Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Почему Билл Гейтс гораздо богаче вас? 2 страница




Это не просто некий эзотерический предмет из тех, что экономисты любят обсуждать, сидя в мягких креслах и прихлебывая черри. С 1947 по 1975 г. производительность росла на 2,7 % в год. С 1975 г. и по сей день по причинам, пока еще не вполне понятным, темпы роста производительности снизились до 1,4 % в год. Это может показаться пустяковым различием; в действительности это различие оказывает глубокое воздействие на наш уровень жизни. Одним из удобных приемов, используемых в финансах и экономике, является «правило 72»: разделите 72 на темп роста (или на ставку процента), и полученный результат приблизительно скажет вам, сколько времени потребуется для удвоения растущей величины (например, сумма, лежащая на банковском счету и приносящая 10 % в год, вырастет вдвое за 7 лет). Если производительность растет на 2,7 % в год, наш уровень жизни увеличивается вдвое через каждые 27 лет. При росте производительности на 1,4 % в год двукратное повышение уровня жизни произойдет за 51 год.

Рост производительности делает нас богаче независимо от того, что происходит в остальном мире. Если в Японии производительность растет на 4 %, а в США — на 2 %, то обе страны становятся богаче. Для того чтобы понять, почему это происходит, вернемся к нашему примеру простой аграрной экономики. Если один фермер ежегодно выращивает на 2 % больше зерна и свиней, а его сосед ежегодно увеличивает свое производство на 4 %, то с каждым годом они едят все больше (или все больше продают на сторону). Если разрыв в темпах роста их производительности сохраняется достаточно долгое время, один из этих фермеров станет ощутимо богаче другого, что может стать причиной зависти или политических трений, но положение и того и другого постоянно улучшается. Важно то, что рост производительности, как и многое другое в экономике, не является игрой с нулевой суммой результатов.

Если бы труд 500 млн человек, проживающих в Индии, стал более производительным и они постепенно выбрались из нищеты, превратившись в средний класс, то какой эффект произвело бы это на Америку? Мы бы тоже стали богаче. Бедные крестьяне, которые ныне влачат существование на 1 дол. в день, не могут позволить себе приобретение наших программных продуктов, наших машин, нашей музыки, наших книг, сельскохозяйственных продуктов, которые мы экспортируем. Если эти крестьяне станут богаче, они смогут позволить себе все это. Кстати, некоторые из этих 500 млн человек, потенциал которых в настоящее время растрачивается впустую из-за отсутствия образования, станут производить товары и услуги, намного превосходящие известные нам, что улучшит наше положение. Кто-то из этих только что получивших образование крестьян может оказаться человеком, который изобретет вакцину от СПИД или откроет процесс, обращающий вспять глобальное потепление. Перефразируя слова, произнесенные представителем United Negro College, можно сказать, что терять впустую 500 млн умов просто ужасно.



Рост производительности зависит от инвестиций — в физический капитал, в человеческий капитал, в научные исследования и опытно-конструкторские разработки и даже в такие вещи, как повышение эффективности государственных институтов. Эти инвестиции предполагают, что в настоящем нам надо отказаться от потребления для того, чтобы иметь возможность потреблять больше в будущем. Если вы откажетесь от покупки автомашины BMV и вместо этой покупки вложите деньги в высшее образование, ваш доход в будущем возрастет. Сходным образом компания, занимающаяся производством программных продуктов, может отказаться от выплаты дивидендов своим акционерам и вложить свои прибыли в разработку нового, более совершенного продукта. Правительство может собирать налоги (лишая нас части текущего потребления) для того, чтобы финансировать исследования в области генетики, которые улучшат наше здоровье в будущем.

В любом случае мы тратим ресурсы сейчас ради того, чтобы стать более производительными позднее. Если обратиться к макроэкономике, т. е. к изучению экономики как единого целого, одним из важных вопросов будет вопрос о том, достаточно ли мы как нация инвестируем, чтобы повышение нашего уровня жизни продолжалось, или же нет.

Наши юридические, регулирующие и налоговые структуры также оказывают влияние на рост производительности. Высокие налоги, плохое управление, неправильно определенные права собственности или чрезмерное регулирование могут ослабить или уничтожить стимулы к производительным инвестициям. Например, колхозы были очень плохим способом организации сельскохозяйственного производства. Социальные факторы вроде дискриминации также могут оказывать на производительность глубокое воздействие. Общество, которое отказывает женщинам в образовании или ограничивает возможности представителей определенной расы, касты или племени, оставляет неиспользованными огромные ресурсы. Рост производительности в значительной мере зависит также от инноваций и технологического прогресса, причем влияние того и другого остается не вполне понятным. Почему Интернет произвел такой переворот на экономической сцене в середине 1990-х годов, а не в конце 1970-х годов? Каким образом мы проникли в тайны строения генома человека, но пока еще не получили источник чистой энергии? Короче говоря, забота о росте производительности подобна воспитанию детей: мы знаем, какие вещи важны, даже если у нас и нет точных планов воспитания атлета-олимпийца или гарвардского ученого.



Изучение человеческого капитала имеет глубочайшие последствия для государственной политики. Самое важное заключается в том, что эти исследования могут поведать нам, почему все мы не умираем с голоду. Население Земли выросло до 6 млрд человек; как нам удается прокормить столько ртов? В XVIII столетии Томас Мальтус прославился предсказанием, сулившим человечеству унылое будущее, ибо был убежден в том, что, по мере того как человечество будет становиться богаче, оно будет постоянно расточать свои приобретения вследствие роста населения (из-за все большего числа детей). Эти дополнительные рты проглотят весь избыток. По мнению Мальтуса, человечеству предначертано жить на грани выживания, безответственно размножаясь в хорошие времена и затем вымирая от голода в плохие. Как отметил Пол Кругман, Мальтус был прав в отношении пятидесяти пяти из последних пятидесяти семи веков истории человечества. Население мира росло, а условия человеческого существования кардинально не менялись.

Только с началом промышленной революции люди стали устойчиво богатеть. Но даже тогда Мальтус был не так уж далек от истины. Как отмечает Гэри Беккер, «когда доходы родителей растут, они действительно тратят больше на детей, как и предсказывал Мальтус, но тратят намного больше на каждого ребенка, имея меньше детей, как это предсказывает теория человеческого капитала» [73]. Экономические трансформации, вызванные промышленной революцией, а именно существенный рост производительности, сделали время родителей более дорогим. Поскольку выгоды от наличия большего числа детей снизились, современные люди стали инвестировать свои растущие доходы в качество своих детей, а не только в их количество.

Одним из заблуждений в понимании нищеты является утверждение о том, что развивающиеся страны бедны, потому что в них наблюдается стремительный рост населения. В действительности причинно-следственную зависимость лучше всего постичь, если поменять местами причину со следствием: у бедных людей много детей потому, что расходы на вынашивание и выкармливание детей низки. Контроль над рождаемостью, не важно, насколько он надежен, действует лишь в той мере, в какой семьи предпочитают иметь меньшее число детей. В результате одним из самых мощных средств борьбы с ростом населения является создание лучших экономических возможностей для женщин, которое начинается с образования девочек. На Тайване число девушек, закончивших среднюю школу, с 1966 по 1975 г. удвоилось. Между тем рождаемость сократилась наполовину. В развитых странах, где женщины пользуются необыкновенным спектром новых экономических возможностей на протяжении полувека, нормы рождаемости упали до уровня простого воспроизводства населения, т. е. 2,1 рождений на женщину или даже ниже этого уровня.

Мы начали эту главу с обсуждения дома Билла Гейтса — дома, который, как я совершенно уверен, больше вашего. На заре третьего тысячелетия Америка является местом проявления глубокого неравенства. Усиливается ли этот процесс в Америке? Как ни крути, ответ на этот вопрос — да. С 1979 по 1997 г. средний доход самых богатых 20 % населения США скачкообразно вырос и стал превышать доход беднейших 20 % населения не в 9, а примерно в 15 раз [74]. По мере развертывания самого длительного в истории Америки экономического подъема богатые становились богаче, тогда как бедные либо оставались таковыми, либо становились еще беднее. Средний доход (с поправкой на инфляцию) беднейших 20 % американцев с 1979 по 1997 г. сократился на 3 % перед тем, как резко возрасти в конце 1990-х годов [75]. Если смотреть на накопленное богатство, а не только на годовой доход, складывается еще более асимметричная картина. Большинство экономистов, пожалуй, согласятся с мнением, что разрыв между богатыми и бедными американцами увеличивается.

Почему? Концепция человеческого капитала дает самое глубокое понимание этого социального явления. Последние несколько десятилетий были своего рода жизненной версией «Revenge of the Nerdes» [76]. Квалифицированные рабочие в Америке всегда получали больше, чем неквалифицированные; это различие стало расти поразительно быстрыми темпами. Короче говоря, человеческий капитал приобрел большую важность, и потому ему воздают больше, чем когда-либо. Одним из простых показателей важности человеческого капитала является разрыв между жалованьем, которое платят выпускникам средних школ, и вознаграждением, которое получают выпускники высших учебных заведений. В начале 1980-х годов выпускники высших учебных заведений зарабатывали в среднем на 40 % больше, чем выпускники средних школ; теперь выпускники высших учебных заведений получают на 80 % больше, чем выпускники средних школ. Люди, получившие академические степени при окончании высших учебных заведений, преуспевают и того лучше. XXI век — время, особенно благоприятное для ученого — специалиста по ракетам.

Наша экономика развивается путями, которые благоприятствуют квалифицированным работникам. Например, компьютеризация, произошедшая почти во всех отраслях, благоприятствует тем, кто либо имеет навыки работы на компьютере, либо достаточно сметлив для того, чтобы приобрести эти навыки на рабочем месте в процессе работы. Технологии делают толковых работников более производительными, а малоквалифицированных — излишними. Автоматические кассовые машины вытеснили банковских кассиров; автоматические насосы вытеснили работников бензоколонок; автоматические сборочные линии вытеснили рабочих, выполняющих не требующие ума, монотонные операции. Действительно, сборочная линия на заводах General Motors воплощает главную тенденцию американской экономики. Компьютеры и изощренные роботы ныне собирают главные узлы автомобилей, а это создает высокооплачиваемые рабочие места для людей, пишущих программы и конструирующих роботов, одновременно сокращая спрос на работников, не имеющих иных специализированных навыков, кроме желания добросовестно выполнять дневную норму работы.

Тем временем международная торговля создает еще более острую конкуренцию, развертывающуюся между малоквалифицированными работниками по всему миру. В долгосрочной перспективе международная торговля — могучая и благая сила; в краткосрочной перспективе у нее есть жертвы. Торговля, подобно технологиям, улучшает положение высококвалифицированных работников, поскольку обеспечивает новые рынки для нашего высокотехнологичного экспорта. Boeing продает самолеты Сингапуру, Microsoft продает программные продукты Европе, McKinsey & Company продает консалтинговые услуги Латинской Америке. И снова это, скорее, хорошие новости для людей, знающих, как конструировать экономичные авиационные реактивные двигатели или разъяснять тотальное управление качеством на испанском языке. В то же время международная торговля заставляет американских малоквалифицированных рабочих конкурировать с низкооплачиваемыми вьетнамскими работниками. Компания Nike может платить рабочим, шьющим обувь на вьетнамском потогонном заводе, по доллару в день. Самолеты «Boeing» так не построишь.

Сохраняются разногласия относительно того, в какой степени различные причины определяют этот увеличивающийся разрыв в уровнях заработной платы. Профсоюзы стали менее могущественными, что снижает возможности работников физического труда оказывать давление на работодателей при переговорах. Впрочем, высококвалифицированные работники проводят на работе больше времени, чем малоквалифицированные рабочие, что еще более усугубляет разрыв в их совокупных заработках [77]. В любом случае рост неравенства доходов реален. Следует ли беспокоиться по этому поводу? Экономисты традиционно утверждают, что не следует. По двум причинам. Во-первых, неравенство доходов подает важные сигналы экономике. Усиливающийся разрыв в заработках выпускников средних школ и выпускников высших учебных заведений, например, стимулирует многих студентов к получению дипломов и степеней в колледжах. Сходным образом впечатляющее богатство, заработанное предпринимателями, побуждает идти на риски, с которыми сопряжены инновационные скачки. Многие из таких скачков приносят огромные выгоды обществу. Экономика имеет прямое отношение к стимулам, а перспектива разбогатеть — мощный стимул.

Во-вторых, многие экономисты утверждают, что нам не следует беспокоиться о разрыве между богатыми и бедными до тех пор, пока каждый улучшает свое положение. Другими словами, нам следует беспокоиться о том, насколько велик достающийся бедным кусок пирога, а не о том, сколько пирога получают бедные по сравнению с Биллом Гейтсом. В своем обращении к Американской экономической ассоциации президент этой организации Роберт Фогель, специалист по экономической истории и лауреат Нобелевской премии, в 1999 г. указал на то, что самые бедные из наших сограждан пользуются удобствами, которые столетие назад были неизвестны даже особам королевской крови. (Например, более 90 % людей, проживающих в государственном жилом фонде, имеют цветные телевизоры.) Возможно, зависть — один из семи смертных грехов, но она не является фактором, которому экономисты традиционно уделяют много внимания. Польза для меня от моей машины должна определяться тем, насколько она меня удовлетворяет, а не тем, есть ли у моего соседа «Jaguar».

Разумеется, с точки зрения обывателя, это нечто противоположное. Г. Л. Менкен как-то заметил, что зажиточный человек — это тот, кто зарабатывает на 100 дол. в год больше, чем муж сестры его жены. Некоторые экономисты не сразу поняли, что в этом высказывании есть известный смысл [78]. Дейвид Ноймарк и Эндрю Постлуэйт, пытаясь уяснить, почему некоторые женщины решают работать вне дома, а другие нет, исследовали большую выборку сестер-американок. Когда они проверили все обычные объяснения — безработицу на местном рынке рабочей силы, образование женщин, их опыт работы и т. д., — то обнаружили мощные доказательства, подтверждающие лукавый вывод Г. Л. Менкена: вероятность того, что женщины из выборки, с которой работали исследователи, стремились получить работу по найму, возрастала, если мужья их сестер зарабатывали больше, чем их собственные мужья.

Роберт Франк, экономист из Корнеллского университета и автор книги «Luxury Fever» («Лихорадка роскоши»), привел убедительные доказательства того, что относительное богатство — размер моего куска пирога по сравнению с куском моего соседа — важная детерминанта нашей полезности. Франк предложил респондентам выбор между двумя мирами: (А) миром, в котором вы зарабатываете 110 тыс. дол., а все прочие зарабатывают по 200 тыс. дол., или (Б) миром, в котором вы зарабатываете 100 тыс. дол., а все остальные — по 85 тыс. дол. Как объясняет Франк, «цифры доходов представляют реальную покупательную силу. Ваш доход в мире А даст вам возможность иметь дом на 10 % больше, чем тот, который вы сможете себе позволить в мире Б, на 10 % больше обедов в ресторанах и т. д. Выбрав мир Б, вы откажетесь от небольшой суммы абсолютного дохода в обмен на крупное увеличение относительного дохода». В мире А вы были бы богаче; в мире Б вы были бы не так богаты, но богаче прочих. Какой из этих двух сценариев сделает вас более счастливым? Мистер Франк обнаружил, что большинство американцев выбрали бы сценарий Б. Другими словами, относительная величина дохода имеет значение. Отчасти это объясняется, возможно, завистью. Кроме того, как указывает м-р Франк, столь же справедливо и то, что в сложной общественной среде мы стремимся найти способы оценки нашей эффективности. Одним из таких способов является относительное богатство.

Есть и другая, более прагматическая причина беспокойства по поводу растущего неравенства доходов. Вынося этические проблемы за скобки, поставим вопрос: не может ли разрыв между богатыми и бедными стать настолько большим, что затормозит экономический рост? Есть ли точка, по достижении которой неравенство доходов прекращает мотивировать нас к более интенсивному труду и становится контрпродуктивным? Такое может произойти по самым разным причинам. Бедные могут почувствовать себя настолько обездоленными, что отвергнут важные политические и экономические институты вроде прав собственности или господства закона. Неравномерное распределение доходов может стать причиной того, что богатые станут расточать ресурсы на все более легкомысленные предметы роскоши (например на именинные пироги для собачек), хотя другие виды инвестиций вроде инвестиций в человеческий капитал бедных могли бы принести более высокие прибыли. Или же классовые столкновения могут привести к мерам, которые покарают богатых, не принеся улучшений бедным [79]. Некоторые исследования действительно показывают существование негативной зависимости между неравенством доходов и экономическим ростом; впрочем, другие исследования дают прямо противоположные результаты. С течением времени данные позволят уточнить характер этой зависимости. Но вспыхнут философские споры по более важному вопросу: в какой степени мы должны быть озабочены размерами индивидуальных кусков пирога, если сам пирог растет?

Концепция человеческого капитала помогает окончательно разрешить некоторые спорные вопросы. Пребудут ли бедные с нами всегда, как когда-то предупреждал Иисус? Делает ли наша система свободного рынка бедность неизбежной? Должны ли быть проигравшие, если есть люди, получающие огромные экономические выигрыши? Нет, нет и еще раз нет. Экономическое развитие не игра с нулевой суммой результатов; мир не нуждается в бедных странах как в непременном условии существования богатых стран; и некоторые люди не должны быть бедными для того, чтобы другие были богаты. Семьи, занимающие государственное жилье в южной части Чикаго, бедны не потому, что Билл Гейтс живет в огромном доме. Эти люди бедны вопреки тому, что Билл Гейтс живет в большом доме. В силу сложного комплекса причин американские бедняки не получили доли выгод от роста производительности, порожденного распространением систем DOS и Windows. Билл Гейтс не отобрал у бедных причитающиеся им куски пирога; он не стоит на пути бедняков к успеху и не извлекает выгод из их бед и неудач. Напротив, его предвидение и талант создали огромные богатства, в которых не все получили долю. Вот главное, принципиальное различие между миром, в котором «Билл Гейтс» богатеет, воруя зерно у других людей, и миром, где «Билл Гейтс» богатеет, выращивая собственный огромный урожай, которым он делится с одними и не делится с другими. Второй из этих миров — более точное изображение того, как работает современная экономика.

Теоретически, мир, в котором каждый человек образован, здоров и производителен, был бы миром, где все жили бы комфортно. Возможно, нам никогда не избавиться от разнообразных физических и умственных болезней, которые не позволяют кому-то полностью реализовать свой потенциал. Но это проблема биологии, а не экономики. Экономисты говорят, что не существует теоретического предела возможному благоденствию человечества или широте распространения богатства.

Возможно ли, чтобы это было правдой? Если все мы будем иметь степень доктора философии, то кто же будет раздавать полотенца в Four Seasons? Возможно, никто. По мере того как население становится более производительным, мы начинаем заменять живой труд технологиями. Мы пользуемся голосовой почтой, а не услугами секретарей, стиральными машинами, а не услугами горничных, автоматическими кассовыми аппаратами, а не услугами банковских кассиров, базами данных вместо услуг клерков, работающих с бумагами и архивами, траншеекопателями, а не услугами землекопов. (Недавно я посетил бакалейный магазин в Боулдере, штат Колорадо, в котором проводили эксперимент по использованию контрольно-кассового аппарата самообслуживания.) Для того чтобы найти мотивы, подталкивающие к подобному развитию, следует вспомнить об издержках неиспользованных возможностей, речь о которых шла в главе 1. Высококвалифицированные люди могут использовать свое время для выполнения всевозможных производительных действий. Таким образом, нанимать инженера для того, чтобы он паковал сделанные в бакалейном магазине покупки, потрясающе дорогое удовольствие. (Сколько должны платить вам, если вы станете выдавать полотенца в Four Seasons?) В США домашней прислуги намного меньше, чем в Индии, хотя США более богатая страна. Индия переполнена малоквалифицированными работниками, у которых немного шансов получить работу; в Америке таких работников немного, это делает труд домашней прислуги сравнительно дорогим (что может подтвердить любой человек, нанявший няньку для своих детей). Кто может позволить себе иметь дворецкого, который, отказавшись от такой чести, может зарабатывать 50 дол. в час как разработчик компьютерных кодов?

Когда мы не можем автоматизировать какие-то виды ручного труда, то можем передать выполнение таких задач студентам и другим молодым людям с целью обретения ими человеческого капитала. Более десяти лет я подавал клюшки и мячи для игры в гольф (самым известным из моих клиентов был Джордж У. Буш, причем задолго до того, как он стал зрелым мировым лидером, каким является сегодня), а моя жена работала официанткой. Такая работа дает опыт, который составляет важный компонент человеческого капитала. Предположим, однако, что существует какая-то неприятная работа, выполнение которой нельзя автоматизировать и которую не могут выполнить начинающие свою трудовую карьеру молодые люди без риска для себя. Вообразим, например, общину высокообразованных людей. Эта община производит разнообразные ценные товары и услуги, но в процессе производства всех этих чудес образуется побочный продукт в виде отвратительной грязи. Понятно, что сбор этой грязи — неприятная, отупляющая работа. Но если эту грязь не убирать, вся жизнь общины остановится. Однако у всех членов данной общины есть степени, полученные в Гарварде, — кто же станет убирать грязь?

Убирать ее станет золотарь. И мужчина или женщина, взявшиеся за выполнение этой работы, будут, между прочим, в числе наиболее высокооплачиваемых работников в городе. Если экономика зависит от удаления отходов и нет машины, которая могла бы выполнить эту задачу, то общине придется побудить кого-то к выполнению такой работы. Способ побуждения людей к чему-либо один — людям надо хорошо платить. Заработная плата, которую предложат за уборку грязи, будет повышаться и повышаться до тех пор, пока какой-нибудь человек (врач, инженер или писатель) не пожелает проститься с более приятной работой, чтобы стать золотарем. Таким образом, в мире, богатом человеческим капиталом, могут оставаться неприятные виды деятельности (на ум приходит профессия проктолога), но в этом мире никто не будет бедным.

Человеческий капитал генерирует возможности. Он делает нас богаче и здоровее; он дает нам большую полноту человеческого бытия; он позволяет нам жить лучше, работая меньше. С точки зрения государственной политики самым важным является то, что человеческий капитал разделяет имущих и неимущих. Марвин Зонис, профессор в аспирантуре Школы бизнеса Чикагского университета и консультант корпораций и правительств разных стран мира, замечательно подчеркнул этот момент в одном из своих недавних выступлений перед бизнес-сообществом Чикаго. «Сложность будет отличительной чертой нашего времени, — заметил он. — Спрос на все более высокие уровни человеческого капитала повсеместно будет возрастать. Страны, которые правильно воспримут эту тенденцию, компании, понимающие, как мобилизовать и применить этот человеческий капитал, и учебные заведения, которые создают этот человеческий капитал… станут главными победителями нашего времени. Что касается прочих стран, не понимающих тенденцию и не реагирующих на нее адекватно, то их граждан ожидает все большая отсталость и все более горькая нужда, а всех нас из-за этого ожидают новые, еще большие проблемы» [80].

 

Глава 7. Финансовые рынки:

что экономика может рассказать нам о быстром обогащении (а также снижении веса!)

 

Много лет назад, когда я учился в аспирантуре, одну из женских общин университетского городка захватила мода на новую диету. Это была необычная диета: она предписывала есть грейпфруты и мороженое. Как, вероятно, подсказывает название этой главы, диета строилась на предположении о том, что можно похудеть, потребляя в огромных количествах грейпфруты и мороженое. Разумеется, диета оказалась неэффективной, но этот случай запал мне в память. Меня потрясло то, что группа очень умных женщин отбросили здравый смысл и поверили в диету, которая вряд ли могла быть эффективной. Никакие исследования медиков или диетологов не указывали на то, что потребление грейпфрутов и мороженого приведет к снижению веса. Тем не менее это была привлекательная мысль. Кто же не захочет похудеть, поедая мороженое?

Недавно, когда один из моих соседей поделился со мной своей инвестиционной стратегией, я вспомнил о диете из грейпфрутов и мороженого. Как он объяснил, в прошлом году ему улыбнулась удача, потому что его средства были вложены в акции интернет-компаний и фирм, занимающихся высокими технологиями, однако он снова вложил свои прибыли в акции, использовав новую, более совершенную стратегию. Он изучал графики прежних движений цен на рынках с целью выявления конфигураций, сигнализирующих о дальнейших изменениях рыночной конъюнктуры. Не могу вспомнить, какие именно конфигурации он выискивал. В момент, когда сосед рассказывал мне о своих изысканиях, я был отвлечен, отчасти тем, что поливал цветы, отчасти тем, что мой мозг вопил: «Грейпфруты и мороженое!». Мой мудрый сосед, имеющий докторскую степень и преподающий на факультете, рисковал со своей инвестиционной стратегией вдали от университетских аудиторий, что дает нам довольно поучительный урок. Когда дело доходит до личных финансов (и снижения веса), умные люди отбрасывают здравый смысл быстрее, чем успеваешь произнести слова «чудодейственная диета». Правила успешного инвестирования поразительно просты, но они требуют дисциплины и временных жертв. Отдача от инвестиций это скорее медленное, стабильное накопление богатства (сопровождающееся множеством неудач), чем быстрая неожиданная удача. Однако, сталкиваясь с перспективой отказа от потребления в настоящем ради упорного продвижения к будущему успеху, мы охотно выбираем методы попроще, сулящие более быстрое достижение цели, а затем, когда эти методы не приносят результатов, впадаем в ступор.

Эта глава не учебник по приумножению личных состояний. Есть ряд великолепных книг, посвященных инвестиционным стратегиям. Автором одной из них под названием «А Random Walk down Wall Street» («Прогулка наугад по Уолл-стрит») является Бартон Мэлкиел, который был настолько любезен, что написал предисловие к моей книге. Эта глава, скорее, о том, как нам использовать понимание рассмотренных в первых двух главах основ рыночной экономики для личного инвестирования. Любая инвестиционная стратегия должна подчиняться основным законам экономики точно так же, как любая диета — реальностям химии, биологии и физики. Заимствуя заглавие пользующегося огромной популярностью романа Уолли Лэмба «I Know this much is true», можно сказать: «Я знаю, что это, в общем, правда».

На первый взгляд финансовые рынки поразительно сложны. Акции и облигации — достаточно запутанные вещи, но помимо их есть еще опционы, фьючерсы, опционы по фьючерсам, свопы по процентным ставкам, государственные «стрипы» и множество других вещей, настолько таинственных, что новоиспеченного доктора математических наук обычно влечет не башня из слоновой кости, а Уолл-стрит. На Чикагской торговой бирже сегодня можно купить или продать срочный контракт, основанный на средней температуре в Лос-Анжелесе. На другом конце города, в Чикагской торговой палате, можно купить и продать право на выбросы окиси серы. Да, фактически деньги можно делать (или терять) на торговле смогом. Подробности всех этих контрактов могут помрачить разум, однако, в сущности, большая часть происходящего на финансовых рынках достаточно проста. Используя финансовые инструменты, как и любой другой товар или услугу в рыночной экономике, можно создавать определенную стоимость. Вступая в сделку, и продавец и покупатель должны считать, что выигрывают от нее. Между тем предприниматели стремятся ввести в обращение финансовые продукты, которые дешевле, быстрее, проще или в каких-то иных отношениях лучше уже существующих. Взаимные фонды были финансовой новинкой; такой же новинкой были и индексные фонды, популяризации которых способствовал Барт Мэлкиел. Принимая во внимание все сказанное выше, заметим: все финансовые инструменты — независимо от того, насколько сложны приукрашивающие их детали, — обслуживают четыре простые потребности. Рассмотрим их.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.011 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал