, важнее которого не было еще за все ее двадцать пять лет! Так и не расслышав имя женщины, она улыбается и пишет просто: «С любовью…» Подходит Звезда.

 

- Идем. Путь свободен.

Женщина, которой она только что написала эти сер дечные слова, читает их и протестует:

- Это же не автограф! Мне нужно ваше имя, чтобы можно было потом узнать на фото!

Габриэла делает вид, что не слышит - ничто на свете не в силах испортить этот волшебный миг.

Они начинают восхождение на этот высший европейский подиум; полиция окружает их плотным заслоном, хотя публика осталась далеко позади. По обе стороны укрепленные на фасаде исполинские плазменные экраны показывают простым смертным, толпящимся снаружи, что же происходит в этом святилище. Откуда-то доносятся истерические крики, бешеные рукоплескания. Дойдя до более широкой ступени - это нечто вроде площадки, Габриэла видит новую толпу фотографов, одетых, в отличие от своих коллег внизу, в строгие костюмы: они громогласно выкликают имя Звезды, прося его повернуться сюда, нет, сюда, еше немного вправо, чуть-чуть влево, взглянуть вверх, посмотреть вниз. Мимо проходят, поднимаются по ступеням другие пары, но они фотографов не интересуют, а Звезда, сохраняя нетронутым весь свой гламурный блеск, изображает легкую небрежность и пошучивает, показывая, что вовсе не напряжен и ему это все не в новинку.

Габриэла замечает, что и она сама привлекает внимание: ее имя не выкрикивают (оно ведь никому и неиз вестно), но, полагая, что это - новое увлечение знаменитого актера, просят подойти поближе, чтобы можно

было снять их вместе (и Звезда на несколько секунд придвигается к ней, сохраняя, тем не менее, благоразумную дистанцию и избегая соприкосновения).

Да, они сумели отстать от кинодивы! Она в эту минуту уже в дверях Дворца здоровается с президентом фестиваля и мэром Канн.

Звезда жестом показывает, чтобы Габриэла продолжала подниматься по ступеням. Она повинуется.

Смотрит вверх и видит еще один огромный экран, помешенный с таким стратегическим замыслом, чтобы люди могли видеть самих себя. Из динамиков доносится голос, возвещающий:

- А сейчас мы приветствуем…

И звучит имя Звезды и название его самого знаменитого фильма. Потом ей расскажут, что все, уже находящиеся в зале, видят по внутренней сети ту же самую сцену, что появляется на плазменных панелях снаружи.

Они поднимаются по ступенькам, доходят до дверей, приветствуют президента и мэра и входят во Дворец. Вся процедура заняла не больше трех минут.

Звезду немедленно обступают, со всех сторон окружают люди, мечтающие восхититься им вблизи, обменяться несколькими словами, сфотографироваться (этой слабости - сниматься со знаменитостями - подвержены даже избранные). Здесь, внутри, очень жарко. Габриэла опасается, как бы не поплыл макияж…

 

Макияж!

Ах, боже мой, она совсем забыла! Ведь ей надо сейчас выйти в левую дверь, и там, кажется, ее будут ждать. Механически переставляя ноги, спускается по лестнице, проходит мимо двоих или троих охранников. Один осведомляется: «Покурить выходите? К началу показа вернетесь?» Она отвечает: «Нет», - и идет дальше.

Минует еще сколько-то металлических барьеров, но никто больше ни о чем ее не спрашивает, никто не удивляется, что она выходит оттуда, куда все так неистово стремятся. Она видит со спины огромную толпу - люди продолжают размахивать руками и вопить, приветствуя нескончаемую вереницу подъезжающих один за другим лимузинов. Какой-то человек подходит к Габриэле, спрашивает, как ее зовут, просит следовать за ним.

 

- Можете подождать минугку?

Тот явно удивлен, но кивает. Габриэла не сводит глаз со старинной карусели, которая, должно быть, стоит здесь с начала прошлого века. Карусель вертится, дети на лошадках и слонах то поднимаются, то опускаются.

- Ну, что, пойдем? - деликатно спрашивает мужчина.

- Еще минутку…

- Мы опоздаем.

Но Габриэла, уже не в силах сдержаться, плачет навзрыд - сказались три минуты только что пережитого ужаса и предельного напряжения. Забыв про макияж -поправят как-нибудь, она, содрогаясь всем телом, плачет горько и безутешно. Мужчина протягивает ей руку, чтобы оперлась и не споткнулась на своих высоких каблуках, и оба идут по площади, выводящей на набережную Круазетт; шум толпы за спиной постепенно стихает, зато рыдания становятся все громче, словно она решила сразу пролить все невыплаканные слезы этого дня, недели, всех лет, заполненных мечтами об этой минуте, промелькнувшей так стремительно, что она не успела понять, что же все-таки произошло.

- Простите, - говорит она своему спутнику.

 

Он гладит ее по голове и улыбается ласково, жалостливо и понимающе.

 

 

7:31 РМ

 

 

И вот он наконец понял: нельзя добиваться счастья любой ценой - жизнь и так воздала ему сверх меры, и теперь уже можно признать, что она была на редкость щедра к нему. Отныне и уже до конца дней своих он посвятит себя тому, чтобы извлекать сокровища, таящиеся в его страдании, и каждую радостную минуту проживать, как если бы она была последней.

Он победил искушения. Он защищен духом девочки, так проницательно разгадавшей его миссию, а теперь постепенно открывающей ему глаза на истинные цели его пребывания в Каннах.

Покуда он сидел в этой пиццерии, вспоминая услышанное на пленках. Искушение обвинило его в том, что он - сумасшедший, способный уверовать, будто во имя любви все позволено. Но слава Богу, это длилось всего несколько минут, а теперь они остались позади.

Он совершенно нормален. Дело, которым он занимается, требует умения планировать и договариваться, четкости и самодисциплины. Многие его друзья сетуют, что в последнее время он стал каким-то отчужденным и сторонится людей: им невдомек, что так было всегда.

А то, что он бывал на праздниках и торжествах, свадьбах и крестинах, притворялся, будто ему интересно играть в гольф по воскресеньям, - это всего лишь способ добиться своих профессиональных целей. Ему всегда была отвратительна так называемая светская жизнь, когда люди прячут за улыбками душевное уныние. Не составило труда очень скоро понять, что Суперкласс так же зависим от своего успеха, как наркоман - от своей отравы, и несравненно несчастней тех, у кого нет ничего, кроме дома, сада, где играют дети, тарелки супа на столе, очага, где зимой пылает огонь. Те хоть сознают свои пределы и границы, понимают, что жизнь коротка, а потому не видят смысла в том, чтобы идти дальше.

Суперкласс пытается продавать свои ценности. Нормальные, обычные люди жалуются, что небеса к ним несправедливы, завидуют власть имущим, страдают, глядя, как развлекаются другие. И не могут постичь, что никто и не развлекается: все озабочены, не уверены в себе, все скрывают за своими драгоценностями, автомобилями, толстыми бумажниками тяжелейший комплекс неполноценности.

Игорь - человек простых вкусов, хотя Ева не раз пеняла на его манеру одеваться. Но для чего платить за сорочку больше разумной цены, если этикетка пришита к воротнику изнутри? Зачем посещать модные рестораны, если не услышишь там ничего значительного и важного? Ева часто сетовала, что в тех случаях, когда ему по обязанности приходилось бывать на праздниках, церемониях и прочих мероприятиях, он держит себя слишком замкнуто. Игорь пытался изменить свое поведение, старачея нравиться людям - хотя ему самому это представлялось совершенно ненужным. Он глядел, как люди вокруг говорят без умолку, сравнивают свои и чужие пакеты акций, повествуют о чудесных достоинствах новой яхты, пускаются в пространные разглагольствования о стилевых особенностях художников-экспрессионистов потому лишь, что запомнили пояснения экскурсовода в парижском музее, уверяют, что этот писатель лучше того, хоть за неимением времени читают не сами книги, а рецензии на них.

Культурные люди. Очень обеспеченные люди. Очаровательные люди. И каждый из них в конце дня задает себе один и тот же вопрос: «Не пора ли остановиться?» И каждый отвечает на него: «Если остановлюсь, моя жизнь лишится смысла».

Можно подумать, они знают, что такое смысл жизни.

 

 

Искушение проиграло битву. Хотело убедить его в том, что он безумен, ибо одно дело - замышлять жертвоприношение каких-то людей, и совсем другое - посметь и суметь осуществить его. Искушение твердило, что все мы мечтаем совершать преступления, но лишь безумцам дано претворить эти зловещие мечты в действительность.

Игорь нормален. Успешен. Захоти он - мог бы нанять лучшего в мире киллера-профессионала, который выполнял бы поручения и посылал бы Еве сообщения. Захоти - и подрядил бы лучшее в мире пиар-агентство, а к концу года стал бы темой номер один не только в специальных изданиях, но и на страницах журналов, воспевающих успех, славу, блеск, гламур. И можно не сомневаться, что его бывшая жена горько пожалела бы о своем ошибочном решении и о его пагубных последствиях, а он знал бы точно момент, когда надо будет послать ей цветы и сказать: «Вернись - ты прощена». Он обладает связями во всех социальных слоях - от продюсеров-импресарио, достигших вершин благодаря упорству и по-

320 стоянным усилиям, до преступников, ни разу в жизни не получивших шанса повернуться светлой стороной.

И в Каннах он сейчас не только потому, что получает извращенное наслаждение, заглядывая в глаза человеку, который оказался перед Неминуемым. Если уж решил оказаться на линии огня, в такой рискованной ситуации, то лишь потому, что уверен: шаги, предпринятые им в течение этого дня, кажущегося бесконечным, никогда не станут необходимым, фундаментальным условием для того, чтобы новый Игорь, живущий внутри прежнего, смог возродиться из пепла его трагедии.

Он всегда был человеком, способным, приняв трудное решение, идти до конца, причем никто на свете, включая Еву, не знал, что происходит в темных закоулках его души. Он молча сносил угрозы и оскорбления от «групп и отдельных лиц», а ответил им лишь когда счел себя в силах ликвидировать и угрозы, и тех, кто угрожал. Требовался невероятный самоконтроль, чтобы не дать печальному опыту, которого он набрался, оставить свои следы и отметины на его жизни. Он научился никогда не приносить свои страхи и опасения домой: Ева должна жить в безмятежном спокойствии и даже не догадываться о тех передрягах, которые неизбежно встречаются на пути каждого бизнесмена. Он ограждал ее от всего неприятного, а в ответ, как выясняется, не получил ни благодарности, ни хотя бы понимания.

Дух Оливии, внушив ему эту мысль, успокоил его, но одновременно и добавил кое-что такое, о чем он никогда еще не думал прежде: он ведь приехал сюда не отвоевывать бросившую его женщину, а ради того, чтобы убедиться наконец - не стоит она ни всех этих мучительных лет, ни месяцев кропотливого обдумывания, ни его способности прощать, быть великодушным и терпеливым.

 

 

Он отправил ей одно, два, три сообщения, а Ева не отозвалась. Нет ничего проще узнать, где он остановился. Да, пять-шесть звонков в первоклассные отели не решили бы проблему, благо он зарегистрировался под чужим именем и указал другой род занятий, но - кто ищет, тот найдет.

Он знает, что население Канн, насчитывающее всего семьдесят тысяч жителей, обычно утраивается во время фестиваля, но прибывающие сюда люди всегда стремятся жить там же, где раньше. Где же она? В одном с ним отеле и посещает тот же самый бар - вчера ночью он видел ее там с новым избранником. И тем не менее она не носится по Круазетт в поисках бывшего мужа. Не пытается выяснить, где он, обзванивая общих друзей, хотя по крайней мере один из них получил исчерпывающую информацию от Игоря, предполагавшего - та, кого он считает женщиной своей жизни, свяжется с ним, когда поймет, как близко ее бывший муж.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.016 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал