Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Как убыхи встретили своего молочного брата




Я сам не видел своими глазами всего того, о чем хочу рассказать тебе,

но об этом приезде Хамутбея Чачбы так много говорили в народе тогда

и так часто вспоминали потом, уже в изгнании, что я вычерпаю тебе из

пересохшего колодца моей памяти все, что осталось там на дне.

Мой дорогой Шарах, тебе важно знать об этом все, что я помню, все до

последнего слова. Потому что тот день, когда в страну убыхов приехал

их молочный брат Хамутбей Чачба, наверное, был самым последним

днем, когда нам еще не поздно было сделать другой выбор, чем тот,

который мы сделали...

В тот вечер Зауркан действительно вычерпал для меня из колодца своей

памяти все, что спустя три четверти века осталось там на дне и было

связано с событием семидесятипятилетней давности, с приездом

Хамутбея Чачбы в страну убыхов.

Я успел уже заметить и оценить необычайную цепкость памяти

Зауркана в тех случаях, когда он вспоминал о том, что видел своими

глазами и слышал своими ушами. Но в данном случае дело было не так,

и он сам счел нужным предупредить меня об этом. И в самом деле, в его

памяти сохранилось не событие, о котором он рассказывал, а только

обрывки слухов, распространившихся об этом событии, и обрывки

сложившихся вокруг него легенд и песен. Поэтому в данном случае,

изменив своему обыкновению, я не буду приводить речь Зауркана, а

расскажу об этом событии все, что, изучая эту особенно интересную для

меня страницу истории абхазцев и убыхов, я узнал из самых разных

источников, еще до своей поездки к Зауркану. И пополню все это лишь

некоторыми подробностями из его рассказа, теми, которые показались

мне наиболее достоверными. И только в заключение дословно приведу

самый конец рассказа Зауркана, при всей легендарности изложения

опирающийся, однако, на совершенно точно установленный

исторический факт.

Поездка владетельного князя Абхазии Хамутбея Чачбы к убыхам, о

которой вспоминал Зауркан, была предпринята тем же летом, что и

переговоры, в которых Хамутбей Чачба столь неудачно пытался взять

на себя роль посредника.

Теперь ему предстояло ехать к убыхам, и, судя по тому, кого он взял и

кого пытался взять с собой в эту поездку, он, очевидно, прекрасно

понимал, насколько она важна не только для убыхов, но и для него

самого, для его собственного положения в глазах нового наместника

Кавказа великого князя Михаила Николаевича.

Неудача поездки к убыхам могла подорвать его и без того непрочное

положение, и Хамутбей Чачба решил взять с собой к убыхам людей,

преданных ему, влиятельных в Абхазии и, по тем или другим причинам,

способных повлиять и на убыхов. Он взял с собой Емхаа Алгыда из



Самурзакана, Гиргуала Чачбу из Абжуй и девяностолетнего Маана Каца

из Бзыби, который, несмотря на свой возраст, продолжал оставаться

советником владетельного князя по иностранным и вообще по всем

наиболее сложным делам.

С одной стороны, казалось бы, брать с собой Маана Каца в эту поездку

к убыхам было рискованно, потому что он, так же как сам владетельный

князь, не раз за свою жизнь заодно с царскими генералами воевал и

против цебельдинцев, и против садзов, и против убыхов, и сейчас его

появление могло напомнить об этих старых и кровавых делах. Но, с

другой стороны, ехать без него в этот опасный путь владетель считал

еще более рискованным: дело в том, что сводная сестра Маана Каца,

рожденная почти на пятьдесят лет позже него, была замужем за Хаджи

Керантухом. Предполагалось, что это не только уменьшит опасность

поездки, но и может помочь при переговорах.

Хамутбей Чачба хотел взять с собой еще двух спутников, захватив их по

дороге, но это ему не удалось. Маршан Алмахсит из Цебельды

предусмотрительно отправился на охоту, а князь Гечба Рашид из страны

садзов, когда владетельный князь, проезжая мимо, послал за ним,

60/383

сказался больным. О причине болезни догадаться было нетрудно: при

мирном исходе дела Гечба не хотел в него вмешиваться, а при кровавом

исходе, очевидно, стал бы на сторону Хаджи Керантуха.

Владетельный князь понимал, что, если б эти двое поехали с ним, ему

легче было бы склонить убыхов к мирным решениям, и мысль эта

тяготила его всю дорогу.

Переехав реку Мзымту, всадники на своих отборных лошадях быстро



двигались к северу. Слева от дороги то скрывалось, то снова

показывалось море, и на одном из таких поворотов они заметили быстро

отплывавшую от берега фелюгу.

Владетельный князь остановил коня и спросил догнавших его

спутников, как они думают – чья это фелюга?

– Спешит уйти. Значит, не русская, – ответил Маан Кац, привстав на

стременах, чтобы получше разглядеть фелюгу.

– Наверно, турецкие купцы, – сказал Гиргуал Чачба. – По правде говоря,

Хаджи Керантух прав, должны же убыхи с кем-то вести торговлю.

– Опять привезли английское оружие, – сказал владетельный князь,

глядя уже не на море, а на вьющуюся по холмам и терявшуюся в лесу

тропинку.

По ней, вытянувшись в цепочку, поднималось десятка три вьючных

лошадей, тяжело нагруженных оружием. Владетельный князь долго

стоял, не трогаясь с места, пока последняя лошадь с оружием не

скрылась в лесу.

– Плохо, очень плохо. Не знаю, кто платил за это оружие деньги, но

народ убыхов заплатит за него кровью. Будет беда, – сказал Хамутбей

Чачба.

Его спутники запомнили эти слова, расцененные ими как пророчество,

во всяком случае, именно такими они и остались в рассказах стариков,

записанных уже в двадцатых годах нашего века.

61/383

Владетельный князь Абхазии Хамутбей Чачба имел к тому времени

звание генерал-адъютанта русской армии и был награжден несколькими

русскими военными орденами. И то и другое он получил за то, что

помогал царским генералам покорять горцев, которые не хотели быть

ни под русской, ни под его княжеской властью. Направляясь к убыхам,

он, конечно, меньше всего хотел напомнить им обо всем этом своей

русской генеральской формой и орденами и поэтому ехал одетый

запросто в дорожную черкеску, ехал как горец к горцам. Об этой

подробности есть несколько свидетельств очевидцев. Они

свидетельствуют также, что ехал он почти всю дорогу молча и в самом

мрачном настроении, углубленный в какие-то тяжелые думы.

О чем он мог думать, направляясь к убыхам? Не пытаясь ответить на

этот вопрос, сделаю другое: напомню о некоторых фактах биографии и

обстоятельствах жизни владетельного князя Хамутбея Чачбы, которые

усложняли его положение вообще, и в особенности в предстоявших ему

переговорах с убыхами.

Думал или не думал он обо всем этом именно в тот день, но подумать

ему было о чем. Еще до Крымской войны твердо став на сторону

русских генералов в их борьбе с горцами и тем расширив и укрепив

свою собственную владетельскую власть, Хамутбей Чачба во время

Крымской войны оказался в достаточно трудном положении. Русские

военные части уходили с черноморского побережья и грузились на

корабли. Русские генералы по стратегическим соображениям временно

оставляли Абхазию, выводили из нее все свои военные силы.

Владетельный князь, почувствовав опасность своего положения,

сначала уехал в Мингрелию к родственникам своей жены, князьям

Дадиани, но потом, невзирая на риск, решил все-таки вернуться в свое

княжество.

Еще по пути к Сухуми его ожидало не сулившее ему добра зрелище: на

горизонте маячили мачты двигавшихся к берегу турецких военных

кораблей. Едва он успел появиться в своем княжеском дворце, как его –

один за другим – стали осаждать гости. Сначала приехал, причем не из

62/383

Дагестана, а из Стамбула, один из наибов Шамиля, Магомет Амин, и с

ним черкесский князь Сафарбей. Их целью, которую они ни от кого и не

скрывали, было распространение идей газавата среди горцев Западного

Кавказа. А к абхазскому владетелю они явились, чтобы склонить его на

сторону Турции. Разговоры были долгие, споры яростные, однако

владетельный князь не поддался и на сторону турок не перекинулся.

Вслед за этими двумя в Сухуми появился турок Омер-паша,

занимавшийся при стамбульском правительстве кавказскими делами.

Он намеревался лично вручить владетельному князю Абхазии письмо с

воззванием великого визиря к горцам Кавказа о борьбе против гяуров

под священным знаменем газавата. Но Хамутбей Чачба принять это

письмо отказался, заявив, что он не мусульманин, а христианин.

Следующий посетитель назвал себя Мехмедбеем. На самом деле это

был известный в Европе авантюрист Бандья. Этот человек, один из тех,

кто следовал известному еще с античных времен девизу: «Где лучше,

там и родина», именовал себя «главнокомандующим европейской

армией на Кавказе».

Именно этот человек вместе с двумя другими пользовавшимися

английской поддержкой европейскими авантюристами – Лапинским и

Брауном – появился у владетельного князя Абхазии, убеждая его в том,

что нет силы на свете, которая могла бы устоять против соединенной

мощи британского льва и султанского полумесяца.

Владетельному князю было обещано все – от современного оружия до

немеркнущей славы в веках. И все-таки он не поддался и тогда, и позже,

когда по всему абхазскому побережью начали высаживаться турецкие

войска и, вдобавок к этому, многие князья и дворяне, склонявшиеся к

переходу на турецкую сторону, стали упрекать Хамутбея Чачбу в том,

что он ослеп и не видит, на чьей стороне сила.

Упорство, которое проявил абхазский владетель в те трудные для него

дни, объяснялось двумя главными причинами: он лучше многих других

представлял себе истинную силу русских и, несмотря на все их неудачи

63/383

в Крымской войне, не верил, что они ушли из Абхазии навсегда и

безвозвратно. А если так, то, оставаясь верным русским, он в будущем,

после войны, сохранял в составе Русской империи свое владетельное

княжество, свои обширные личные земельные владения и те ежегодные

десять тысяч рублей серебром, которые он уже давно привык получать

из императорской казны.

Но была и вторая причина, из-за которой он проявлял упорство: он знал,

что есть немало абхазцев, не одобрявших его русской ориентации, но

знал и другое – после трех столетий владычества султана многие

абхазцы, и, пожалуй, даже большинство, успев на своей шкуре

достаточно хорошо испытать, что это такое, не одобрят и готовности

отдаться под власть турок. И если против него вспыхнет из-за этого

восстание, то еще вопрос, поддержат ли его турки, не найдут ли вместо

него кого-нибудь другого, более для них удобного.

Изучая историю того времени, я нашел свидетельства сложности

положения, в котором тогда оказался абхазский владетель, даже на

страницах лондонского «Таймса», корреспондент которого писал

именно в это время из Сухуми:

«Отвращение здешних абхазцев к туркам не подлежит никакому

сомнению... Они не только не помогают нам, но еще и разрушили

несколько мостов, которые облегчали бы наше движение, и портят

везде, где могут, дороги. Высшие классы в этом народе не скрывают

своего сочувствия и привязанности к России и ожидают не иначе как с

ужасом вторжения турок».

Упорство, проявленное владетельным князем во время Крымской

войны, было вознаграждено. Русские вернулись в Абхазию, и в первое

время после их возвращения Хамутбей Чачба чувствовал себя

настоящим владетелем Абхазии.

Однако кавказская война шла к концу. Шамиль пал, военные действия

повсюду, кроме Западного Кавказа, утихали, и правительство царя

видело все меньше смысла в дальнейшей поддержке тех владетельных

64/383

князей и ханов, которые в былые времена становились на его сторону в

борьбе с не покоренными еще тогда горцами. К 1862 году абхазское

владетельное княжество оказалось последним на всем Кавказе. И быть

может, его тогда же и упразднили бы, если бы наместник Кавказа, князь

Барятинский, не написал самому царю, защищая Хамутбея Чачбу: «В

преследовании князя я не вижу никакой надобности, а скорее вред.

Влияние его в Абхазии на соседние племена, как мне известно, еще

очень важно. Поэтому расположить этого человека к нам считаю очень

полезным...»

Но с тех пор, за два года, времена переменились к худшему, и новый

наместник Кавказа, великий князь Михаил Николаевич, считая, что

сохранение в дальнейшем владетельного княжества Абхазии вряд ли

принесет какую-нибудь новую пользу, думал только о том, как бы

поскорее и понезаметнее упразднить его, чтобы даже своим названием

не напоминало о какой-то былой независимости.

До Хамутбея Чачбы доходили слухи об этих планах вместе с

тревожными сведениями о происходившей в России крестьянской

реформе, которая неизвестно когда, как и с чего, но так или иначе

начнется и здесь у него, в Абхазии. Он думал и о собственной судьбе, и

о судьбе своего единственного сына Георгия, которого уже давно

привык видеть в мыслях будущим владетелем Абхазии. Ему хотелось

хотя бы выиграть время, хотя бы еще на несколько лет оттянуть те

проектируемые новым наместником планы упразднения княжества, о

которых все чаще доходили слухи.

Трезво оценивая силу русских, абхазский владетель был искренен, когда

хотел удержать убыхов от продолжения кровопролитной и безнадежной

борьбы. А то, что упорство Хаджи Керантуха, решившего продолжать

эту борьбу, подогревалось тайными приездами сменявших друг друга

турецких агентов, было хорошо известно Хамутбею Чачбе и ослабляло

в его душе ту меру сочувствия, которое он испытывал к убыхам,

отдавая должное их мужеству.

65/383

Мужества у Хаджи Керантуха хватало, а ума и дальновидности – нет.

Однако Хамутбей Чачба ехал на переговоры с убыхами не только

потому, что его тревожила их будущая судьба, но и потому, что,

пожалуй, еще больше его тревожила судьба собственная.

Он не без основания считал, что непримиримость и строптивость Хаджи

Керантуха оказывают возбуждающее влияние и на его собственных

подданных – абхазцев, особенно из Цебельды и других мест, где они

тесно соседствуют с убыхами. Он считал, что если убыхи в результате

его переговоров с ними пойдут на примирение с русскими, то это

скажется и на его собственных подданных, то есть, вернее, на тех из

них, которые сейчас только считаются его подданными, а на самом деле

выходят из повиновения при первом удобном случае.

Ему казалось, что если удачные переговоры с убыхами помогут ему

совладать с непокорной частью абхазцев, то это утвердит его авторитет

в глазах русских и, может быть, заставит их отказаться от мысли об

упразднении владетельного княжества. А если ему во время

переговоров с убыхами удастся добиться того, что не удалось добиться

месяц назад русскому генералу, то этот успех может поставить его,

Хамутбея Чачбу, так высокого в глазах русского наместника на Кавказе,

что об упразднении его владетельного княжества не будет больше

разговора, во всяком случае, на многие годы вперед.

Сделанное мною здесь отступление от рассказа Зауркана Золака

преследует единственную цель – на основе того сравнительно

немногого, что мне до сих пор удалось узнать о владетельном князе

Хамутбее Чачбе, личности в масштабах нашей Абхазии исторической,

мне хотелось определить и то место, которое в его жизни занимала эта

поездка к убыхам накануне происшедшей с ними трагедии, и те

причины, которые толкнули его поехать на эти, весьма рискованные для

него, переговоры.

А о том, во что все это вылилось, и чем кончилось, и, самое главное, в

каком виде сохранилось в памяти современников, даст представление та

66/383

последняя, наиболее связная часть рассказа Зауркана, о которой я уже

упоминал и которую записал дословно

Повторяю, что, несмотря на легендарные подробности этого рассказа,

основа его, сами факты точно соответствуют действительности:

– Ты можешь верить или не верить мне, дорогой Шарах, но люди

рассказывали мне – и не один человек, а многие, и не один раз, а много

раз, – что всю дорогу, пока князь Хамутбей ехал от самого своего дома

до страны убыхов, все эти два дня и две ночи он молчал, как немой, не

сказал никому ни одного слова.

И в первый раз заговорил, только когда – уже в стране убыхов – вдруг

увидел в лесу высокого белоснежного коня, который спокойно пасся на

зеленой поляне. Князю Хамутбею понравился конь, и он повернулся к

ехавшим вслед за ним всадникам, чтоб показать им на этого коня, но

когда они подъехали к князю, то белого коня на поляне уже не увидели.

Он исчез так, словно его здесь никогда и не было.

И тогда, остановившись посреди поляны со своими спутниками, князь

впервые за эти два дня и две ночи заговорил и рассказал им, как в

детстве, когда ему было семь лет, он ехал по этой же дороге, но только

наоборот – не из страны абхазцев в страну убыхов, а из страны убыхов в

страну абхазцев.

Ему было всего семь лет, но он ехал, как взрослый, верхом на высоком

белоснежном коне и был одет в такую же белую, как конь, черкеску, на

голове у него была белая папаха, а за плечами белый башлык. А рядом с

ним на буланом коне ехал его воспитатель Хаджи Берзек, сын Адагвы, а

за их спиной ехали сто всадников убыхов, и пели походные песни, и, не

сходя с коней, стреляли в воздух, как стреляют, когда возвращаются

после победы.

И каждый, кто по пути видел этих всадников, не мог оторвать от них

глаз.

Те, кто не знал, спрашивали: «Кто они?»

67/383

А те, кто знал, отвечали: «Это возвращается к своему отцу сын

владетеля Абхазии Сафарбея, который был отдан на воспитание в

страну убыхов. Да будет счастлив молодой князь, возвращающийся к

себе домой! Да настанет время, когда народ благословит его имя!»

Воспитатель маленького Хамутбея, Хаджи Берзек, сын Адагвы, чтобы

не утомить его, дважды останавливался по дороге на ночлег, сначала у

князей Рыдба, а потом у князей Инал-Ипа, и на каждом из этих ночлегов

были пиры, и лишь на третий день они приехали в Лыхны, в дом

владетельного князя Абхазии Сафарбея. Три дня и три ночи шел пир, и

не только воспитателю маленького князя Хаджи Берзеку, сыну Адагвы,

но и всем ста сопровождающим его всадникам убыхам были сделаны

самые дорогие подарки.

Но когда маленького Хамутбея захотели отвести в его комнату в доме

отца, он вспомнил свою молочную мать, оставшуюся в стране убыхов, и

горько заплакал, и как ни ласкала, как ни утешала его родная мать, так и

не смогла его утешить. И когда его воспитатель Хажди Берзек, сын

Адагвы, двинулся со своими всадниками в обратный путь, маленький

Хамутбей вырывался из рук и пытался вскочить на лошадь, чтобы

уехать обратно в страну убыхов вместе со своим воспитателем.

Так, увидев вдруг появившегося и вдруг исчезнувшего белого коня,

рассказал о своем детстве своим спутникам опечаленный этими

воспоминаниями Хамутбей Чачба.

И его спутники, решив развеять эту печаль, пришпорив коней, стали

джигитовать на поляне, и стреляли на скаку из пистолетов в маленькие

зеленые яблочки на диких яблонях, и каждый раз сбивали их

выстрелом, но даже и этим не смогли развеселить князя.

Он снова молча ехал впереди них, пока не показалась та широкая

поляна с семью дубами и с нашим святилищем, где хранилась наша

Бытха и где по уговору должны были встретить убыхи своего

молочного брата.

68/383

Князь Хамутбей выехал на опушку леса и увидел перед собой поляну,

но она была пуста. Под могучими, росшими на ней дубами не стоял и не

ждал его ни один человек.

– Что случилось? Почему никого нет? – спросил князь Хамутбей,

оглядывая поляну, и, ни от кого не дождавшись ответа, тронул коня.

Он еще не успел доехать до середины поляны, как увидел на другом ее

конце что-то непонятное, черное, двигавшееся ему навстречу. Он ехал

еще и минуту, и две, прежде чем понял, что ему навстречу идут

женщины с распущенными волосами, в черном с головы до пят, идут

так, как ходят женщины на похоронах.

Князь Хамутбей и его спутники спешились и, отдав коней

телохранителям, пошли навстречу надвигающейся черной толпе

женщин. Они шли навстречу женщинам и в тревоге спрашивали друг

друга:

– Куда они идут? И почему их так много? Что случилось? Кто умер?

А женщины все приближались, и наконец князь Хамутбей увидел, что

впереди, одетая, как и все они, в черное, идет, распустив седые волосы,

вскормившая его своим грудным молоком вдова Хаджи Берзека, сына

Адагвы.

Узнав ее, князь Хамутбей поспешил к ней навстречу, но старуха, когда

он оказался рядом с нею, даже не посмотрела на него.

Она шла и плакала, словно была у изголовья покойника, и с нею вместе

плакали все другие женщины.

Она по-прежнему не обращала внимания на своего молочного сына и

плакала и причитала, и, прислушавшись к этим причитаниям, он

услышал слова, которых лучше ему было бы не слышать до своего

смертного часа.

Слышал ли ты, прохожий, о моем горе? Слышал ли ты, как я несчастна?

Слышал ли ты, что, вскормленный моей грудью, Умер воспитанник мой

69/383

князь Хамутбей? Умер страшною смертью, такой, что земля не примет

Опозоренный умер, неоплаканный умер. Убыхи потеряли своего

молочного брата. Абхазцы потеряли своего князя...

А вслед за старухой из толпы причитавших женщин вышла с

распущенными, доходившими ей до пят косами молочная сестра

Хамутбея и, с силой ударяя кулаками в голову, закричала так, что

заглушила слова своей матери:

О Хамутбей, скажи, что мне делать? Что мне делать, твоей несчастной

молочной сестре? Неужели из-за царского серебра Ты предал землю

вскормивших тебя убыхов? Страшно подумать, какою смертью ты

умер!

Женщины рыдали все громче, и среди них, низко опустив голову,

неподвижно, словно превратившийся в камень, стоял князь Хамутбей.

Он видел на своем веку немало несчастий, но такого несчастья и позора

ему еще не приходилось переносить за всю свою жизнь.

Хаджи Керантух, дав согласие на его приезд в землю убыхов, сделал

так, что его встретили не как молочного брата, а как смертельного

врага.

Наконец, выйдя из оцепенения, Хамутбей кинулся из толпы женщин к

своему коню, добежал до него и вскочил в седло.

– Плачь, моя кормилица-мать! – крикнул он сквозь слезы. – Плачьте,

мои молочные сестры! Я, ваш воспитанник, плачу вместе с вами.

Плачьте, плачьте, плачьте сейчас, потому что потом не успеете!

Плачьте, потому что погибла страна убыхов. А ты, Хаджи Керантух, ты,

который, наверное, смеешься сейчас над тем, что я плачу, помни, что не

на мою, а на твою голову падет проклятье твоего народа!

Выкрикнув все это сквозь слезы, не стыдясь и не вытирая их с лица,

князь Хамутбей огрел плеткой коня и понесся как сумасшедший через

поляну, словно хотел как можно скорее оставить подальше у себя за

70/383

спиной рыдания и причитания женщин. И его спутники тоже как

сумасшедшие скакали вслед за ним, обгоняя друг друга.

71/383


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2019 год. (0.037 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал