Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Грех как дело




 

1а) Что есть грех? Грешное дело есть преступ­ление повелевающей или запрещающей запо­веди Божией или, как говорит апостол, грех есть беззаконие (1 Ин. 3:4). Две особенно чер­ты тотчас отражаются в грехе от слов: преступ­ление и заповедь. Там он есть злоупотребле­ние свободы, здесь — презрение закона.

Грех имеет место только в существах разум­ных — бестелесных и соединенных с телом. Как особенное преимущество Господь даровал им свободу. Но вблизи сего преимущества на одну черту и бездна. Свобода не связана: мо­жем обращаться к Богу и можем отвращаться от Него. Но сия возможность есть в свободе не для того, чтобы тварь отвращалась от Твор­ца, но потому что составляет природу свобо­ды. Цель и назначение свободы — непринуж­денное служение Богу, Творцу своему, чтобы тварь, свободно служа Богу и исполняя волю Его, тем больших сподоблялась благ, станови­лась пространнейшим вместилищем блаженства. Очевидно, что тварь, уклоняющаяся от воли Божией, злоупотребляет свободою. Это говорится с тем, чтобы показать, что она зло­употребляет сама, не по какой-нибудь необхо­димости или року, а самовольно, имея то есть полную возможность и исполнить волю Бо-жию в то мгновение, когда не исполняет ее. В сем смысле в «Православном Исповедании» говорится, что грех есть необузданная воля че­ловека и диавола. Никто не принуждал диавола восстать против Бога: он это сделал сам собою. Прародителей наших хотя соблазнял сатана, но не связывал свободы, а только обольщал; потому и они, когда преступили заповедь, согрешили свободно, сами собою. И ныне, пусть восстает на нас многообразная похоть, воюют мир и диавол; но все самый грех есть наше вольное дело, непринужденное, плод необузданной воли.

Грех есть преступление, или нарушение за­кона. Но закон сам в себе остается неизмен­ным. Он разоряется только и нарушается в лице грешащего. Например, неверие есть на­рушение закона веры в Бога, но и Бог, и вера сами по себе остаются неприкосновенными. То и другое онечествовал только в себе самом сам нечествующий тем именно, что не принимает, отвергает, презирает, попирает сей за­кон. Отсюда презрение закона есть неотъем- • лемая черта греха; презрение закона, следова­тельно, презрение воли Божией и противле­ние Богу. Далее, так как закон нравственный напечатлен в существе человека и внутренно соображен и сочетай с его устройством, то, преступая его, человек идет против себя, себя самого разоряет и губит, ибо непреложное условие благосостояния и здравия всякого существа есть невоспящаемое развитие поло­женных в нем начал. Посему, можно сказать, грех есть яд и разрушение человека через са­мовольное нарушение закона. От противле­ния закону неминуемо рождается смерть и возгорается гнев Божий.



Посему вообще характеризуется грех этою необузданностию воли, этим презорством к закону, этою силою разрушительною, коею он возвратно действует на грешника.

Отсюда следует, что нельзя говорить, будто грех состоит в недостатках и несовершенствах наших сил, есть неминуемое следствие нашей ограниченности. Не всеведущ и не всемогущ, потому и святым быть не может. Правда, наши силы ограниченны; но ведь и обязательства, на нас лежащие, не бесконечны, а в точности соответствуют нашей природе. Если б от нас ста­ли требовать ангельской жизни, мы могли бы извиняться, не успевая в ней. А если, будучи человеками, живем не по-человечески, чем из­винимся? Равным образом неправда, будто грех есть следствие недальновидности ума, не­благоразумия: цель не ту назначил, средства не те прибрал. Все это бывает и в грехе; но грех, собственно, в развращении воли, по коему и знаем, что должно делать, но не делаем, пото­му что не хотим. Ведущему добро творити и не творящему, грех ему есть (Иак. 4:17).

1б) Откуда грех? Что касается до происхож­дения греха, то оно изумительно и в диаволе, и в человеке. Представьте себе чистейшую и совершеннейшую разумную тварь, каков ан­гел, только что вышедший из рук Творца с вы­сокими достоинствами, приближавшими его к Творцу; он получает заповедь и скоро потом, ведая совершенно волю своего Творца, ведая запрещение Его, угодное Ему и неугодное, из­бирает неугодное в противность Ему. Ни од­ной не видишь мысли, на какой можно было бы основать объяснение такого действия. Это непостижимая тайна нравственная! В духе ро­дилась мысль, или внутреннее слово, и произ­вела столько зла, что им наполнился весь мир, и зла столь крепкого, что оно пребудет в веч­ные веки, хотя, несомненно, на разорение себя. Таково существо свободы! Свободное суще­ство есть неточное начало дел, о которых не всегда можно ответить почему? Просто пото­му, что хочу; а хочу потому, что хочу.



Так и в человеке мало объяснимо рождение греха, ибо и он также согрешил, все зная. В грешнике падшем еще понятно рождение гре­хов, ибо согрешивший стал рабом греха, при­вил к себе грех, принял его как бы в правило. Но от чего и как падение человека чистого первого или теперь падение людей, успевав­ших в добре, познавших его сладость, удосто­ившихся особенного благоволения Божия, людей праведных? Некоторый свет на сие проливает следующее место из Послания к Евреям (3:12-13): Блюдите братие, да не ког­да будет в некоем от вас сердце лукаво неве­рия, во еже отступити от Бога жива. Но уте­шайте себе на всяк день, дондеже днесь нари-цается, да не ожесточится некто от вас лес-тию греховною. Здесь указывается, что грех начинается неверием, ослаблением убеждения в истине, омрачением ума. Оно наводит неко­торую тень на истину, на Бога, закон Его и Бо­жественный порядок, следовательно, и отдаляет их из сознания по мере увеличения сей тени. Так поступил диавол вначале, омрачив лик Божий в уме прародителей. С сего же на­чинается и грех каждого. Посему возочищать веру сколько можно чаще и есть обязанность не желающего грешить. Потом к неверию при­соединяется лесть греховная, чаяние великой сладости,' какая придет сама, без всякого тру­да, лишь только согреши. Сие чаяние прико­вывает внимание и сердце к предмету греха.

Тогда и думается, и желается только один сей предмет. Закон, истина, нужды духа, Сло­во Бога — все становится ни во что. К ним оже-стел человек, или он успел уже установиться в упорстве и непокоривости, готов сказать: отойди, — или отступил от Бога... Не имея же страха Его, как ярый зверь, кидается на грех. В основании же и самой глубине всего лежит сердце лукаво: недобросовестность, внутрен­ний обман пред самим собою и Богом, Кото­рого, однако ж, не отвергает. Оно тут же пре­бывает во все производство греха и все дело приводит в движение и покрывает собою.

Таким образом, несколько виден меха­низм греха. Но все же это не есть полное его объяснение. Ибо откуда эта недобросовест­ность и лукавство в том, кто был пред тем добросовестен и прямодушен? Далее, отку­да неверие в том, кто дышал верою, откуда лесть греховная в ненавидевшем грех или ожестение в мягком и благопокорливом? Припомните пример святого подвижника, преуспевшего до того, что ему ангел прино­сил пищу. Как это сделалось, что он, оставя пустыню, бежал уже в мир? И убежал бы, если б не удержала его милость Божия. Так грех — тайна... мы все грешим и бываем край­не виновны во грехах, но не можем сказать себе, почему грешим.

Поэтому не только через посредственное заключение, но и непосредственно зачало на­шего греха можно возводить к диаволу. Он тени и мраки наводит на душу и, содержа ее как бы в каком опьянении, доводит до того, что она рождает грех сначала в себе, а потом и во вне. Однако ж, это не извиняет душу, ибо соблазн не необходимость. Грех всегда есть самовольное уклонение от Бога и святого Его закона в угодность себе. Бдите и молитесь: не введи нас, Господи, во искушение!

1в) Виды греха. Чтобы ближе познакомить с грехом, перечисляются здесь разные его виды, ибо в них злая и мрачная природа его очевиднее. В руководство при этом возьмем простую мысль о грехе. Грех есть преступле­ние заповеди, повелевающей или запрещаю­щей что-либо делать; преступление произволь­ное, непринужденное. Отсюда есть грехи опу­щения и нарушения заповеди. Господь запове­дал: уклонися от зла и сотвори благо (Пс. 33:15); должно одно делать, а другого не делать. Посему, когда делаем что не должно, творим грех, и когда не делаем что должно, тоже тво­рим грех. И нарушение, и неисполнение запо­веди есть грех. Первое преступнее последнего, так как нарушение заповеди требует особого напряжения сил и не может произойти иначе как от большого упорства и развращения воли. Должно, однако ж, помнить, что и опущения бывают очень важные и нередко важнее самых нарушений. Это особенно должно сказать о тех случаях, в коих опущение сие зависит от по­стоянного и всегдашнего небрежения о законе или от презрения к нему, равно как и о тех, в коих опускаются обязанности или важные сами по себе, или такие, коих опущение вле­чет за собою вредные и разрушительные для других последствия. Таково опущение обязан­ностей своих отцом, священником, воспитате­лем и проч. В Слове Божием нарочито указы­вается виновность опущения в случае самом решительном, именно — на последнем суде. Так, неключимому рабу, скрывшему талант, говорится: вверзите его в тму кромешную (Мф. 25:30); и тем, кои жестокосерды к бедным, ска­зано будет: понеже не сотвористе... отъидите от Мене (Мф. 25:41).

Потому всякому ревнителю о совершенстве нравственном всемерно должно восстанов-лять в совести своей чувство обязательства к положительным предписаниям закона и ис­полнять их; в случае же нарушения возбуж­дать соответственное жаление и скорбь о том и очищать его покаянием, потому что часто не только необразованные, но даже довольно све­дущие в своих обязанностях потому только, что не сделали больших нарушений и преступ­лений, говорят: да что же такое я сделал? — ни во что вменяя допущенные опущения, сколь­ко б они важны ни были.

Более разнообразия вносится в область гре­ха тем его свойством, что он есть нарушение или опущение заповеди непринужденное, сво­бодное. Так как все действия свободные совер­шаются взаимодействием разума и воли, то соответственно тому, какая сила больше уча­ствует в грехах или больше на них имеет вли­яния своим неправым действованием — разум ли или воля — и грехи получают разные на­звания, оттенки и виды.

Дело разума в нравственной деятельности — уяснить человеку его обязанности и потом, в самом исполнении их, строго смотреть за тем как, что и где исполнить. От неисполнения разумом как следует своего долга в том или другом случае происходят, с одной стороны, грехи неведения, с другой — грехи неосмотри­тельности.

Всякий, помнящий себя и свое назначение, должен по мере сил и возможности собирать познание о своих обязанностях и уяснять себе что и как ему совершить. На то дана всякому совесть, сей неписаный закон, по которому, и не учась, узнают свой долг; в христианстве же к сему присоединяются открытое всем Слово Божие, непрерывная проповедь в Церкви и устное слово пастырей, касательно коих напи­сано: вопроси отца твоего, и возвестит тебе, старцы твоя, и рекут тебе (Втор. 32:7). И еще: храни зело творити, по всему закону, его-же возвестят вам жрецы (Втор. 24:8). При всем том, однако ж, нередко каждому почти случается говорить: ах! я и не знал, — то есть упрекать себя в неведении, особенно если дело идет о частных случаях. Но, с другой стороны, и не всякое неведение одинаково грешно. Ка­сательно сего должно заметить:

Кто живет в простоте сердца, стараясь по возможности и узнавать, и исполнять узнан­ное, а между тем сделает что незаконное, не подозревая греха, с чистою совестию, без вся­кого сомнения и колебания, того, собственно, один грех и есть грех неведения, то есть такое худое дело, которое человеком творится, но ему в полную вину не вменяется.

Всякий человек, к себе и своему долгу не­внимательный, живущий в беспечности и рав­нодушии к своему спасению, не извиняется, когда делает что худое по неведению. Ибо так как у него нет любви к добру, то он хотя бы и узнал его, вероятно, не сделал бы; он и не уз­нает его по сей нелюбви или постоянному не­хотению добродетели. Такой в два раза грешит: и в том, что не знает и не узнает, и в тех делах, кои творит по сему незнанию. В нехотении узнать долг лежит тайное хотение противного.

Такое неведение тем виновнее, чем разврат­нейшую показывает волю, именно: чем важнее предмет незнаемый, например, предметы веры и особенно главнейшие ее члены — обязанно­сти, непосредственно к своему званию относя­щиеся; чем легче кому узнать то, чего не знает или по способностям, или по внешним спо­собам; чем более кто не только имеет, но и чув­ствует к тому побуждений.

Самый верх нечестия — в неведении, когда кто не знает не только по нерадению и беспеч­ности, но и по отвращению или презрению, пребывая, однако ж, в том порядке, какого не любит. Это именующиеся христианами, а между тем поносящие христианство, хотя не знают его как должно.

И то есть обязанность человека, чтобы быть внимательным к себе и своим делам. Посему если кто и знает свой долг или то, как должно ему поступать, но в самом исполнении долга или действований по обязанности не внимает себе и вследствие того делает разные ошибки и проступки, то он грешит, и грехи такого рода называются грехами неосмотрительности и опрометчивости.

Касательно сего рода грехов должно знать:

Что в настоящем нашем состоянии рас­стройства сил или их подвижности и неустой­чивости нельзя за всем усмотреть — и внутри и во вне. Потому если кто из строго наблюда­ющих за собою, живущих с бодренным серд­цем и трезвенною мыслию, нехотя, сам не зная как, впадет в какое прегрешение мыслию, словом или делом и потом, заметивши его, тотчас отвергнет ненавистию сердечною, а себя освя­тит покаянною молитвою: от тайных моих очисти мя (Пс. 18:13) — того проступок неви­нен: это дело немощи, но не злонамеренности, например набег осуждения, зависти и под. Только главное: заметивши, надо отвергнуть сердцем, ибо кто примет его после и усладит­ся им, тот после изберет то, чего прежде не видал и что совершил не зная и не избирая.

Тот же, кто, хотя и внимателен к своему дол­гу, имеет желание быть исправным как следу­ет, только в час действования позволяет себе предаваться влечению своего характера или чувствам сердца, например вспыльчивости, веселонравию, суровости, ложной снисходи­тельности и проч.; того дела суть дела преступ­ной неосмотрительности и потому грешны. И грех их тем значительнее, чем предмет их дела и сам по себе, и по своим последствиям важнее, чем более опыт обличал уже недоброту такого поведения и чем легче человеку поправить такую ошибку. Виновность здесь умаляется толь­ко старанием поправлять себя, что делается не вдруг, а постепенно и потому среди падений.

Человек рассеянный или решительно не­брежный, неблаговолительно смотрящий на добродетель и нравственность, есть в корне злой грешник. Его греховность тем более тяж­ка, чем бесстыднее его неглижерство, настоя­тельнее презорство к долгу и яснее сознание всего сего.

Так, трезвиться и бодрствовать должно, пре­поясав чресла помышлений своих. Надо обо­ими глазами смотреть под ноги, чтобы не по-ткнуться, и молиться: стопы моя направи по словеси Твоему. Когда хотят различать грехи по участию в них воли и самодеятельности чело­века, то обращаются или к исходищу и началу греха, или к его образованию из мысли в дело.

Как вообще все дела человека или исходят непосредственно от его лица, или совершают­ся вследствие требований и возбуждений сто­ронних, приходящих со вне, или от низших его сил; так и грехи иной совершает по увлечению развратных желаний, а иной — по хладнокров­ному соображению. Последние суть грехи зло­сти или злонамеренности и разврата, а те — грехи страсти и увлечения.

Нет нужды и указывать на то, что грехи, исходящие из развратного и злого ума и серд­ца, суть последней степени тяжести. Ибо тут человек становится сам в своем лице исходи-щем зла, следовательно, близким подобником злого сатаны, услаждающегося злом и о нем только и помышляющего. Таковый стоит уже во глубине зол, в которую пришедши нерадит (Притч. 18:3), и не уснет, аще не сотворит зла (Притч. 4:16). Но и о грехах по увлечению дол­жно сказать, что они никак неизвинительны. Справедливо, что теперь природа наша страс­тна, слаба, расстроена и падка на самоугодие, но это не делает необходимым согласие на ее худые требования. Сие согласие всегда в руках наших, тем более у тех, коим силы даны и обе­щана крепкая помощь за воззвание (Флп. 4:13). Посему называть грехи по увлечению и страс­ти грехами только слабости, значит отверзать пространную дверь расслабления и нечистоты в нравственный мир. На опыте хотят это тит­ло усвоить более влечениям похоти, вкуса, ин­стинкта, движения полноты или играния жиз­ни. Видимо, что откуда больше зла, к тому и хотят быть снисходительными. Как бы ни было сильно увлечение, но если предмет избирает­ся и желается, то дело обличает развратность воли и есть безнравственно. Отсюда разве только те должно исключить случаи, в которых мгновенное, нечаянное бывает воскипение страсти, а между тем столь сильное, что чело­век, как в опьянении или омрачении ума, увлечется ко греху. Но и такие случаи очень ред­ки и в лице одном могут быть только однаж­ды. И, вообще, большая или меньшая винов­ность сего греха зависит от меньшей или боль­шей силы влечения, от большей или меньшей старости и новости страсти, больше или мень­ше ясного сознания своего состояния. Новые оттенки в сем роде грехов бывают оттого, воль­но или невольно, извнутри сама собою или по внешнему возбуждению воскипает страсть. В последнем отношении обстоятельства места, времени, лиц и проч. представляют нередко удобные случаи ко греху, нередко увлекают в грехи, возбуждая страсть. Но и это не извиня­ет греха, а напротив, и при сем тем грешнее грех, чем больше случай, вовлекший в него, был предвиден и состоял в нашем распоряжении. Ибо тут очевидно — идущий в огонь хо­чет обжечься. Кто ходит в такой дом, где или мысли, или сердце набираются худа, сам вино­ват, если делает потом худо. Но и в обстоятель­ствах непредотвратимых скорее должно по-несть ущерб, показать опыт самоотвержения, нежели ввергать в опасность дух, для коего и тело, и мир, и время.

Способ образования греха из мысли в дело у святых отцов определен с точностию, и с точностию тоже определена виновность каждого в сем ходе дела момента. Весь ход дела изобра­жается так: сначала бывает прилог, далее — вни­мание, потом — услаждение, за ним — желание, из него —решимость и наконец — дело (см. Фи-лофея Синайского. Добротолюбие, т. 3., гл. 34 и далее). Чем далее какой момент от исхода и чем ближе к концу, тем он значительнее, раз­вратнее и грешнее. Верх виновности — в деле, и ее почти нет в прилоге.

Прилог есть простое представление вещи, от действия ли чувств или от действия памяти и воображения представшей нашему сознанию. Здесь нет греха, когда рождение образов не в нашей власти. Иногда, впрочем, посредствен­но переходит сюда виновность, когда, напри­мер, образ соблазнительный вспадает на мысль по причине допущенного позволения на мечты. Нередко и самодеятельно вызыва­ется образ, тогда, по качеству его, сие дело ста­новится грехом, ибо человек обязан держать ум свой в вещах Божественных.

Внимание есть установление сознания или ока ума на родившемся образе с тем, чтобы ос­мотреть его, как бы побеседовать с ним. Это есть медление в помысле единичном или мно­госложном. Сие действие более во власти человека, ибо родившийся против воли образ можно тотчас изгнать. Потому оно и более ви­новно. Кто внутренно смотрит на преступный предмет, тот обличает худое настроение серд­ца. Он походит на того, кто в чистый жилой покой вводит нечистое животное или вместе с честными гостями сажает отвратительного не­честивца. Иногда, правда, предмет приковыва­ет к себе внимание своею новостию, порази-тельностию, но все, после того как сознана его нечистота и прелесть, должно изгнать его вон, ибо иначе тут будет участвовать соизволение, и из невольного дело сие станет произволь­ным. Вообще, сей момент очень важен в нрав­ственной жизни. Он стоит на переходе к делам. Кто прогнал помыслы, тот погасил всю брань, прекратил все производство греха. Потому и советуется все внимание обращать на помыс­лы, с ними воевать. Сюда преимущественно направлены и все правила святых подвижни­ков. Отсюда само собою видно, какой цены грехи воображения и самовольных мечтаний. Где им соизволяется, там они грех. Но сей грех грешнее, если к тому употребляются какие-нибудь внешние средства, например, чтение, слышание, зрение, разговаривание. Сии после­дние также оцениваются как случаи ко греху.

Услаждение есть приложение к предмету вслед за умом и сердца. Оно приходит, когда вследствие внимания к предмету он начинает нам нравиться и мы находим удовольствие в умном смотрении на него, лелеем его в мысли. Услаждение греховными предметами есть уже прямо грех. Ибо если сердце наше должно быть предано Богу, то всякое его сочетание с други­ми предметами есть нарушение верности Ему, разрыв союза, измена, духовное прелюбодея­ние. Должно сердце свое хранить в чистоте, потому что из-за него помышления ума стано­вятся злыми (Мф. 15:18), когда то есть оно начинает услаждаться ими беззаконно. Есть, впрочем, усладительные движения плоти и сердца, нисколько не зависящие от произвола, каковы все движения потребностей. Но и они, невинные вначале, тотчас становятся не без­винными, коль скоро сознаны и прикрывают­ся благоволением к ним или согласием на не­законное удовлетворение им. Вначале они суть движения естественные, а потом становятся уже нравственными. Посему говорят: заметив их, вознегодуй. Отсюда само собою следует, что должно думать об эстетических наслаждениях. Они преступны в той мере, в какой их со­держание или форма несообразны с чистотою сердца и нравов. То же и относительно мастер­ских произведений ремесленников: одобрять их умом за приспособленность к цели есть должное дело, а предавать себя их эффекту ради пустого минутного услаждения — худо. Да и вообще, отходя ко сну, молимся о проще­нии, если доброту чуждую видев, тою уязвле­ны были сердцем, чтобы тем очистить сердце свое от всех увлечений днем. Во многих, впро­чем, случаях услаждение вырывается необхо­димо или неудержимо. Тут одно правило: не соизволяй, отринь, вознегодуй.

От услаждения один шаг до желания. От­личие между ними то, что душа услаждающа­яся пребывает в себе; напротив, желающая склоняется к предмету, имеет к нему стремле­ние, начинает искать его. Оно никак не может быть безвинным, ибо совершается согласием или рождается современно с ним, как бы из под него; согласие же всегда в нашей воле.

От желания еще одною чертою отличается решимость, именно тем, что в состав или в условие рождения ее входит уверенность в возможности и видение средств. Желающий изрек согласие на дело, но еще ничего не при­думал и не предпринимал к достижению сво­ей цели; у решившегося все уже осмотрено и решено, остается только приводить в движе­ние члены тела или другие силы для соответ­ственного производства дел.

Когда же наконец и сие будет совершено, тогда кончается все делопроизводство греха и является дело — плод развращения, зачатого внутри и родившего беззаконие во вне.

После услаждения так быстро стремление к делу, как падение тяжкого камня по круто­му скату. Посему-то общее правило: бори и гони помыслы, пока еще ими не уязвлено сер­дце, ибо тогда очень трудна, если не невозмож­на, победа. В главнейшем ходе образования греха заметно, как одна за другою силы чело­века сочетаваются с грехом. После того, как в услаждении осквернено сердце, в желании ос­кверняется воля; в решимости, через изобре­тение средств, становится причастником сей скверны и рассудок; в деле, наконец, и самые силы тела проникаются грехом: и стал весь человек грешен.

Здесь должно заметить:

Уже и тот, кто возжелал или изрек согласие на дело внутренно, в нравственном смысле со­вершил грех пред Богом, видящим тайная сер­дец. Кто зачал похоть, родил грех, говорит апо­стол Иаков (1:15); и вожделевший при воззрении на жену уже слюбодействовал с нею, гово­рит Господь (Мф. 5:28). Однако ж решивший­ся грешнее его по большему напряжению сил на грех, по большему объему огрешения внут­реннего, по большему упорству и развращению воли. От решимости до дела одна черта.

Хотя в желании и решимости есть уже грех, однако ж, из сего не должно заключать, что са­мому делу грешному нечего прибавить к их греховности, и оно грешно не более их. Решив­шийся может еще или имеет время отказать­ся от дела и, следовательно, однажды воспро­тивившись закону, оказать ему покорность в другой раз, когда он в совести предъявит свои требования; между тем сделавший дело попи­рает закон и внутренне, и внешне. Совершаю­щий дело во все продолжение его борется с совестью, которая не престает вразумлять его, следовательно, более развращает себя и рас­страивает свою нравственную природу.

Совершающий дело всего себя исполняет грехом, все силы и все существо свое накло­няет к нему и направляет; оттого в первом уже деле полагает основание привычке, ибо сде­лавший однажды скорее и охотнее сделает в другой раз и так далее, особенно плотские гре­хи. Наконец злые следствия от греха начинают являться уже по совершении его. Соблазн, расстройство здоровья, ущерб для себя и дру­гих происходят уже от дела.

Отсюда само собою очевидно, как думать о грехах, кои не совершаются делом не по свобод­ному произволению, а по нужде или внешней невозможности. Тяжесть сего греха равна по­чти делу. Разность между ними только в след­ствиях, и притом все внутренние следствия уже есть, недостает только внешних. В сем отноше­нии разность тем менее или значительнее, чем меньших или больших худых следствий ожи­дать должно было от дела. Где их нет и не бы­вает, там, можно сказать, и разность исчезает.

На сем основании различаются грехи внут­ренние и внешние.

К числу внешних грехов можно относить и грехи чужие, вменяемые нам, ибо в таком слу­чае другие бывают как бы исполнителями на­шего внутреннего греха, то же, что наши силы и наше тело для наших желаний. Ибо через что мы становимся участниками чужих гре­хов? Через то, если на грех, ими совершаемый, есть наше развращенное желание, и при их деле мы не обнаруживаем только пред други­ми, но самым делом имеем и питаем внутри презрение и неуважение к нарушенному другими закону нравственности, как тогда же видится сие и в совести нашей. После сего само собою разумеется, что во столько вменя­ется нам чужой грех, во сколько велико наше в нем участие и во сколько тем является наше презрение к нравственному закону. Способы, как сие делается, суть: приказ больше или меньше строгий, совет больше или меньше убедительный, согласие с большим или мень­шим услаждением, соблазн больше или мень­ше намеренный и льстивый, незамечание или попущение с большею или меньшею поблаж­кою, также одобрение, непротиводействие, необъявление. Как важными могут быть чу­жие грехи, можно судить по тому, как грешен грех родителя, не останавливающего своих детей, или воспитателя, не исправляющего слабостей воспитанников, или образованного превратно, который книгами, картинами, ста­туями повсюду рассеивает соблазн. Вообще, чем легче бывает остановить зло и содейство­вать благу, тем злее и безнравственнее наше участие в чужих грехах.

Так строятся дела! Потому снова напоми­нается: трезвиться и бодрствовать подобает, себе внимать и сердце свое блюсти от всякого приражения греховной скверны!

Наконец грехи еще различаются по разной степени важности. Об этом нечего много тол­ковать. Из простого и краткого рассмотрения грехов видно, что они имеют неодинаковую степень важности и силы, но есть слабые, злые и злейшие. Сия разная важность их зависит иногда от их предмета, а иногда — от степени развращения сердца, участвующего в них.

В первом отношении грехи называются тяжкими и легкими.

Как обязанности, лежащие на человеке, имеют неодинаковую важность, так и наруше­ние сих обязанностей, или грехи, неодинако­во тяжки. И правила для определения сей тя­жести соответствуют правилам для определе­ния важности обязанностей. Именно грех тем более тяжек, чем более он вносит расстройства в мир нравственный, то есть чем больше про­тивоположен нравственно-христианскому духу жизни, любви к Богу и ближним, как на­пример, богохульство или нескромное стояние в церкви; чем больше совестию и откровени­ем приложено к известному делу оснований, связывающих нас необходимостию в отноше­нии к нему, например, непочтение к родителям и простому человеку; чем наконец значитель­нее количество материи греха... например, украсть мало или много, оскорбить словом или делом, в первый или уже не в первый раз.

Но все это как бы мысленная только мерка для определения тяжести грехов. В действи­тельности же она подлежит разнообразней­шим условиям, кои, надобно сказать, нелегко определяются теорией. Помнить, впрочем, на­добно, что сие различие грехов тяжких от не­тяжких полагается совсем не с тем, чтобы быть дерзновеннее и смелее в иных грехах. Грех вся­кий есть тяжкий грех, ибо оскорбляет Бога. Потому вообще от всякого и должно блюстись. Только есть разные степени тяжести грехов, так разные, что иные грехи кажутся легкими сравнительно с другими, почему легкость сия есть только относительная. Знать же сие не бесполезно для нравственного внутреннего по­рядка, для изощрения нравственного чувства, особенно для избежания смятений совести или уврачевания сей ее болезни. Ибо иной на каж­дом почти шагу думает, что он тяжце согре­шил. Такого решительное, мирное, численное определение тяжести грехов очень вразумит. Но и для беспечного это может быть спаси­тельно, чтобы потрясти и устрашить, если по самозабвению слишком легкомысленно дума­ет о своем грехе и порочном поведении.

Как добродетель не в одном деле состоит, но еще паче во внутреннем расположении, так и грех. Потому значительнее различие важно­сти грехов по внутреннему греховному распо­ложению. В сем отношении грехи разделяют­ся на смертные и несмертные.

Смертный грех есть тот, который отнимает у человека нравственно-христианскую жизнь его. Если нам известно, в чем нравственная жизнь, то определение смертного греха не трудно. Жизнь христианская есть ревность и сила пребывать в общении с Богом исполне­нием Его святого закона. Потому всякий грех, который погашает ревность, отнимает силу и расслабляет, отдаляет от Бога и лишает Его благодати, так что человек после него не мо­жет воззреть на Бога, а чувствует себя отрева-емым от Него; всякий такой грех есть грех смертный. Об этом грехе говорится, когда го­ворится: есть грех к смерти (1 Ин. 5:16). И еще: питающаяся пространно, жива умерла (1 Тим. 5:6). Или нелюбяй пребывает в смерти (1 Ин. 3:14). Такой грех лишает человека благодати, полученной в крещении, отнимает Царство Небесное и отдает суду. И это все утверждает­ся в час греха, хотя не совершается видимо. Такого рода грехи изменяют все направление деятельности человека и самое его состояние и сердце, образуют как бы новое исходище в нравственной жизни; почему иные определя­ют, что смертный грех есть тот, который изме­няет центр деятельности человеческой.

Это отвлеченное определение смертного греха более становится близким к делам на­шим через следующие правила или условия, по коим грех становится смертным. Именно — он смертен, если кто преступает ясную заповедь Божию с желанием и услаждением, с сознани­ем себя и греховности дела. Если есть степени в смерти, то надобно сказать: грех тем смерт­нее, чем важнее каждая из сих сторон греха. При сем должно заметить, что важность пред­мета, как это само собою очевидно, при созна­нии его греховности не оставляет никакого со­мнения в смертности соделанного греха; но и в отношении к предметам меньшей важности может быть грех смертным, судя по развраще­нию воли, с каким он совершается, или презре­нию через него закона, или хвастовству через него несвязностию законами нравственными.

В «Православном Исповедании» подробно описаны смертные грехи (ч. 3, вопр. 18-42). Они разделяются на три класса. К первому относятся грехи, служащие источником для других грехов. Ко — второму против Духа Святого, именно: безмерное упование на бла­гость Божию, отчаяние, противление ясной истине, также зависть к духовным совершен­ствам других, застарение в злобе, отложение покаяния до смерти. К третьему — грехи, во­пиющие на небо, каковы: вольное убийство, содомское дело, обида нищих, вдов и сирот и лишение мзды наемников, оскорбление и до­саждение родителям.

Грех несмертный, иначе простительный, по противоположности со смертным, есть тот, ко­торый не погашает духовной жизни, не отдаля­ет человека от Бога, не изменяет центра его де­ятельности, при котором можно без смущения обращаться к Богу и беседовать с Ним в молит­ве искренно. Такого рода грехов бесчисленное множество, и от них никто не свободен, кроме Господа Иисуса Христа и Пречистой Богоро­дицы. Посему сказано: аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем, и истины несть в нас (1 Ин. 1:8), или много бо согрешаем ecu (Иак. 3:2), еще: седмерицею падет праведный (Притч. 24:16); яко несть человек праведен на земле, иже сотворит благое и не согрешит (Еккл. 7:21).

Трудно, однако ж, определить, какие имен­но эти грехи, тем больше, что несмертность греха зависит и от внутреннего расположения духа, а не от одной маловажности предмета его. Решительно только можно, сказать, что все гре­хи невинного неведения, неосмотрительности ненамеренной, иногда неприличия и неблаго­разумия легкого суть грехи несмертные, извинительные, потому особенно, что в них не уча­ствовало намерение и желание сделать что не­доброе. Кто, увидев их в себе, осудит отвраще­нием, тому простятся они. Вообще, все легко худое, без сознания худости совершенное, есть грех простительный. Худость таких дел и бли­зость к смертному греху возрастает по мере сознания их худости при совершении их. Это особенно должно сказать о вещах безразлич­ных, когда они совершаются не с худою целью, но и не с доброю, а в естественном их порядке. В последнем случае они могут заимствовать худость от того действия, какое производят на душу человека, например, прогулка может оставлять рассеянность в мыслях и возбуж­дать движение похоти. Кто заметил, что она имеет худое на него влияние и сознал вместе, что по сему самому он обязан прекратить ее, а между тем не прекращает, тот, очевидно, хотя легко, но оскорбляет совесть, нарушает ее по­кой и чистоту. Очевидно, что такого рода грех уже выступил из несмертного и очень прибли­зился к смертному, а учащение действитель­но превратит его в такой. Ибо больше всего и замирает жизнь духа от развлечений.

Посему-то, вообще, предписывается бегать, сколько возможно, и простительных, и смер­тных грехов, тем паче с того времени, как со­знана их греховность. Кто искренно любит Бога, тот не должен попускать пятнать пред лицом Его чистоту своего сердца из какой-ни­будь маловажной и пустой привычки. Притом и малые грехи уже сродняют с греховностию и потому пролагают путь большим грехам. Уничижали малая по моле упадет (Сир. 19:1). Надо еще подумать, не обманываемся ли мы в том, что это грех малый; может быть, он в существе большой и злой!

Из сего рассмотрения о греховных делах всякий может уразуметь, как посреди сетей хо­дим! Будем вопиять: избави ны от ловящих нас!

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2020 год. (0.013 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал