Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Куратор умывает руки




„В 20-х годах заниматься психоанализом не только не было опасно. Это было престижно", — вспоминает Н. Н. Трауготт. Но постепенно тучи сгущались. 24 апреля 1924 года заведующий научным отделом Глав-науки" А. П. Пинкевич потребовал произвести „коренную реорганизацию в направлении расширения задач института в области педологических исследовании" (там же). В который раз власть пыталась сметать психоанализ с новой наукой о переделке человека... Очередная комиссия проголосовала за то, чтобы считать это очень желательным, но практически неосуществимым.

В конце ноября 1924 года Психоаналитический институт и Детский дом-лаборатория „ Международная солидарность" были административно разделены за счет деления бюджета института пополам. Кроме того, все работавшие в нем педагоги были уволены и на их место были взяты 4 новых воспитательницы. Осуществление идеи Веры Шмидт о найме временного персонала на год-два психоаналитической подготовки „основного кадра"? К сожалению, произошло что-то другое.

В ноябре 1924 года Отто Юльевич Шмидт направил письмо заместителю наркома просвещения В. Н. Яковлевой и заведующему Главнаукой Н. Ф. Петрову. Там говорилось: „Уважаемые товарищи! 3 года назад при моем содействии был организован Детский дом-лаборатория при психоаналитическом институте. Так как я с психоанализом хорошо знаком, состою в Президиуме Русского психоаналитического общества, неоднократно защищал Детский дом от попыток закрыть его, то установился взгляд о моей ответственности перед Наркомпросом и партией за работу Детского дома-лаборатории.

Эта работа развивалась очень интересно, научные результаты ее напечатаны за границей и возбудили чрезвычайное внимание со стороны Фрейда и его последователей, а также в мировых кругах врачей и педагогов.

С повышением возраста детей, однако, остро сказался недостаток психоаналитически подготовленных педагогов-руководительниц. Не желая продолжать с недостаточными средствами опыт, на который смотрят психоаналитики всех стран, мы решили от руководства домом отказаться вплоть до подготовки кадра педагогов.

Главнаука, как Вы знаете, с этим согласилась и решила использовать хорошо поставленный Детский дом как лабораторию не только для психоанализа, но и для всех научно-педагогических учреждений. Психоаналитики фактически не имеют больше никакого влияния на Детский дом.

Я желаю Главнауке всякого успеха в разностороннем использовании нашего наследия, но считаю долгом довести до сведения дорогих товарищей, которым я адресую это письмо, что впредь я не буду иметь никакого отношения к этому Дому и за его работу ни прямо, ни косвенно никакой, даже моральной ответственности не несу".



На этом письме, датированном 20 ноября 1924 года, две резолюции: „В научный отдел к сведению. 28.11. Петров" и „Дано к делу 24.06.25". Таким образом, письмо Шмидта было использовано впоследствии и при закрытии Психоаналитического института. Но в самом тексте не содержится критики в адрес института или его руководства, нет и тени осуждения психоанализа и чувствуется лишь иронически маскируемая обида на „дорогих товарищей", адресатов письма. Что же вынудило Шмидтов сложить с себя ответственность за Детский дом? Во всяком случае, не идеологические проблемы: как видно из всего, что мы знаем, идейный статус психоанализа к 1925 году был еще благополучен.

Жан Марти упоминает об известных ему слухах, которые ходили вокруг Детского дома: на детях там ставят опыты и преждевременно стимулируют их половое созревание. О подобных же слухах о сексуальных опытах с детьми вспоминает и дочь Ивана Ермакова; по ее словам, эти слухи доставляли ее отцу много хлопот; писала о них и Вера Шмидт. Весьма вероятно, что именно такие сплетни, наверняка вымышленные, и служили настоящей причиной бесконечных комиссий. Очередная комиссия, заседавшая 2 января 1925 года (Петров, Пинкевич, новая заведующая Детским домом Жукова, представители родителей), эти сплетни фактически подтвердила. В ней среди прочего говорится: „Сексуальные проявления, онанизм наблюдаются у большинства детей, живущих в Детском доме. У детей, только что вступивших в Детский дом из семей, (онанизм! не наблюдался".

Это уже скандал, особенно если помнить о персональном составе родителей. 24 февраля Пинкевич накладывает очередную резолюцию: Детский дом окончательно отделить от Психоаналитического института и перевести в Главсоцвос; сам же институт может быть оставлен в Москве „только в случае его присоединения куда-нибудь (например, к Психологическому институту)". Потом откуда-то возникла идея перевести Институт в Ленинград. Не рикошетом ли отозвалась здесь все та же идея „осуществить синтез фрейдизма и марксизма при помощи учения об условных рефлексах" (Павлов был в Ленинграде)? Ермаков пишет докладные записки, что Психоаналитический институт схож с Психологическим только по названию; что Психоаналитический институт единственный в своем роде не только в СССР, но и в Европе, и потому должен обязательно быть в столице; и что все сотрудники его живут в Москве и потому перевод его в Ленинград будет равносилен его закрытию... Но теперь возражения были напрасны.



В январе 1925 года Президиум Наркомпроса под председательством Луначарского принимает курьезное решение „Против вывоза Института по изучению природы засушливых пустынных областей в Ленинград и Психоаналитического института за пределы Москвы — не возражать". И еще отдельно — „О тов. Шмидте. Считать необходимым использовать т. Шмидта полностью на работе в Наркомпросе..."

14 августа 1925 года большой Наркомпрос под председательством наркома здравоохранения Н. А. Семашко по докладу Пинкевича принимает следующую резолюцию: „Психоаналитический институт и лабораторию «Международная солидарность» — ликвидировать".

 

Конец

Сохранился „План работ" института на последний сезон его функционирования, с сентября 1924 по июль 1925 года. Ежедневно в Институте читались лекционные курсы, 2 раза в месяц проходили заседания Российского психоаналитического общества и еще 2 раза в месяц — заседания его Педагогической секции. Ермаков совмещал свои клинические занятия с лекциями по психоанализу литературного творчества и еще с исследованиями гипноза, которым он в это время много занимался. Кроме того, вместе с В. Ф. Шмидт он собирается отчитаться за работу закрытого уже к этому времени Детского дома. Р. А. Авербух продолжает свои начатые еще в Казани опыты с психоанализом творчества Василия Розанова; Б. Д. Фридман готовит работу по психоанализу идеализма (на примере тургеневского Рудина). Новым лицом является только политэмигрант из Германии Вильгельм Pop, читавший на немецком языке лекции по „Психоанализу коллективного мышления.

В ноябре 1924 года в Обществе состоялись перевыборы: новым президентом был избран Моисей Вульф, действительно бывший самым авторитетным кандидатом! близким к Фрейду и много сделавшим для психоанализа в России. Вице-президентами стали Ермаков и дипломат Виктор Копп — деятель троцкистской оппозиции (подробнее о нем см. гл. 7). Лурия был секретарем, Каннабих членом бюро.

На X Конгрессе Международной психоаналитической ассоциации в Инсбруке в 1927 году ее президент М. Эйтингон говорил в отчетном докладе: „В России, одной из тех стран, которые раньше других заинтересовались анализом, увеличился круг людей, которые действительно занимаются этим предметом. Все мы понимаем, что наши коллеги там работают в очень трудных условиях, и я бы хотел от имени всех нас выразить к ним нашу глубокую симпатию". Членские взносы (2 доллара с человека в год) в России, добавлял Эйтингон, собраны, но нами еще не получены из-за практических трудностей. Однако Фрейд, лучше разбиравшийся в ситуации или, скорее, в отличие от Эйтингона не имевший причин лицемерить (см. гл. 7), писал давно уже эмигрировавшему Осипову 23 февраля 1927 года: „У аналитиков в Советской России, оез сомнения, настают плохие времена. Откуда-то большевики взяли, что психоанализ враждебен их системе. Вы знаете правду — наша наука не может быть поставлена на службу никакой партии, хотя для своего развития она нуждается в определенной степени свободомыслия".

Работа советских психоаналитиков продолжалась не очень активно, но непрерывно вплоть до начала 30-х годов. Ее центром была Москва; что-то происходило в Ленинграде, Одессе, Харькове, Ростове. Около 1930 года одесский психиатр и переводчик Фрейда Я. М. Коган завел в своем кабинете двойной портрет: на одной стороне его был Павлов, на другой — Фрейд. Днем доктор Коган смотрел больных и общался с начальством под портретом Павлова; потом переворачивал его и вечером мог консультировать своих тайных аналитических пациентов под портретом Фрейда... Ленинградский доктор И. А. Перепель на собственные средства выпустил несколько психоаналитических книжек; последняя, вышедшая в 1928 году, содержит очень доброжелательное к автору и его методу предисловие выдающегося физиолога А. А. Ухтомского.

Психоаналитики честно пытались быть полезными. Вульф, в частности, занимался любопытным прикладным исследованием, результаты которого, правда, вышли в свет уже после его эмиграции. На материале массового обследования московских водителей автобусов и трамвайных вагоновожатых были получены данные о распространении у этой категории трудящихся сексуальных нарушений, преимущественно снижения потенции. Более глубокий анализ показал, что во время езды многие водители испытывают половое возбуждение, а во время коитуса, наоборот, вспоминают свое место за рулем. Вульф предлагает этим странным явлениям психодинамическое объяснение, которое, правда, вряд ли могло быть использовано на благо пролетариата. О подобных изысканиях среди типографских рабочих знал Б. Пильняк, упоминающий в своем романе „Созревание плодов" „свинцовое изменение психики, теорию, выдвигаемую некоторыми московскими психоаналитиками" Ц01).

Русское психоаналитическое общество продолжало работать, проводя, судя по его отчетам Международной ассоциации, в 1925—1927 годах по 15—20 заседаний в год. В 1926 году в нем проходят, в частности, слушания по проблемам педологии, новой науки, развивающейся в его недрах, чтобы и полном соответствии с законами психоанализа уничтожить своего отца. В апреле 1927 года с поста секретаря Общества уходит Лурия. Его ждало большое будущее в науке, в 60-х годах он станет одним из крупнейших нейропсихологов мира... В конце же 20-х он, судя по его неопубликованным воспоминаниям, ищет себя в прикладных областях. В частности, по прямому заказу Вышинского он конструирует примитивный детектор лжи, работающий в ассоциативном эксперименте с пневмодатчиками, замерявшими тремор пальцев руки (очевидна преемственность самой идеи его детектора с ассоциативными экспериментами молодого Юнга). В Обществе его заменяет Вера Шмидт, в сентябре 1927 года поехавшая с докладом на очередной Конгресс психоаналитиков в Инсбрук.

3 ноября 1927 года в командировку в Берлин уезжает Вульф, оставивший исполнять свои обязанности Каннабиха... Из Берлина Вульф не вернулся. В своей президентской речи на XI Конгрессе в Оксфорде (1928 г.) Эйтингон рассказывал об этом так: „В связи с теми обстоятельствами, в которых ведет свою работу Русское общество, невозможно, конечно, влиять на ситуацию в России, особенно после того, как его высокоенимый лидер, в течение многих лет возглавлявший Общество, уехал жить в другое место. Наши коллеги в Московском обществе, вместе с отдельными членами в Киеве и Одессе, продолжают со смелостью, которая вызывает наше восхищение, борьбу за сохранение и упрочение того, чего они достигли11.

До 1933 года Вульф работал в Германии, много публикуя в журналах Международной Ассоциации психоанализа. После прихода нацистов к власти он снова эмигрирует, на этот раз в Палестину, где вместе с Эйтингтоном организует местное общество психоанализа. После смерти Эйтингтона Вульф становится президентом Палестинского общества и остается им в течение 10 лет. Во многом повторяя на новой родине то, что он сделал в России, он организовал, в частности, серию переводов Фрейда на иврит. Вульф прожил долгую жизнь, умерев в 1971 году.

Его эмиграция из России совпала по времени с самоубийством коллеги (как восемью годами ранее эмиграция Осипова). Кончает с собой Адольф Абрамович Иоффе, бывший пациент Адлера и автор журнала „Психотерапия", друг и соратник Троцкого (см. гл. 7). Это было время полного „идейного и организационного разгрома" троцкистской оппозиции.

Деятельность Русского Общества угасала. Правда, еще в 30-м году оно проводит несколько заседаний, одно из которых было посвящено „плану работы на 1931 год". Позднее другой эмигрант, ленинградец Илья Перепель писал в американском журнале: „Психоаналитическое движение сходило на нет и около 1930 года застыло. Начиная с этого момента, оно официально перестало существовать".

В 1936 году доктор Ф. Лерман, приехавший в Москву из Нью-Йорка, встретился там с Верой Шмидт, которая рассказывала ему, что собрания психоаналитиков продолжаются и в них участвуют до 15 человек. Еще двумя годами позже И. Перепель в своей статье рассказывал о „смертном приговоре" психоанализу, который якобы теперь вынес ему режим, и призывал коллег на Западе к вмешательству. В целом эти и некоторые другие подобные сообщения являются, скорее всего, легендами. Медицинская практика психоаналитиков продолжалась тайными и, скорее всего, бесплатными усилиями немногих оставшихся одиночек. Примером может быть обследование М. Зощенко, проведенное в 1937 году ленинградсхим врачом И. Марголисом (см. гл. 10). Ужасная судьба Сабины Шпильрейн является лучшей иллюстрацией того, как воспринимались эти усилия в нечеловеческих условиях 30-х годов. Любая же систематическая и, тем более, открытая активность вроде собраний психоаналитического кружка, несомненно, была опасна для всех причастных к ней лиц.

В 1948 году психиатр профессор А. С. Чистович был уволен из Военно-медицинской Академии в Ленинграде за то, что в своих лекциях по сновидениям использовал „кирпичики психоанализа" и не отрицал этого при разборе дела на партсобрании А. И. Белкин, впрочем, рассказывает, что в 1952 году он проходил психоанализ в Сибири; аналитиком был профессор И. С. Сумбасв. Советские зэки обращались за духовным утешением к разным культурным сферам — одни к марксизму, другие к православию, иные даже к буддизму. Например, Евгений Гнедин (сын Парвуса, финансировавшего усилия Ленина в России 1917 года), рассказывал о том, как после чудовищных пыток, в камере-одиночке он пришел к новой вере, напоминающей буддизм и практику йоги. Но советская лагерная история не знает, кажется, ничего подобного опыту Виктора Фран-кла, организовавшего в условиях нацистского концлагеря подпольную антисуицидную службу и выработавшего там свой вариант психоанализа, „логотерапию".

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.009 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал