Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Пауло Коэльо 15 страница




…Опаздывают на пять минут. В отличие от Недели моды в Париже, когда практически ни один показ не начинается в назначенное время, здесь одновременно проходит еще множество мероприятий, и журналисты, которым надо поспеть всюду, долго ждать не будут, подумал Хамид и сразу понял, что ошибся: большая часть репортеров отправилась брать интервью у иностранных министров, прибывших из одной и той же страны. Политика и мода могут пересечься только в одной - такой вот - точке.

Блондинка подходит к месту их наибольшего скопления и просит сесть - шоу начинается. Хамид и Ева не перемолвились и словом. Она не кажется довольной или недовольной - и это хуже всего. Лучше бы жаловалась, или улыбнулась, или хоть сказала что-нибудь. Нет, ничего, ни малейшего знака, по которому можно было бы судить, что творится у нее в душе.

Так что лучше сосредоточиться на подиуме, где вот-вот появятся манекенщицы. В этом он, по крайней мере, разбирается.

Несколько минут назад там, за кулисами, модели разделись донага - белье будет заметно под платьями, которые они будут показывать. Первые надели платья и замерли в ожидании, когда погаснет свет, и некто - обычно это женщина - прикоснется сзади к плечу, показывая, что пришло время выйти под свет софитов, к публике.

 

Модели разных классов(А, ВиС)и волнуются по-разному - чем меньше опыта, тем сильнее нервозность. Одни молятся, другие в щелку высматривают в зале знакомых, проверяют, на приличные ли места посадили папу с мамой. Их всего человек десять-двенадцать: фотография каждой висит там, где они в мгновение ока меняют висящие в строгом порядке платья и выходят на подиум совершенно спокойно, словно целый день проходили в этом наряде. В последний раз поправлены прически и макияж.

Они повторяют про себя:

«Я не поскользнусь. Я не споткнусь. Меня выбрали из шестидесяти других моделей. Я в Каннах. В зале наверняка есть кто-нибудь важный. Знаю, что здесь - XX, он может сделать меня «лицом» своей фирмы. Говорят, здесь сотни фотографов и журналистов.

Я не могу улыбаться- так предписывают правила. Ноги должны ступать по одной невидимой линии. Неважно, что походка будет неестественной, что мне будет неудобно ходить так - забывать об этом нельзя!

Я должна дойти до отметки, повернуться, остановиться на две секунды и двинуться обратно с той же скоростью, зная, что как только скроюсь за кулисами, там кто-нибудь поможет мне сбросить это платье и надеть следующее, а я даже не успею взглянуть в зеркало. Мне придется поверить, что все в порядке. Мне придется демонстрировать не только мое тело, не только мое платье, но и силу моего взгляда!»

Хамид глядит на потолок и видит там отметку - яркое пятно света. Если модель пройдет дальше или остановится раньше, снимки выйдут неудачными, и редакторы журналов - вернее, издатели бельгийских журналов - выберут кого-нибудь другого. Французские журналисты сейчас находятся перед отелями, или на красной дорожке, или накоктейльparty,или закусывают сандвичами в преддверии сегодняшнего гала-ужина.



Свет в зале гаснет. Вспыхивают софиты, освещая подиум.

Близится решающий миг.

Мощные звуковые установки заполняют зал попурри из шлягеров 60-70-х годов, перенося Хамида в тот мир, где он не бывал, и может сейчас оценить только музыку, заставив его вдруг испытать ностальгию по неизведанному и даже чувство какого-то протеста - почему ему не дано было пережить великую мечту юнцов, бродивших в ту пору по свету?

 

 

И вот на сцене появляется первая модель, и в сочетании того, что предстает глазу, с тем, что слышит ухо, ярчайшее, исполненное жизни и энергии платье рассказывает историю, которую, хоть она и случилась давнымдавно, мир, похоже, все еще хочет слышать снова и снова. Хамид слышит щелканье десятков, сотен фотоаппаратов. Видеокамеры ведут запись. Первая модель прекрасно справляется со своим делом; проходит из конца в конец, в луче прожектора поворачивает направо, на миг застывает и идет назад. У нее есть примерно пятнадцать секунд, чтобы дойти до кулис - там она потеряет свою осанку и бегом помчится в гримерку, стремительно сбросит с себя одно и еще стремительней наденет другое платье, займет свое место в веренице других манекенщиц и будет готова к новому выходу. Создательница коллекции, которая следит за происходящим по монитору, кусает от волнения губы, молится, чтобы никто не споткнулся, чтобы публика поняла, что она хотела сказать, и вознаградила ее в конце аплодисментами, а представитель Федерации остался доволен.



Дефиле продолжается. Оттуда, где сидит Хамид и где установлены камеры, одинаково хорошо видны элегантная осанка, твердая поступь. Для людей, сидящих сбоку и не привыкших к показам - таких среди присутствующих здесь ВИПов наверняка большинство, - все это, надо полагать, странно: почему манекенщицы «маршируют», а не ходят так, как обычно двигаются модели? Таков замысел модельера, решившей привнести толику оригинальности?

Нет, отвечает себе Хамид. Дело в высоких каблуках. Только при такой поступи нога обретает нужную твердость шага. То, что показывают камеры, - это не совсем то, что происходит в действительности.

Коллекция лучше, чем он ожидал. Это возвращение в прошлое с искусно придуманными вкраплениями настоящего. Ничего лишнего - ибо секрет моды, как и кулинарии, заключается в искусстве дозировать ингредиенты. Цветы и бусы напоминают о безумных годах, но использованы так, что кажутся абсолютной новинкой… Прошло уже шесть моделей, и на колене одной из них он замечает пятнышко, которое не удалось замазать тоном: минуту назад она ввела себе дозу героина, чтобы справиться с волнением и унять аппетит.

Неожиданно появляется Жасмин. На ней белая, отделанная кружевами блузка с длинными рукавами и белая юбка ниже колен. Она ступает уверенно и, в отличие от тех, кто выходил на подиум раньше, держится не с наигранной, а совершенно естественной серьезностью.

«Прекрасно!»

Еще два раза она выходит на подиум, и Хамид, пристально разглядывая ее тело, убеждается: оно приковывает к себе внимание чем-то большим, нежели просто совершенство точеных изгибов. Как определить это «нечто»? Рай и Ад сочетаются браком, Любовь и Ненависть шествуют, взявшись за руки.

Как и всякое дефиле, этот показ тоже длится всего минут пятнадцать, хотя, чтобы придумать и поставить его, потребовалось несколько месяцев напряженного труда. И вот, встреченная аплодисментами, выходит модельер, кланяется и благодарит, зажигается свет в зале, смолкает музыка - и только тогда Хамид понимает, как пленил его саундтрек. Милая девушка снова подходит к нему и сообщает, что представители бельгийского правительства очень хотели бы с ним поговорить. Достав из кожаного футляра свою визитку, он отвечает, что остановился в отеле «Martinez» и был бы рад условиться о встрече на завтра.

 

- А сейчас мне хочется познакомиться с модельером и с чернокожей моделью. Узнайте, пожалуйста, где они ужинают сегодня вечером. Я подожду.

Хоть бы эта милая блондиночка вернулась поскорее, думает Хамид. Меж тем его обступают журналисты, забрасывая всегдашними вопросами - вернее, из разных уст раздается один и тот же вопрос:

- Как вам понравилось дефиле?

- Очень интересно, - следует столь же неизменный ответ.

- Нельзя ли чуть подробнее?

С деликатностью, присущей опытному профессионалу, Хамид поворачивается к следующему журналисту. Он помнит правило: не обижать прессу, но и не отвечать прямо ни на один вопрос, говоря лишь то, что соответствует моменту.

Девушка возвращается. Нет, они не пойдут на главный гала-ужин. Сколько бы ни было тут бельгийских министров, политику фестиваля диктует иная власть.

Хамид говорит, что, если угодно, он немедленно распорядится вручить им пригласительные билеты. Предложение принято. Модельер, судя по всему, ожидала именно такого отклика, ибо отдает себе отчет, каким товаром обладает.

 

Жасмин.

Да, это личность. Он постарался бы пореже выпускать ее на своих показах, ибо она затмевает платья, которые демонстрирует. Но никого более подходящего, чтобы стать липом марки «Хамид Хусейн», нет и быть не может.

 

 

В дверях Ева снова включает свой телефон. На дисплее возникает конвертик, летящий по голубому небу, он приземляется и открывается. Все это значит: «У вас новое сообщение».

«Какая дурацкая анимация», - думает Ева.

Номер отправителя не определился. Она колеблется, прочитать текст или не стоит, но любопытство пересиливает страх.

 

- Судя по всему, какой-то поклонник раздобыл номер твоего сотового, - шутит Хамид. - Ты никогда еще не получала столько сообщений за один день.

- Да, может быть.

А на самом деле ей хочется сказать: «Неужто ты и впрямь не понимаешь?! Ты два года рядом со мной и не чувствуешь, в каком ужасе я нахожусь! Или, может быть, думаешь, что это всего лишь ПМС?»

 

Сделав беззаботное лицо, она читает текст:«Ради тебя я уничтожил еще один мир. И уже начинаю спрашивать себя, стоило ли это делать, ибо ты, кажется, ничего не понимаешь. Твоя душа омертвела».

 

- От кого? - интересуется Хамид.

- Понятия не имею. Номер не определился. Впрочем, всегда хорошо, когда есть поклонник - пусть даже неизвестный.

 

5:15 РМ

 

 

Три убийства. За несколько часов перекрыта годовая статистика, рост составил пятьдесят процентов.

Подойдя к машине, он выходит в эфир на специальной частоте:

 

- В городе действует серийный убийца.

 

Из-за треска статических разрядов с трудом разбирает ответ собеседника.

 

- Нет, я не уверен. Но и сомнений в этом нет. Снова треск, заглушающий слова.

- Нет, господин комиссар, я не сошел с ума. И никакого противоречия здесь не вижу. Вот, например, я не уверен, что в конце месяца мое жалованье будет перечислено на мой счет, и вместе с тем не сомневаюсь в этом. Вы понимаете, о чем я?

 

Треск и раздраженный ответ.

 

- Нет-нет, речь вовсе не о прибавке… просто хотел показать на примере, что убежденность и сомнения вполне способны уживаться - особенно в нашей с вами профессии. Хорошо, давайте оставим это и перейдем к сути дела. Вполне возможно, что по телевизору сообщат о трех убийствах, потому что в госпитале только что скончалась одна из жертв. Определенно мы знаем только одно: все три совершены весьма хитроумными и нетрадиционными способами, а потому трудно усмотреть связь между ними. Но Канны внезапно стали местом небезопасным. А если завтра эта серия продолжится, обязательно пойдут разговоры о том, что действует маньяк. Что прикажете тогда делать?

 

Перебиваемый треском ответ комиссара.

 

- …Да, они здесь. Паренек, оказавшийся свидетелем убийства, все им рассказывает, благо вот уже десять дней город просто наводнен журналистами и фоторепортерами… Я-то предполагал, все они будут на красной дорожке, но, как видно, ошибся… Должно быть, они поняли, что их там слишком много, а материала -слишком мало.

Выслушав очередную тираду, он вынимает из кармана блокнот, записывает адрес.

- Слушаюсь. Немедленно отправляюсь в Монте-Карло побеседовать с указанным лицом.

 

Треск стихает: на другом конце линии дали отбой.

Савуа устанавливает на крыше своей машины синий фонарь, на полную мощь включает сирену и уносится прочь на предельной скорости - надеясь, вероятно, отвлечь внимание репортеров на другое, мнимое преступление. Однако его трюк разгадан, и они не трогаются с места, продолжая расспрашивать свидетеля преступления истинного.

Мало-помалу он начинает чувствовать нечто вроде упоения. Наконец-то может свалить всю писанину на своих помощников, а сам заняться тем, о чем всегда мечтал - раскрытием убийств, бросающих вызов всякой логике. Как хотелось бы, чтобы он не ошибся и в городе, терроризируя его обитателей, на самом деле оказался серийный маньяк. В наши дни информация распространяется молниеносно, так что вскоре он окажется в самом центре внимания и под вспышками блицев, объясняя, что «это пока еще не подтвержденные сведения», причем так, чтобы никто ему не верил вполне, а блицы продолжали сверкать до тех пор, пока преступник не будет схвачен. Ибо Канны при всем своем гламурном сиянии - всего лишь маленький провинциальный городок, где все знают, что происходит, и злоумышленника отыскать нетрудно.

Слава. Известность.

Неужели он помышляет лишь о себе самом, а не о благополучии горожан?

Но что плохого, если он хочет получить толику славы и для себя, раз уж столько лет кряду вынужден смотреть, как в течение двенадцати фестивальных дней люди из кожи вон лезут, чтобы выглядеть значительнее, чем они есть на самом деле? В конце концов это поветрие затрагивает всех. Все мечтают о публичном признании, и не тем ли самым заняты сейчас киношники?

«Ну, хватит мечтать! Делай как следует свою работу, а слава тебя найдет сама. Она, помимо всего прочего, еще и очень капризна: представь, что будет, если окажешься не в состоянии выполнить то, что тебе поручили. Провал и унижение тоже будут оглушительны. Соберись».

Прослужив в полиции на разных должностях почти двадцать лет, пройдя все ступеньки служебной лестницы, получая повышения и награды, прочитав горы бумаг, он уже давно понял, что в большинстве случаев интуиция не менее важна, чем логика. И главную опасность вот в эту самую минуту, когда он мчится в Монте-Карло, представляет не убийца, который сейчас, наверное, совершенно измучен неимоверным количеством адреналина, выплеснувшегося в кровь за последние часы, и к тому же сильно напуган, потому что знает: его видели на месте преступления. Нет, главный враг - это пресса. Журналисты ведь тоже умеют совмещать технику с интуицией, и если и.м удастся нащупать самую ничтожную связь между тремя убийствами, полиция может полностью утратить контроль над ситуацией, и на фестивале воцарится абсолютный хаос, люди будут бояться выходить на улицу, иностранцы раньше срока ринутся вон из страны, коммерсанты начнут протестовать и жаловаться на то, что власти не справляются со своим делом, в газетах всего мира появятся броские «шапки» на целую полосу: ведь в конце концов серийный убийца несравненно интереснее в реальности, нежели на экране.

А затем, в последующие годы, под воздействием укоренившегося мифа о терроре, фестиваль перестанет быть прежним: для демонстрации своего товара роскошь и гламур отыщут какое-нибудь более подходящее место, и мало-помалу все это празднество, длившееся лет шестьдесят с лишним, превратится во что-то незначительное и заурядное и больше не будет попадать под объективы и на страницы газет.

Огромная ответственность ложится сейчас на него. Ответственность двоякая; во-первых, узнать, кто совершил эти преступления, и взять убийцу прежде, чем в зоне ответственности Савуа появится еще один труп. И во-вторых, обуздать прессу.

Логика. Следует рассуждать логически. У кого из всех этих репортеров, по большей части съехавшихся в Канны издалека, есть точные сведения о количестве преступлений, совершаемых здесь? Кому из них придет в голову позвонить в штаб Национальной гвардии и поинтересоваться статистикой?

Логичный ответ: никому. Они думают лишь о том, что случилось сию минуту. Они взбудоражены, потому что у великого продюсера на одном из приемов, традиционно проходящих во время фестиваля, стало плохо с сердцем. Никто ведь пока не знает, что его отравили - заключение экспертизы лежит на заднем сиденье. Никто еще не догадывается - и не догадается никогда - что покойник был одним из элементов в сложной системе отмывания денег.

Ответ нелогичный: всегда найдется такой, кто будет думать иначе, нежели все. И стало быть, необходимо при первой же возможности дать все надлежащие объяснения, созвать пресс-конференцию, но при этом говорить только об американской режиссерше, найденной на скамейке без признаков жични, и тогда все прочие эпизоды будут тотчас забыты.

Заметная в киномире фигура убита. Кто после этого заинтересуется гибелью никому не ведомой девушки-торговки? А если даже и заинт ересуется, го согласится с выводом, который Савуа сделал еще ь самом начале расследования - смерть произошла от передозировки наркотиков.

Вернемся к режиссерше. Вероятно, она все же не столь значительная фигура - в противном случае комиссар давно бы уже позвонил ему на сотовый. Итак, факты таковы: некий хорошо одетый седеющий господин, лет примерно сорока, некоторое время беседовал с нею, любуясь закатом, а за ними из-за камней наблюдал свидетель. С хирургической точностью нанеся ей удар стилетом, злоумышленник медленно пошел прочь и сейчас уже растворился среди сотен и тысяч мужчин, подходящих под его словесный портрет.

Савуа, на несколько минут отключив сирену, звонит своему помощнику, который остался на месте преступдения и сейчас отвечает на вопросы вместо того, чтобы задавать их самому. Просит, чтобы тот сообщил терзающим его журналистам - мастерам скороспелых суждений и поспешных выводов, что «почти убежден: здесь - убийство на почве ревности».

-Не говори, что это верно на сто процентов. Скажи - на это указывает ряд обстоятельств. Это не ограбление, не месть, а драматически завершившееся выяснение отношений. Постарайся особенно не врать: они записывают каждое слово, и записи эти потом могут быть использованы против тебя же.

-А зачем я должен объяснять мотивы?

-Обстоятельства указывают. Чем раньше удастся удовлетворить журналистов, тем лучше будет для нас.

-Они спрашивают, чем было совершено убийство.

-Отвечай: «на основании свидетельских показаний - стилетом».

-Но свидетель как раз и не уверен.

-Если даже свидетель точно не знает, что видел, что же ты можешь утверждать, кроме «все указывает на…». Припугни паренька, напомни, что его тоже записывают…

Он дает отбой. Через минуту младший инспектор начнет отвечать на неудобные вопросы.

«Все указывает», что это было убийство из ревности, хотя жертва только накануне своей гибели появилась в городе, прилетев из США. Хотя в номере своего отеля жила одна. Хотя все, что удалось выяснить, сводилось к тому, что единственная ее встреча, притом не имевшая Никаких последствий, прошла утром, на открытом рынке фильмов, расположенном возле Дворца конгрессов. Но журналистам доступ к этой информации будет закрыт.

Есть кое-что такое, гораздо более важное, о чем знает он один - и больше никто в целом мире.

Жертва побывала в госпитале. Они немного поговорили, и он попросил ее уйти - как теперь выяснилось, на ее погибель.

Савуа снова включает сирену, словно бы для того, чтобы ее оглушительным воем отогнать чувство вины. Но ведь это не он, не он всадил в несчастную стилет.

Разумеется, он может подумать: «Эта дама явилась в госпиталь, потому что имеет отношение к наркомафии и желала удостовериться, что убийца сделал свое дело». Вот это сообразуется с «логикой», и если он доложит по начальству об этой случайной встрече, следствие двинется именно в этом направлении. Кстати, версия не лишена оснований: режиссершу убили так же нетрадиционно, как и голливудского дистрибьютера. Оба погибших были американцами, обоих ткнули острыми предметами. Все указывает на то, что речь идет о членах одной группы, тем более что погибшие были связаны между собой.

Но может быть, он ошибается, и в городе вовсе не действует серийный убийца?

Юная португалка, которую с высоким профессиональным мастерством задушили на Круазетт, могла накануне вечером иметь контакты с кем-то из группы, приехавшей для встречи с продюсером. Не исключено, что она, помимо кустарных сувенирных поделок, приторговывала еще кое-чем - наркотиками, например.

Отчего бы не представить себе, что в Канны приезжают некие иностранцы свести счеты. В каком-то баре местный наркодилер знакомит одного из них с португалкой, которая «работает на нас». И вот они уже в постели: у иностранца, выпившего больше, чем следует.

развязывается язык - в Европе другой воздух, короче говоря, он теряет над собой контроль и пробалтывается. Наутро, осознав, что наговорил лишнего, поручает исправить допущенный промах своему подручному - профессиональному убийце: в подобных бандах обязательно имеется такой.

Ну вот, вес предельно ясно, все уложилось в схему и не оставляет места для сомнений.

В том-то и беда, что слишком хорошо все уложилось - так хорошо, что это теряет смысл. Не может быть, чтобы кокаиновый картель решил «разбираться» в городе, куда по случаю фестиваля со всей страны стянуты дополнительные силы полиции, присоединившиеся к целой армии телохранителей, «секьюрити», специально нанятых на это время, частных детективов, круглые сутки следящих за тем, чтобы баснословно дорогие драгоценности, которые сверкают на улицах и в салонах, не сменили ненароком владельца.

Но даже если это и так, то тоже на руку Савуа: мафиозные разборки привлекают не меньше внимания, чем серийные убийцы.

Можно расслабиться. Как бы то ни было, он в любом случае обретет славу, которой, по его убеждению, заслуживает.

Сирена выключена. За полчаса он пролетел по автостраде, пересек невидимую границу и оказался в другом государстве. До цели еще минуг десять. Но в голове его ворочаются мысли, которые, в сущности говоря, должны быть под запретом.

Три убийства задень. Он, как выражаются политики, глубоко соболезнует семьям погибших. Разумеется, он отчетливо сознает, что государство платит ему за поддержание порядка, а не за то, чтобы радовался, когда порядок этот попирают с такой кровавой жестокостью. Комиссар сейчас, надо думать, землю носом роет, понимая, какая гигантская на нем ответственность: надо решать две задачи - изловить преступника (одного или целую шайку, что пока еще неясно) и отогнать прессу. Все уже подняты на ноги, все полицейские участки в округе оповещены, и патрульные автомобили получают по электронной почте словесный портрет злоумышленника. Не исключено, что какому-нибудь политику придется прервать свой заслуженный отпуск, ибо шеф полиции сочтет бремя такой ответственности чрезмерным и постарается переложить ее на плечи людей из верхних эшелонов.

Но политик этот не так-то прост, чтобы попасть в ловушку, и он скажет всего лишь, что в городе надо навести порядок в кратчайшие сроки, поскольку «на карту поставлены миллионы, если не сотни миллионов евро». Он не станет влезать в это дело, ибо есть у него и поважнее - вот, например, вино какой марки следует подавать сегодня вечером такой-то иностранной делегации.

«А я? Я на верном пути?»

Запретные мысли возвращаются: Савуа счастлив. Настает самый счастливый миг во всей его карьере, посвященной заполнению формуляров и разбору незначительных происшествий. Он и представить себе не мог, что подобная ситуация вызовет в его душе ликование, подобное тому, что испытывает сейчас, ведь он - настоящий сыщик, который строит версии, идущие вразрез с логикой, и непременно получит награду, потому что первым сумел различить недоступное взору остальных. Он никому не расскажет об этом - никому, даже своей жене, ибо та придет в ужас от такого признания, сочтет, что от постоянных опасностей и напряженной работы муж ее помешался.

«Да, я доволен. Я счастлив».

Он всей душой соболезнует семьям погибших, но сердце его, много лет кряду пребывавшее в инертном состоянии, сейчас возвращается к жизни.

Савуа ожидал увидеть полки, заставленные бесчисленными томами пыльных книг, груды журналов по углам, заваленный бумагами стол, но кабинет сияет незапятнанной белизной голых стен. Несколько изящных светильников, удобное кресло, а прозрачный стол пуст, если не считать гигантского монитора и беспроводной клавиатуры. Рядом лежат маленький блокнот и роскошная ручка «Montegrappa».

 

- Вы бы все-таки перестали улыбаться и приняли мало-мальски озабоченный вид, - говорит седобородый хозяин: несмотря на жару, на нем твидовый пиджак, сорочка с галстуком, хорошо сшитые брюки. Все это никак не вяжется ни с обстановкой кабинета, ни с темой разговора.

- Не понимаю, о чем вы…

- Все вы прекрасно понимаете. А я знаю, что вы сейчас чувствуете. Вам предстоит расследование небывалого, неслыханного в ваших краях дела. Я сам переживал подобный внутренний конфликт в ту пору, когда жил и работал в Вест-1ламоргане, это в Великобритании. И схожему делу я обязан тем, что меня перевели в Скотланд-Ярд.

«Париж. Вот моя мечта», - проносится в голове Савуа, но вслух он не произносит ни слова. Хозяин предлагает

 

ему присесть.

 

- Надеюсь, ваша мечта исполнится. Приятно познакомиться. Стенли Моррис.

- Комиссар обеспокоен тем, что пресса начнет муссировать слухи о серийном убийце, - говорит Савуа.

- Да пусть муссируют что хотят, мы живем в свободной стране. Такие дела повышают тиражи и превращают пресное бытие какого-нибудь пенсионера в захватывающее и увлекательное приключение: он будет следить за перипетиями дела по всем СМИ, испытывая разом и сладкий ужас, и уверенность, что с ним-то уж такого произойти не может.

- Вы, вероятно, получили результаты судебно-медицинской экспертизы? Как по-вашему, с чем нам предстоит столкнуться? Действует маньяк или это разборки криминальных структур? Месть одного наркокартеля другому.

- Получил. Отправили почему-то по факсу, а эта машинка в наши дни стала совершенно бесполезной. Я просил выслать данные по электронной почте, и знаете, что мне ответили? Что еще не вполне освоились с этим. В голове не укладывается! Ваша полиция оснащена по последнему слову техники - и до сих пор пользуется факсом!

Савуа беспокойно ерзает в кресле, давая понять, что теряет терпение. Он здесь не затем, чтобы обсуждать передовые технологии.

- Ну, хорошо, давайте к делу, - говорит доктор Моррис, бывшая звезда британского сыска, по выходе на пенсию решивший обосноваться на юге Франции. Надо полагать, британец доволен не меньше, чем он, Савуа, ибо визитер внес приятное разнообразие в его угнетающе-монотонное бытие, заполненное чтением, концертами, чаепитиями и благотворительными ужинами.

- Поскольку прежде я ни с чем подобным не сталкивался, хотелось бы узнать - вы согласны с моей версией о том, что действует маньяк-одиночка?

Доктор Моррис согласен, что трех преступлений, совершенных одним «почерком», достаточно, чтобы сделать этот вывод. Тем более когда они происходят в одной географической точке (в данном случае - в Каннах) и…

- Стало быть, это массовый убийца.

Моррис прерывает его просьбой не употреблять неправильных терминов. Массовые убийцы - это либо террористы, либо незрелые подростки, которые врываются в школу или кафе и открывают огонь по всему, что видят, а потом погибают от пули полицейского или успевают застрелиться. Они предпочитают действовать с помощью огнестрельного оружия или бомб, способных нанести максимальный ущерб за минимальное время - в среднем минуты за три. Последствия таких людей не интересуют, ибо финал истории известен им заранее.

«Коллективное бессознательное» легче мирится с су-шествованием таких людей, поскольку их воспринимают как психически неуравновешенных, что позволяет прочертить четкую грань между «ними» и «нами». Серийный же убийца ассоциируется с чем-то значительно более сложным, а именно - с инстинктом разрушения, изначально присущим каждому человеку.

 

Повисает пауза.

 

- Вам не приходилось читать роман Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»?

Савуа объясняет, что читать-то ему особенно некогда: работа отнимает все время. Взгляд Морриса леденеет:

- А я, вы полагаете, бездельничаю?

- Простите, я неудачно выразился, мсье Моррис. Но у меня к вам очень срочное дело. Давайте оставим литературу в покое… Хотелось бы знать ваше мнение о том, что мы вам прислали…

- Сожалею, но без литературы нам не обойтись. Роман Стивенсона повествует об одном совершенно нормальном человеке, докторе Джекилле, который время от времени, испытывая неудержимое побуждение убивать, превращается в иное существо по имени мистер Хайд. Разрушительные инстинкты свойственны всем нам, инспектор. И действия серийного убийцы угрожают не только нашей безопасности, но и нашему душевному здоровью. Ибо внутри каждого человека, сколько ни есть их на свете, заключена колоссальная разрушительная сила, и всем нам иногда случается испытывать желание, сильнее всего подавляемое обществом, - желание отнять чужую жизнь. Причины этого разнообразны: кто-то желает сделать мир более совершенным, кто-то - отомстить за какую-то давнюю детскую обиду, в ком-то проснулась задавленная ненависть к обществу и прочее… Но сознательно или нет, каждый из нас думал об этом - пусть даже когда-то в детстве.

 

Он снова со значением помолчал.

 

- Полагаю, что и вы, независимо от вашего рода деятельности, довольно отчетливо представляете себе, каково оно, это желание. И вам случалось мучить кошку и сжигать безобидных насекомых.

Теперь уже Савуа, ничего не отвечая, окидывает собеседника холодным непроницаемым взглядом. Моррис, однако, расценив молчание как знак согласия, продолжает с прежним видом небрежного превосходства:

- И не надо тешить себя иллюзией, будто вы найдете настоящего безумца - всклокоченного, с блуждающим взором, со странной улыбкой на устах… Если бы вы читали немного больше - впрочем, я теперь знаю, что вы очень занятой человек, - я посоветовал бы вам сочинение Ханны Арендт «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме». Автор описывает суд над одним из самых страшных серийных убийц, каких только знавала история. Разумеется, ему требовались помощники, без которых он бы не справился с порученной ему масштабной задачей по очищению рода человеческого. Минутку!


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.016 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал