Студопедия

Главная страница Случайная страница

Разделы сайта

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






XXXVIII

I

Знаете ли вы, что значит быть бедным? Быть бедным не той бедностью, накоторую некоторые люди жалуются, имея пять или шесть тысяч в год и уверяя, что едва-едва сводят концы с концами, но по-настоящему бедным - ужасно, отвратительно бедным? Бедность, которая так гнусна, унизительна и тягостна, - бедность которая заставляет вас носить одно и то же платье до полной еговетхости; которая отказывает вам в чистом белье из-за разорительных расходовна прачку; которая лишает вас самоуважения и побуждает вас в замешательствескрываться на задних улицах вместо того, чтобы свободно и независимо гулятьмежду людьми. Вот такую бедность я разумею. Это гнетущее проклятие, котороеподавляет благородные стремления. Это нравственный рак, который гложетсердце благонамеренного человеческого существа и делает его завистливым, злым и даже способным к употреблению динамита. Когда он видит разжиревшуюпраздную женщину из общества, проезжающую в роскошной коляске, лениворазвалясь на подушках, с лицом, раскрасневшимся от пресыщения; когда онзамечает безмозглого и чувственного модника, курящего и зевающего отбезделья в парке, как если б весь свет с миллионами честных тружеников былсоздан исключительно для развлечения так называемых " высших классов" - тогдаего кровь превращается в желчь, и страдающая душа возмущается и вопиет: - Зачем такая несправедливость во имя Божие? Зачем недостойный ротозейимеет полные карманы золота, доставшиеся случайно или по наследству, когдая, работая без устали с утра до ночи, едва в состоянии иметь обед? Зачем, в самом деле? Отчего бы сорной траве ни цвести, как зеленомулавру? Я часто об этом думал. Тем не менее, теперь мне кажется, что я могуразрешить задачу на своем личном опыте. Но... на каком опыте! Кто поверитэтому? Кто поверит, что нечто такое странное и страшное выпало на долюсмертного? Никто. Между тем, это правда, - более правдивая, чем многое, называемое правдой. Впрочем, я знаю, что многие люди живут в таких жеусловиях, под точно таким же давлением, сознавая, может быть, временами, чтоони опутаны пороком, но они слишком слабы волей, чтобы разорвать сети, вкоторые добровольно попали. Я даже сомневаюсь: примут ли они во вниманиеданный мне урок? В той же суровой школе, тем же грозным учителем? Познают лиони тот обширный, индивидуальный, деятельный разум, который, не переставая, хотя и безгласно, работает? Познают ли они Вечного действительного Бога, какя принужден был это сделать всеми фибрами моего умозрения? Если так, тотемные задачи станут для них ясными, и то, что кажется несправедливостью насвете, окажется справедливым! Но я не пишу с какой-либо надеждой убедить или просветить моихсобратьев. Я слишком хорошо знаю их упрямство; я могу судить по своемусобственному. Было время, когда мою гордую веру в самого себя не моглапоколебать какая-нибудь человеческая единица на земном шаре. И я вижу, что идругие находятся в подобном положении. Я просто намерен рассказать различныеслучаи из моей жизни - по порядку, как они происходили, - предоставляя болеесамонадеянным умам задавать и разрешать загадки человеческого существования. Во время одной жестокой зимы, памятной ее полярной суровостью, когдагромадная холодная волна распространила свою леденящую силу не только насчастливые Британские острова, на и на всю Европу, я, Джеффри Темпест, былодин в Лондоне, почти умирая с голоду. Теперь голодающий человек редковозбуждает симпатию, какую он заслуживает, так как немногие поверят ему.Состоятельные люди, только что поевшие до пресыщения, - самые недоверчивые; многие из них даже улыбаются, когда им расскажут про голодных бедняков, точно это была выдуманная шутка для послеобеденного развлечения. Или сраздражающе важным вниманием, характеризующим аристократов, которые, задаввопрос, не ждут ответа или не понимают его, хорошо пообедавшие, услышав окаком-нибудь несчастном, умирающем от голода, рассеянно пробормочут: " Какужасно! " - и сейчас же возвратятся к обсуждению последней новости, чтобубить время, прежде чем оно убьет их настоящей скукой. " Быть голодным" звучит грубо и вульгарно для высшего общества, которое всегда ест больше, чем следует. В тот период, о котором я говорю, я, сделавшийся с тех пор одним излюдей, наиболее вызывающих зависть, - я узнал жестокое значение слова" голод" слишком хорошо: грызущая боль, болезненная слабость, мертвенноеоцепенение, ненасытность животного, молящего о пище, - все эти ощущениядостаточно страшны для тех, кто, по несчастию, день ото дня подготовлялся кним, но, может быть, они много больнее для того, кто получил нежноевоспитание и считал себя " джентельменом". И я чувствовал, что не заслуживаюстраданий нищеты, в которой я очутился. Я усидчиво работал. После смертимоего отца, когда я открыл, что каждое пенни из его воображаемого состоянияпринадлежало кредиторам, и что из нашего дома и имения мне ничего неосталось, кроме драгоценной миниатюры моей матери, потерявшей жизнь, произведя меня на свет, - с того времени, говорю я мне пришлось трудиться сраннего утра до поздней ночи. Мое университетское образование я применил клитературе, к которой, как мне казалось, я имел призвание. Я искал себезанятий почти в каждой лондонской газете. Во многих редакциях мне отказали, в некоторых брали на испытание, но нигде не обещали постоянной работы. Кто бы ни искал заработка одной головой и пером, в начале этой карьерыс ним будут обращаться как с парией общества. Никому он не нужен, всепрезирают его. Его стремления осмеяны, его рукописи возвращаются емунепрочитанными, и о нем меньше заботятся, чем об осужденном убийце в тюрьме.Убийца по крайней мере одет и накормлен, почтенный священник навещает его, аего тюремщик иногда не прочь даже сыграть с ним в карты. Но человек, одаренный оригинальными мыслями и способный выражать их, считается худшим изпреступников, и его, если б могли, затолкали бы до смерти. Я переносил в угрюмом молчании и пытки, и удары, и продолжал жить - неиз любви к жизни, но единственно потому, что презирал трусостьсамоуничтожения. Я был еще слишком молод, чтоб легко расстаться с надеждой.У меня была смутная идея, что и мой черед настанет, что вечно вращающеесяколесо фортуны в один прекрасный день поднимет меня, как теперь понижает, оставляя мне лишь возможность для продолжения существования, - это былопрозябание и больше ничего. Наконец я получил работу в одном хорошоизвестном литературном издании. Тридцать романов в неделю присылались мнедля критики. Я приобрел привычку рассеянно пробегать восемь или десять изних и писал столбец громовых ругательств, интересуясь только этими, такслучайно выбранными; остальные же оставались без внимания. Такой образдействий оказался удачным, и я поступал так некоторое время, чтобыпонравиться моему редактору, который платил мне щедрый гонорар в пятнадцатьшиллингов за мой еженедельный труд. Но однажды, вняв голосу совести, я изменил тактику и горячо похвалилработу, которая была и оригинальна, и прекрасна. Автор ее оказался врагомжурнала, где я работал. Результатом моей хвалебной рецензии произведенияненавистного субъекта было то, что личная злоба издателя взяла верх наддобросовестностью, и я лишился заработка. После этого мне пришлось влачитьбедственную жизнь наемного писателя, живя обещаниями, которые никогда невыполняются, пока, как я сказал, в начале января, в разгар лютой зимы, я неочутился буквально без гроша, лицом к лицу с голодной смертью, задолжавмесячную плату за свою убогую квартирку, которую я занимал на одной изглухих улиц, недалеко от Британского музея. Целый день я бродил из одной газетной редакции в другую, ища работу ине находя ее. Все места были заняты. Так же безуспешно пробовал япредставить свою рукопись, но " лекторы" в редакциях нашли ее особеннобездарной. Большинство из этих " лекторов", как я узнал, были сами романисты, которые в свободное время прочитывали чужие произведения и произносили свойприговор. Я никогда не мог найти справедливости в такой системе. Мнекажется, что это - просто-напросто покровительство посредственности иподавление оригинальности. Романист " лектор", который добивается места влитературе для самого себя, естественно, скорее одобрит заурядную работу, чем ту, которая могла бы оказаться выше его собственной. Хороша или дурнаэта система, но для меня и для моего литературного детища она была вредна. Последний редактор, к которому я обратился, по-видимому, был добрыйчеловек; он смотрел на мое потертое платье и изнуренное лицо с некоторымсостраданием. - Мне очень жаль, - сказал он, - но мои " лекторы" единогласно отвергливашу работу. Мне кажется, вы слишком серьезны и резко ратуете противобщества. Это непрактично. Не следует никогда осуждать общество: онопокупает книги. Вот если можете, напишите остроумную любовную историйку, слегка рискованную: этого рода произведения имеют наибольший успех в нашевремя. - Извините меня, - возразил я нерешительно. - Но уверены ли вы, чтосудите правильно о вкусах публики? - Конечно, я уверен, - ответил он. - Моя обязанность - знать вкуспублики так же основательно, как свой собственный карман. Поймите меня, я несоветую, чтобы вы писали книгу положительно непристойного содержания - этоможно смело оставить для " Новой женщины". - Он засмеялся. - Уверяю вас, чтоклассические произведения не имеют сбыта. Начать с того, что критики нелюбят их. То, что доступно им и публике - это отрывок сенсационногореализма, рассказанный в элегантной английской газете. В Литературной или вгазете Эддисона это будет ошибкой. - Я думаю, что и я сам - тоже ошибка, - сказал я с натянутой улыбкой. -Во всяком случае, если то, что вы говорите, - правда, я должен бросить перои испробовать другое занятие. Я устарел, считая литературу выше всехпрофессий, и я скорее бы предпочел не связывать ее с теми, кто добровольноунижает ее. Он бросил на меня искоса быстрый взгляд - полунедоверчивый, полупрезрительный. - Хорошо, хорошо! - наконец заметил он. - Вы немного экстравагантны.Это пройдет. Не хотите ли пойти со мной в клуб и вместе пообедать? Я отказался от этого приглашения. Я сознавал свое несчастное положение, и гордость - ложная гордость, если хотите, - поднялась во мне. Я поспешилпроститься и поплелся домой со своей отвергнутой рукописью. Придя домой, явстретил на лестнице мою квартирную хозяйку, которая спросила, " не буду ли ятак добр свести с ней завтра счета". Она говорила довольно вежливо, беднаядуша, и не без некоторой нерешительности. Ее очевидное сострадание укололомое самолюбие так же, как предложенный редактором обед ранил мою гордость, ис совершенно уверенным видом я сейчас же обещал ей уплатить деньги в срок, ею самою назначенный, хотя у меня не было ни малейшего представления, где икак я достану требуемую сумму. Войдя в свою комнату, я швырнул бесполезную рукопись на пол, бросилсяна стул... и выругался. Это облегчило меня, и понятно, так как, хотя я иослабел временно от недостатка пищи, но не настолько, чтоб проливать слезы, и сильное грозное ругательство было для меня такого же рода лекарством, каким, я думаю, бывают слезы для взволнованной женщины. Как я не могплакать, так я не был способен обратиться к Богу в моем отчаянии. Говоряоткровенно, я тогда не верил в Бога. Я был самонадеянным смертным, презирающим изношенные временем суеверия. Конечно, я был воспитан в христианской вере, но эта вера сделалась дляменя более чем бесполезной. Умственно - я находился в хаосе. Морально - мнемешали идеи и стремления. Мое положение было безнадежно, и я сам былбезнадежен. А между тем я чувствовал, что сделал все, что мог. Я был прижат в уголмоими собратьями, которые оспаривали мое место в жизни. Но я боролся противэтого: я работал честно и терпеливо; и все напрасно. Я слыхал о мошенниках, которые получали большие деньги; о плутах, которые наживали огромные состояния. Их благоденствие доказывает, чточестность в конце концов не есть лучшая система. Что же было делать? Как начать иезуитскую деятельность, чтобы, сделавзло, получить добро? Так я думал - если эти безумные фантазии заслуживалиназвания дум. Ночь была особенно холодная. Мои руки онемели, и я старалсясогреть их у масляной лампы, которою моя квартирная хозяйка, по добротесвоей, позволяла мне пользоваться, несмотря на отсроченный платеж. Сделав это, я заметил три письма на столе: одно в длинном синемконверте, заключающее или вызов в суд, или возвращенную рукопись, другое - смаркой из Мельбурна, а третье - толстый квадратный пакет с золоченойкоронкой. Я смотрел на все три равнодушно и, выбрав то, что было изАвстралии, вертел в руках одну секунду прежде, чем распечатать его. Я знал, от кого оно, и не ждал приятных известий. Несколько месяцевтому я написал подробный рассказ о моих увеличивающихся долгах изатруднениях одному старому школьному товарищу, который, найдя Англиюслишком тесной для своего честолюбия, уехал в более широкий Новый Свет дляразработки золотых приисков. Как мне было известно, он преуспел в своемпредприятии и достиг солидного независимого положения. Поэтому я рискнулобратиться к нему с просьбой одолжить мне пятьдесят фунтов стерлингов.Здесь, без сомнения, был его ответ, и я колебался прежде, чем вскрытьконверт. - Конечно, будет отказ, - сказал я почти громко. Как ни был расположен приятель при других обстоятельствах, но припросьбе одолжить денег он непременно окажется черствым. Он выразит своисожаления, обвинит профессию и вообще плохие времена и обнадежит, что всескоро перемелется. Мне это было хорошо известно. В конце концов, почему ядолжен думать, что он не такой, как все? Я не имею на него иных прав, кромевоспоминаний о нескольких сентиментальных днях в Оксфорде. Против воли у меня вырвался вздох, и на секунду глаза заволоклисьтуманом. Опять я видел серые башни мирной Магдалины, чудесные зеленыедеревья, покрывавшие тенью дорожки внутри и кругом старого дорогогоуниверситетского города, где мы - я и человек, чье письмо я сейчас держал вруке, - вместе бродили, счастливые юноши, воображая себя молодыми гениями, родившимися, чтобы преобразовать мир. Мы оба любили классиков - мы былиполны Гомером и мыслями и принципами всех бессмертных греков и римлян. И яверю, что в те далекие мечтательные дни мы думали, что в нас было товещество, из которого создаются герои. Но вступление на общественную аренускоро разрушило наши высокие фантазии; мы оказались обыкновенными рабочимиединицами, не более; проза ежедневной жизни отстранила Гомера на заднийплан, и мы вскоре открыли, что общество интересовалось более последнимскандалом, чем трагедиями Софокла или мудростью Платона. Без сомнения, былокрайне глупо мечтать, что мы могли преобразовать свет, тем не менее самыйзакоренелый циник вряд ли станет отрицать, что отрадно оглянуться назад, надни юности, когда, быть может, только один раз в жизни он имел благородныестремления. Лампа горела скверно, и мне пришлось заправить ее прежде, чемприступить к чтению письма моего друга. В следующей комнате кто-то играл на скрипке, и играл хорошо. Нежныезвуки лились из-под смычка, и я слушал, безотчетно радуясь. Ослабев отголода, я впал в какое-то состояние, доходившее до оцепенения, и проникающаямелодия, вызывая во мне эстетичные и сладостные чувства, укротила намгновение ненасытное животное, требующее пищи. - Играй, играй! - пробормотал я, обращаясь к невидимому музыканту. - Тыупражняешься на своей скрипке, без сомнения, для заработка, поддерживающеготвое существование. Возможно, что ты какой-нибудь бедняга в дешевоморкестре, или, может быть, даже уличный музыкант, принужденный жить пососедству с " джентельменом", умирающим от голода; у тебя не может бытьнадежды когда-нибудь войти в моду и играть при дворе; если же ты надеешьсяна это, то это безумно! Играй, дружище, играй! Звуки, что ты извлекаешь, очень приятны и заставляют думать, что ты счастлив, хотя я сомневаюсь вэтом. Или и у тебя пошло все прахом? Музыка стихала и становилась жалобнее; ей теперь аккомпанировал шумграда по оконным стеклам. Ветер со свистом врывался в дверь и взвывал вкамине - ветер, холодный, как дыхание смерти, и пронизывающий, как игла. Ядрожал и, нагнувшись к коптящей лампе, приготовился читать. Едва я разорвал конверт, как оттуда выпал на стол чек на 50 фунтов, которые я мог получить в хорошо известном Лондонском банке. Мое сердцедрогнуло от облегчения и благодарности. - Я был несправедлив к тебе, старый товарищ! - воскликнул я. - У тебяесть сердце! И, глубоко тронутый великодушием друга, я внимательно прочел егописьмо. Оно было не очень длинно и, очевидно, написано второпях. " Дорогой Джефф! Мне больно слышать, что ты находишься в затруднительныхобстоятельствах; это показывает, что глупые головы еще процветают в Лондоне, если человек с твоими дарованиями не может занять принадлежащего ему местана литературном поприще. Я думаю, что тут весь вопрос в интригах, и толькоденьги могут их остановить. Здесь 50 фунтов, которые ты просил: не спешивозвращать их. Я хочу тебе помочь в этом году, посылая тебе друга -настоящего друга, заметь! Но передаст тебе рекомендательное письмо от меня, и между нами, старина, ты ничего лучшего не сделаешь, как если доверишь емувсецело твои литературные дела. Он знает всех и знаком со всеми ухищрениямиредакторских приемов и газетных клик. Кроме того, он большой филантроп иимеет особенную склонность к общению с духовенством. Странный вкус, ты скажешь, но он мне совершенно откровенно объяснилпричину такого предпочтения. Он так чудовищно богат, что буквально не знает, куда девать деньги, а достопочтенные джентельмены церкви всегда охотноуказывают ему способы растрачивать их. Он всегда рад узнать о такихкварталах, где его деньги и влияние (он очень влиятелен) могут быть полезныдля других. Он помог мне выпутаться из очень серьезного затруднения, и я унего в большом долгу. Я ему все рассказал о тебе и о твоих талантах, и онобещал поднять тебя. Он может сделать все, что захочет; весьма естественно, так как на свете и нравственность, и цивилизация, и все остальноеподчиняются могуществу денег, а его касса, кажется, беспредельна.Воспользуйся им, - он сам этого желает, и напиши мне, что и как. Не хлопочиотносительно 50 фунтов, пока не почувствуешь, что гроза тебя миновала. Твой всегда, Босслз". Я засмеялся, прочитав нелепую подпись, хотя мои глаза были затуманенычем-то вроде слез. " Босслз" было прозвище, данное моему другу некоторыми изнаших школьных товарищей, и ни он, ни я не знали, как оно впервые возникло.Но никто, кроме профессоров, не обращался к нему по имени, которое было ДжонКэррингтон; он был просто Босслз, и Босслзом он остался даже теперь длясвоих задушевных друзей. Я сложил и спрятал его письмо вместе с чеком и, размышляя, что за человек мог быть этот " филантроп", который не знает, чтоделать с деньгами, принялся за два других пакета. Я чувствовал соблегчением, что теперь, что бы ни случилось, я могу завтра оплатить счетквартирной хозяйке, как обещал. Кроме того, я мог заказать ужин и зажечьогонь, чтобы придать более веселый вид моей холодной и неуютной комнате. Но прежде, чем воспользоваться этими благами жизни, я вскрыл длинныйсиний конверт, который выглядел, как угроза судебного протокола, и, развернув бумагу, смотрел на нее в изумлении. Что это значит? Буквы прыгалиперед моими глазами; в недоумении и замешательстве я перечитывал ее снова иснова, ничего не понимая. Но вскоре мелькнувшая мысль осенила меня, переполошив мои чувства, как электрический удар... Нет! Нет! Фортуна немогла быть так безумна! Так странно капризна! Это была какая-нибудьбессмысленная мистификация... А между тем... если это была шутка, то шуткаизумительная! Имеющая также вес закона! Клянусь, новость казаласьположительно достоверной!

II

Приведя, не без усилия, в некоторый порядок свои мысли, я перечелвнимательно каждое слово документа, и мое изумление возросло. Сходил ли я сума, или начинал страдать лихорадкой? Могло ли это поразительное, ошеломляющее известие быть настоящей правдой? Потому что если, в самом деле, это была правда... Бог мой! При этой мысли у меня кружилась голова, и толькоистинная сила воли удерживала меня от обморока, так сильно я был взволнованнеожиданным сюрпризом и восторгом. Если это была правда, ведь тогда свет был бы мой! Я был бы королемвместо того, чтобы быть нищим; я был бы всем, чем только захотел бы быть! Письмо, это изумительное письмо, было помечено именем известной фирмылондонских присяжных поверенных и объявляло в размеренных и точныхвыражениях, что дальний родственник моего отца, о котором я смутно слыхаллишь время от времени в детстве, скоропостижно скончался в Южной Америке, оставив меня своим единственным наследником. " Движимое и недвижимое имущество превышает теперь пять миллионов фунтовстерлингов. Вы нас обяжете, если найдете удобным посетить нас на этойнеделе, чтобы вместе совершить необходимые формальности. Большая частькапитала находится в Английском банке, и значительная сумма помещена подгарантии французского правительства. Мы бы предпочли дать дальнейшиеподробности вам лично, а не письменно. В уверенности, что вы посетите насбезотлагательно, мы остаемся, сэр, вашими покорными слугами..." Пять миллионов! Я, умирающий с голоду наемный писатель без друзей и безнадежд, завсегдатай низких газетных притонов, я - владелец " более пятимиллионов фунтов стерлингов"! Я хотел верить в поразительный факт, так какфакт, очевидно, был, - но не мог. Он казался мне дикой иллюзией, плодомпомутившегося от голода рассудка. Я оглядел комнату: убогая мебель, холодныйкамин, грязная лампа, низкая выдвижная кровать - все говорило о бедности инужде, и подавляющий контраст между окружающей меня нищетой и только чтополученной новостью поразил меня, как самая дикая и странная несообразность, которую я когда-либо слышал или воображал, - и я разразился хохотом. - Был ли когда подобный каприз безрассудной фортуны? - крикнул ягромко. - Кто бы вообразил это! Бог мой! Я, я! Из всех людей на свете выбрандля этого счастия! Клянусь небом, если это правда, то общество под моейрукой завертится, как волчок, прежде, чем пройдут месяцы. И я опять громко смеялся; смеялся так же, как раньше бранился - просточтобы облегчить свои чувства. Кто-то засмеялся в ответ смехом, казавшимсясмехом лешего. Я внезапно остановился, чего-то страшась, и прислушался.Дождь лил, и ветер бушевал, как сердитая сварливая женщина; скрипач всоседней комнате выводил блестящие рулады на своем инструменте, но, кромеэтого, не было слышно других звуков. Между тем я мог бы поклясться, чтослышал человеческий смех позади себя, когда я стоял. - Это, должно быть, мое воображение, - пробормотал я, прибавляя огонь влампе, чтобы больше осветить комнату. - Без сомнения, у меня расстроенынервы! Бедный Босслз! Добрый старина! - продолжал я, вспомнив чек на 50фунтов, который казался мне манной небесной несколько минут тому назад. - Какой сюрприз в запасе для тебя! Ты получишь обратно свою ссуду также скоро, как прислал ее, с прибавкой других 50 фунтов, как процент за твоевеликодушие. Что же касается до нового мецената, которого ты посылаешь, чтобы помочь мне в затруднениях, он, наверное, окажется прекрасным старымджентельменом, но на этот раз не попадет в свою стихию. Я не нуждаюсь ни впомощи, ни в совете, ни в покровительстве! Я могу купить все это! Имя, почети власть - все продажно в наш удивительно коммерческий век и поднимается досамой высокой цены! Клянусь душой! Богатому " филантропу" будет нелегкосостязаться со мной в могуществе! Я ручаюсь, что вряд ли он имеет большепяти миллионов! А теперь ужинать; я буду жить в кредит, пока не получусколько-нибудь наличных, и нет причины, почему бы мне сейчас не покинуть этунищенскую конуру и не отправиться в один из лучших отелей. Я уже хотел оставить комнату под влиянием возбуждения и радости, какновый порыв ветра заревел в комнате, принеся с собой целый столб сажи, которая упала черной кучей на мою отвергнутую рукопись, забытую на полу, куда в отчаянии я ее тогда бросил. Я быстро поднял ее и очистил от грязи, размышляя о том, какая судьба постигнет ее теперь - теперь, когда я сам могее издать, не только издать, но рекламировать и сделать ее предметомвнимания. Я улыбался при мысли, как я отомщу тем, кто отнесся спренебрежением и презрением ко мне и к моему труду, - как они будутприседать передо мной! Как они будут вилять хвостами у моих ног, как побитыедворняжки. Самая упорная и непреклонная шея согнется передо мной! В этом ябыл уверен, так как, хотя деньги не всегда покоряют все, они не преуспеваютлишь в том случае, когда при деньгах отсутствует ум. Ум и деньги вместемогут двигать миром. Полный честолюбивых мыслей, я время от времени улавливал дикие звукискрипки, на которой играли рядом, - звуки то рыдали, как плач скорби, товдруг звенели, как беспечный смех женщины, - и внезапно я вспомнил, что ещене распечатал третье письмо, адресованное мне, с золоченой короной, котороеоставалось на столе до сих пор почти не замеченное. Я неохотно взял его, и мои пальцы медленно работали, отделяя толстыйконверт. Развернув толстый небольшой лист бумаги, также с короной, я прочелследующие строки, написанные удивительно четким, мелким и красивым почерком: " Дорогой сэр! Я имею к вам рекомендательное письмо от вашего бывшего школьноготоварища мистера Джона Кэррингтона, который был так добр, доставив мнеслучай познакомиться с тем, кого я считаю необыкновенно одаренным всемиталантами литературного гения. Я буду у вас сегодня вечером, между 8 и 9часами, надеюсь застать вас дома и незанятым. Прилагаю мою карточку инастоящий адрес и остаюсь преданный вам Лючио Риманец" Упомянутая карточка упала на стол, когда я оканчивал читать письмо; наней стояла маленькая изящно выгравированная корона и слова: " Князь Лючио Риманец". А внизу карандашом был нацарапан адрес: " Гранд-отель". Я перечел краткое письмо еще раз; оно было достаточно просто, написаноясно и вежливо. Ничего не было замечательного, решительно ничего; между темоно казалось мне многозначительным. Я не мог дать себе отчет, почему. Странное очарование приковывало мои глаза к характерному смеломупочерку и заставляло думать, что я полюблю человека, написавшего так. Какветер завывал! И как стонала рядом эта скрипка, точно беспокойный духкакого-нибудь молящегося забытого музыканта! Моя голова кружилась, и моесердце ныло. Стук дождевых капель звучал, точно крадущиеся шаги тайногошпиона, следящего за моими движениями. Я сделался раздражителен и нервен - предчувствие какого-то зла омрачилосветлое сознание неожиданного счастия. Тогда мною овладел стыд - стыд, чтоэтот иностранный князь, если он был таковым, со своим колоссальнымбогатством, посетит меня, теперь миллионера, в этом нищенском жилище.Прежде, чем коснуться своих богатств, я уже заразился пошлостью, стараясьпретендовать, что я никогда не был действительно беден, но только временнонаходился в затруднительном положении! Если бы я имел шесть пенсов, которых у меня не было, я бы послалтелеграмму, чтоб отсрочить предстоящий визит. - Но, во всяком случае, - сказал я громко, обращаясь к пустой комнате иотголоскам грозы, - я не хочу встретиться с ним сегодня. Я уйду из дому и неоставлю записки, и если он придет, то подумает, что я еще не получил егописьмо. Я могу условиться для свидания с ним, когда у меня будет лучшаяквартира и более подходящий костюм для моего теперешнего положения. Темвременем ничего нет легче, как скрыться от этого так называемогоблагодетеля. Пока я говорил, мерцающая лампа со зловещим треском погасла, оставивменя в абсолютной темноте. Выругавшись от досады, я принялся ощупью разыскивать спички или, ненайдя их, шляпу и пальто. Я еще был занят бесполезными и скучными поисками, когда до меня долетел звук быстро несущихся конских копыт, остановившихсявнезапно внизу, на улице. Окруженный непроглядным мраком, я стоял иприслушивался. Там, внизу, происходило легкое смятение; я слышал нервную отизбытка учтивости интонацию моей квартирной хозяйки, смешанную со звучныминотами сильного мужского голоса, и твердые шаги поднимались по лестнице кмоей комнате. - Тут сам черт вмешался! - проговорил я сквозь зубы. - Так же, как моекапризное счастье! Сюда идет тот самый человек, которого я хотел избежать.

III

Дверь отворилась, и из окутывавшей меня темноты я мог заметить высокуюфигуру, стоящую на пороге. Я хорошо помню то странное впечатление, котороена меня произвело само очертание этого, едва различимого, образа. С первогоже взгляда такая величественность в росте и манерах приковала тотчас все моевнимание, так что я едва слышал слова квартирной хозяйки: - Господин желает вас видеть, сэр! Слова, которые быстро прервались смущенным бормотаньем при виде моейкомнаты во мраке. - Наверно, лампа погасла! - воскликнула она и прибавила, обращаясь кприведенному посетителю: - Пожалуй, мистера Темпеста нет дома, хотя я видела его полчаса томуназад. Если вы согласитесь подождать здесь минутку, я принесу лампу ипосмотрю, не оставил ли он на столе записку. Она поспешно вышла, и хотя я знал, что должен был заговорить, нокакое-то особенное и совершенно необъяснимое злобное настроение заставляломеня молчать и не открывать своего присутствия. Тем временем высокийнезнакомец сделал шаг или два вперед, и звучный голос с оттенком иронииокликнул меня по имени: - Джеффри Темпест, вы здесь? Почему я не мог ответить? Странное и неестественное упрямство связаломой язык, и, скрытый во мраке моего жалкого литературного логовища, япродолжал молчать. Величественная фигура придвинулась ближе, и мнепоказалось, что она вдруг как бы покрыла меня своей тенью. И еще раз голоспозвал: - Джеффри Темпест, вы здесь? Из чувства стыда я не мог более так оставаться, и с решительным усилиемсбросил с себя эти странные чары, делавшие меня немым, и, точно притаившийсяв глухом убежище трус, несмело вышел вперед и стал перед моим гостем. - Да, я здесь, - сказал я, - и, будучи здесь, стыжусь такого приема.Вы, конечно, князь Риманец: я только что прочел вашу записку, уведомляющуюменя о вашем визите, но я надеялся, что, найдя комнату в темноте, мояквартирная хозяйка решит, что меня нет дома, и проводит вас обратно вниз. Вывидите, я совершенно откровенен! - Действительно, - ответил незнакомец, и его густой голос вибрировалсеребристыми звуками, скрывая насмешку. - Вы так откровенны, что я не могуне понять вас. Вы досадовали на мой сегодняшний визит и желали, чтоб я непришел! Это разоблачение моего настроения звучало так резко, что я поспешилотрицать его, хотя и сознавал, что это была правда. Правда даже в мелочахвсегда кажется неприятной! - Пожалуйста, не сочтите меня грубияном! - сказал я. - Но дело в том, что я распечатал ваше письмо лишь несколько минут тому назад, прежде чем ямог все привести в порядок, чтоб принять вас. Лампа погасла так некстати, что я принужден теперь приветствовать вас, против правил общества, втемноте, которая даже мешает нам пожать друг другу руки. - Попробуем? - спросил мой гость, и звук его голоса смягчился, придаваяособенную прелесть его словам. - Моя рука здесь; если в вашей есть немногодружелюбного инстинкта, они встретятся совершенно наудачу, безо всякогоуправления. Я протянул свою руку, и она тотчас же почувствовала, теплое и нескольковластное пожатие. В этот момент комната осветилась; квартирная хозяйкавошла, неся, как она называла, " свою лучшую лампу", и поставила ее на стол.Я думаю, она воскликнула от удивления при виде меня, она, быть может, дажесказала что-нибудь, - но я не слыхал и не обращал внимания, так как я былпоражен и очарован наружностью человека, большая и гибкая рука которого ещедержала меня. Я сам довольно высокого роста, но он был на полголовы, если неболее, выше, и когда я смотрел прямо на него, я думал, что мне никогда неприходилось видеть столько красоты и ума, соединенных в одном человеческомсуществе! Прекрасной формы голова указывала на силу и ум и благороднодержалась на плечах, достойных Геркулеса. Лицо было овальное и особеннобледное, что придавало почти огненный блеск его темным глазам, которые имелиудивительно обаятельный взгляд веселья и страдания вместе. Самойзамечательной чертой его лица был рот: несмотря на безупречно красивыйизгиб, он был тверд и решителен и не слишком мал. Я заметил, что в спокойномсостоянии он отражал горечь, презрение и даже жесткость. Но когда улыбкаозаряла его, он выражал - или даже казалось, что выражал - нечто болееутонченное, чем страсть, и с быстротой молнии у меня мелькнула мысль, чеммогло быть это мистическое необъяснимое нечто. При одном взгляде я заметилэти главные подробности в пленительной наружности моего нового знакомого, икогда он выпустил мою руку, я почувствовал, словно знал его всю жизнь! Итеперь, лицом к лицу с ним, при свете лампы, я вспомнил о действительнойобстановке, окружающей меня: холодная низкая комната, недостаток огня, черная сажа, насыпанная на полу, мое потертое платье и жалкий вид всравнении с этим царственно смотревшим индивидуумом, который носил на себеявную очевидность своих богатств. Его длинное пальто было подбито иоторочено великолепными соболями; он расстегнул его и швырнул небрежно, смотря на меня и улыбаясь. - Я знаю, что пришел в нежеланный момент! - сказал он. - Со мною таквсегда! Это мое особенное несчастье! Воспитанные люди никогда не вторгаютсятуда, где их не желают, и потому я боюсь, что мои манеры оставляют многожелать. Если можете, то простите меня ради этого, - и он вынул адресованноемне письмо, написанное знакомой рукой моего друга Кэррингтона. - И позвольте мне сесть, пока вы будете читать мой документ. Он придвинул стул и сел. Я наблюдал его красивое лицо и свободную позу с новым восхищением. - Не нужно мне никакого документа! - сказал я со всей искренностью, какую я теперь действительно чувствовал. - Я уже получил письмо отКэррингтона, где он говорит о вас в самых теплых и признательных выражениях.Но факт тот... В самом деле, князь, вы должны извинить меня, если я кажусьсконфуженным или удивленным... Я ожидал встретить совершенного старика... И я в замешательстве остановился от острого взгляда его блестящих глаз, смотрящих пристально на меня. - В наше время никто не стар, дорогой сэр, - заявил он. - Даже бабушкии дедушки бодрее в пятьдесят лет, чем они были в пятнадцать. Теперьсовершенно не говорят о годах в высшем обществе: это неучтиво, даже грубо.То, что непристойно, не упоминается, а годы сделались непристойностью, поэтому о них избегают говорить. Вы говорите, что ожидали увидеть старика? Хорошо, вы не разочарованы, я - стар. В сущности, вы не можете себепредставить, как я стар! Я рассмеялся на эту нелепость. - Вы моложе, чем я, - сказал я, - или, по крайней мере, так выглядите. - Ах, мой вид обманчив! - возразил он весело. - Я, как многие известныемодные красавицы, старше, чем кажусь. Но прочтите же рекомендательноепослание, что я принес вам. Я до тех пор не буду удовлетворен. Желая любезностью загладить мою прежнюю грубость, я, тотчас распечаталписьмо моего друга и прочел следующее: " Дорогой Джеффри! Податель сего, князь Риманец, весьма знатный и образованныйджентельмен, происходит от одной древнейшей фамилии Европы, то есть, значит, мира. Тебе как любителю древней истории будет интересно узнать, что егопредки были халдейскими принцами, которые потом поселились в Тире, откуда, они перешли в Этрурию, где и оставались несколько столетий; последнийпотомок этого дома, чрезвычайно одаренная и гениальная личность, которую я, как моего хорошего друга, с удовольствием поручаю твоему вниманию. Некоторыетягостные обстоятельства заставили его покинуть родную провинцию и лишитьсябольшей части своих владений, так что он - странник на значительномпротяжении земли. Он много путешествовал и много видел, и имеет широкуюопытность в людях и делах. Он - поэт и очень талантливый музыкант, и хотязанимается искусствами только для собственного удовольствия, я думаю, что тынайдешь его практическое знание в литературных делах весьма полезным в твоейтрудной карьере. Я должен прибавить, что во всех отраслях науки онбезусловный знаток. Желаю для вас обоих сердечной дружбы, остаюсь, дорогойДжеффри, Твой искренний Джон Кэррингтон". На этот раз он счел неуместным подписаться " Босслз", что меня почему-тоглупо оскорбило. В этом письме было что-то натянутое и формальное, как еслибы оно было написано под диктовку и по настоянию. Что дало мне эту мысль -не знаю. Я украдкой взглянул на моего безмолвного собеседника, он поймал мойнечаянный взгляд и возвратил его с особенной серьезностью. Опасаясь, чтобывнезапное смутное недоверие к нему не отразилось в моих глазах, я поспешносказал: - Это письмо, князь, усиливает мой стыд и сожаление, что я так дурновстретил вас. Никакое оправдание не может изгладить мою неучтивость, но выне можете себе вообразить, как я огорчен, что принужден вас принять в этойнищенской конуре: совершенно не так я бы хотел приветствовать вас!.. И я остановился с возобновившимся чувством раздражения, вспомнив, кактеперь действительно я был богат и вопреки этому был вынужден казатьсябедным. Между тем князь легким движением руки прервал мои замечания. - Зачем огорчаться? - спросил он. - Скорее гордитесь, что вы можетеизбавиться от пошлых принадлежностей роскоши. Гений вырастает на чердаке, аумирает во дворце. Не есть ли это общепринятая теория? - Я думаю, скорее, избитая и не правильная, - ответил я. - Гению немешало бы испытать хоть раз эффект дворца, обыкновенно же он умирает сголода. - Верно! Но, умирая, так он думает, что многие через это насытятсяпотом! Шуберт погиб от нужды, но посмотрите, сколько выгоды принесли егосочинения для нотных издателей! Это - прекрасное распределение природы, чточестные люди должны жертвовать собой, чтоб дать существование мошенникам. - Вы говорите, конечно, саркастически? - спросил я. - Вдействительности вы не верите в это? - О, верю ли я! - воскликнул он, блестя своими красивыми глазами. -Если б я мог не верить в то, чему меня научила моя опытность, что жеосталось бы мне? Во всем нужно покоряться необходимости, как говорит стараяпоговорка. Нужно покориться, когда дьявол погоняет. Действительно, нельзянайти возражения на это верное замечание. Дьявол погоняет мир с кнутом вруке и, что довольно странно (принимая во внимание, что люди верят всуществование Бога), преуспевает в управлении своей упряжкой снеобыкновенным искусством!.. Его брови сдвинулись, и линия горечи около рта стала глубже и резче, и, вдруг опять светло улыбнувшись, он продолжал: - Но не будем морализировать: мораль вызывает тошноту; каждыйрассудительный человек ненавидит, чтоб ему говорили, чем он мог бы быть ичто он есть. Я пришел для того, чтобы сделаться вашим другом, если выпозволите. И, чтоб покончить с церемониями, поедем ко мне в отель, где язаказал ужин. Тем временем я совершенно очаровался его свободным обращением, красивойвнешностью и мелодичным голосом; его сатирическое настроение подходило кмоему. Я чувствовал, что мы отлично сойдемся с ним, и первоначальная досадана то, что он застал меня в таких бедственных обстоятельствах, как-тоослабела. - С удовольствием! - ответил я. - Но прежде позвольте мне немногообъяснить вам положение дел. Вы много слышали обо мне от моего друга ДжонаКэррингтона, и я знаю из его письма ко мне, что вы пришли сюда из чувстваприязни и желания мне добра. Я благодарю вас за это великодушное намерение! Я знаю, вы ожидали найти бедняка-литератора, борющегося с ужасной нищетой иотчаянием, и часа два кому назад ваши ожидания вполне оправдались бы. Нотеперь обстоятельства изменились: я получил известие, которое совершенноменяет мое положение; я получил сегодня вечером удивительный сюрприз... - Надеюсь, приятный? - осведомился мягко мой собеседник. Я улыбнулся. - Судите сами! - и я протянул ему письмо адвокатов, которое уведомляломеня о неожиданно доставшемся мне богатстве. Он бросил на него быстрый взгляд, затем сложил и возвратил мне свежливым поклоном. - Я должен поздравить вас, - сказал он, - что я и делаю. Хотя, конечно, это богатство, которое, по-видимому, радует вас, для меня кажется мелочью.Оно проживется в каких-нибудь восемь лет, или менее. Чтобы быть богатым, по-настоящему богатым, в моем значении этого слова, нужно иметь околомиллиона в год. Тогда можно надеяться избежать богадельни. Он засмеялся, а я глупо уставился на него, не зная, как принять егослова: как правду или как праздное хвастовство. Пять миллионов называтьмелочью! Он продолжал, по-видимому, не замечая моего изумления: - Неисчерпаемая алчность человека, мой дорогой сэр, никогда не можетбыть удовлетворена. Если он получит одно, он желает другое, и его вкусывообще очень дороги. Например, несколько хорошеньких женщин, которым чуждыпредрассудки, скоро освободят вас от ваших пяти миллионов в погоне за однимибриллиантами. Скачки сделают это еще скорее. Нет-нет, вы не богаты - вы ещебедны, только ваши нужды не так докучливы, как прежде. И, сознаюсь, я самэтим разочарован, так как я шел к вам с надеждой сделать добро хоть раз вжизни и разыграть отца-кормильца для восходящего гения, и здесь я пообыкновению, предупрежден. Это, знаете, странно, но, тем не менее, это факт: всюду, куда бы я ни пришел с особенным намерением в отношении человека, явсегда уже предупрежден! Действительно это тяжело! Он остановился и поднял голову, прислушиваясь. - Что это такое? - спросил он. Это был скрипач рядом, игравший известную " Аве Мария". - Как жалобно! - сказал он, презрительно пожав плечами. - Итак, миллионер и будущий знаменитый великосветский лев, я надеюсь, что нетпрепятствий к предполагаемому ужину? И, может быть, в кафешантан потом, еслибудет расположение? Что вы на это скажете? Он дружески хлопнул меня по плечу и посмотрел мне прямо в лицо; этиизумительные глаза, заключающие в себе и слезы, и огонь, глядели на менясветлым властным взглядом, который окончательно покорил меня. Я не пыталсясопротивляться той особенной силе, притягивающей меня теперь к этомучеловеку, которого я только что встретил; ощущение было слишком сильно иприятно, чтобы бороться с ним. Только один момент я колебался, осматриваясвое потертое платье. - Я не в состоянии сопровождать вас, князь, - сказал я. - Я выгляжускорее бродягой, чем миллионером. - Вы правы! - согласился он. - Но будьте довольны! В этом отношении выпохожи на многих других крезов. Только гордые бедняки беспокоятся о хорошемплатье; они и милые " легкомысленные" дамы скупают обыкновенно все красивое иэлегантное. Плохо сидящий сюртук часто покрывает спину первого министра, иесли вы увидите женщину, одетую в платье дурного покроя и цвета, вы можетебыть уверены, что она страшно добродетельна, известна добрыми делами и, вероятно, герцогиня! Он встал и притянул к себе свои соболя. - Какое дело до платья, если кошелек полон! - продолжал он весело. -Пусть только в газетах напишут, что вы миллионер, и, без сомнения, какой-нибудь предприимчивый портной изобретет новый дождевой плащ а-ляТемпест такого же мягко-зеленого художественно-линялого цвета, как вашетеперешнее платье. А теперь поедем! Извещение ваших поверенных должно датьвам хороший аппетит, и я хочу, чтобы вы отдали справедливость моему ужину.Со мной здесь мой повар, а он не лишен искусства. Кстати, я надеюсь, что выокажете мне услугу, позволив быть вашим банкиром, пока ваше дело не будетзаконно рассмотрено и утверждено. Это предложение было сделано так деликатно и дружески, что я не мог непринять его с благодарностью, так как оно освобождало меня от временныхзатруднений. Я поспешно написал несколько строк квартирной хозяйке, извещаяее, что должные ей деньги будут ей высланы по почте на следующий день; затем, спрятав отвергнутую рукопись, мое единственное имущество, в боковойкарман, я потушил лампу и с новым, так неожиданно обретенным другом покинулнавсегда мое жалкое жилище и связанную с ним нищету. Я не думал тогда, чтопридет время, когда я оглянусь на дни, проведенные в этой маленькойневзрачной комнате, как на лучший период моей жизни, когда я посмотрю наиспытанную горькую бедность как на руль, которым святые ангелы направлялименя к высоким и благородным целям, - когда я в отчаянии буду молиться сбезумными слезами, чтобы быть тем, чем я был тогда! Я не знаю, хорошо илидурно, что наше будущее закрыто от нас. Стали ли бы мы уклоняться от зла, если бы знали его результаты? Это вопрос сомнительный; во всяком случае, вэту минуту я был действительно в блаженном неведении. Я весело вышел измрачного дома, где я жил так долго между разочарованиями и трудностями, повернув теперь к ним спину с таким чувством облегчения, которое не можетбыть выражено словами, - и последнее, что я слышал, был жалобный вопльмирной мелодии, словно прощальный крик неизвестного и невидимого скрипача.

IV

Перед подъездом нас ожидала карета князя, запряженная парой горячихвороных рысаков в серебряной сбруе. Великолепные чистокровки били землю игрызли удила от нетерпения; при виде хозяина щегольской ливрейный лакейоткрыл дверцы, почтительно дотронувшись до шляпы; по настоянию моегоспутника я вошел первым и, опустившись на мягкие подушки, почувствовалприятное сознание роскоши и могущества в такой силе, что казалось, будто яуже давно оставил позади себя дни невзгод и печали. Ощущения голода исчастия боролись во мне, и я находился в неопределенном и легкомысленномсостоянии, присущем долгому посту, когда абсолютно все кажетсянедействительным или неосязаемым. Я знал, что я собственно не могу ощутитьдостоверности моего изумительного счастья, пока мои физические нужды небудут удовлетворены. И я был, так сказать, в колебательном состоянии. Моймозг кружился вихрем, мои мысли были смутны и бессвязны, и сам я казалсясебе в каком-то причудливом сне, от которого я должен был немедленнопробудиться. Карета на резиновых шинах бесшумно катилась, только слышался стук копытбыстро мчавшихся лошадей. Я видел в полумраке блестящие темные глаза моего нового друга, смотревшие пристально на меня с особенно напряженным вниманием. - Не чувствуете ли вы, что свет уже у ваших ног, как мяч в ожиданииудара ноги? - спросил он полушутя, полуиронически. - Свет так легкоприводится в движение. Умные люди во все века старались сделать его менеесмешным, с тем результатом, что он продолжает предпочитать мудростибезрассудство. Как мяч или, скажем, как волан, готовый полететь куда угоднои как угодно, лишь бы ракетка была из золота! - Вы говорите с какой-то горечью, князь, - сказал я. - Но, безсомнения, у вас большая опытность в людях? - Большая, - повторил он выразительно. - Мое царство очень обширно. - Значит, вы властелин! - воскликнул я с некоторым удивлением. - Ваштитул не есть только почетный титул? - О, по правилам вашей аристократии он только почетный титул, - быстроответил он. - Когда я сказал, что мое царство обширно, я разумел, чтовластвую везде, где люди подчинены силе богатства. С этой точки зрения неошибусь ли я, называя мое царство обширным? Не есть ли оно почтибеспредельно? - Я замечаю, вы циничны, - сказал я. - Хотя, конечно, вы верите, что невсе можно купить за деньги - честь и добродетель, например? Он оглядел меня с загадочной улыбкой. - Я полагаю, что честь и добродетель существуют, - ответил он, - и, существуя, конечно, не могут быть куплены. Но моя опытность научила меня, что я всегда и все могу купить. То, что называется большинством людей честьюи добродетелью, не есть ли самые изменчивые чувства, какие можно себевообразить? Назначьте солидную сумму, и они сделаются подкупны и развратятсяв одно мгновение ока! Признаюсь, я раз встретил случай неподкупнойчестности, но только раз. Я могу встретить опять, но это подлежит большомусомнению. Но возвратимся ко мне, - прошу вас, не думайте, что я хвастаюсьперед вами или выдаю себя под фальшивым титулом. Поверьте мне, что янастоящий князь, и такого рода, каким ни одна из ваших старейших фамилий неможет похвалиться; на мое царство разрушено, и мои подданные рассеяны междувсеми нациями; анархия, нигилизм и политические смуты вообще заставляют меняскорее умалчивать о моих делах. К счастью, у меня деньги в изобилии, итолько ими я прокладываю себе путь. Когда мы будем лучше знакомы, вы узнаетеболее о моей личной истории. У меня много других имен и титулов, кромеобозначенного на карточке, но я ношу самое простое из них, так какбольшинство людей искажает произношение иностранных имен. Мои интимныедрузья обычно пропускают титул и зовут меня просто Лючио. - Это ваше крестное имя? - начал я. - Нисколько, у меня нет крестного имени, - прервал он поспешно игневно. - Я не христианин. Он говорил с таким нетерпением, что на минуту я смутился, не зная, чтоответить. - В самом деле? - пробормотал я смущенно. Он расхохотался. - В самом деле! Это все, что вы нашли сказать! В самом деле и опять всамом деле. Вы не христианин, и в действительности - никто: люди претендуютими быть, и в этом лицемерии, достойном проклятия, они более богохульны, чемпадший дьявол! Но я не притворяюсь, у меня только одна вера! - И это?.. - Глубокая и страшная вера! - сказал он дрожащим голосом. - И хужевсего, что она правильна, правильна, как машина мироздания! Но говорить обэтом - кстати, когда чувствуешь унылость духа и желание побеседовать омрачных и страшных предметах, а теперь мы прибыли уже к месту назначения, иглавной заботой в нашей жизни (это главная забота в жизни большинства людей)должен быть вопрос о нашей пище. Карета остановилась, и мы вышли. При виде пары вороных и серебрянойсбруи швейцар отеля и двое-трое слуг бросились к нам, но князь прошел ввестибюль, не замечая никого из них, и обратился к человеку степенного вида, своему собственному лакею, который вышел навстречу ему с глубоким поклоном. Я пробормотал что-то вроде желания взять для себя комнату в отеле. - О, мой человек сделает это для вас, - сказал он небрежно. - Домдалеко не полон; во всяком случае, все лучшие комнаты свободны, а конечно, вы хотите одну из лучших. Глазеющий слуга до этого момента смотрел на мой потертый костюм с видомособенного презрения, выказываемого нахальными холопами тем, кого онисчитают бедняками, но, услышав это слова, он мгновенно изменил насмешливоевыражение своей лисьей физиономии и с раболепством кланялся мне, когда япроходил. Дрожь отвращения пробежала по мне, соединенная с некоторым злобнымторжеством: отражение лицемерия на лице этого холопа было, как я знал, только тенью того, что я найду отражающимся в манерах и обращении всего" высшего" общества, так как там оценка достоинств не выше, чем оценкапошлого слуги, и за мерку принимаются исключительно деньги. Если вы бедны и плохо одеты - вас оттолкнут, но если вы богаты - выможете носить потертое платье, сколько вам угодно: за вами будут ухаживать, вам будут льстить и всюду приглашать, хотя бы вы были величайшим глупцом илипервостатейным негодяем. Такие мысли смутно бродили в моей голове, пока я следовал за хозяином вего комнаты. Он занимал целое отделение в отеле, имея большую гостиную, столовую, кабинет, убранные самым роскошным образом, кроме того - спальню, ванную комнату и уборную, и еще комнаты для лакея и двух других слуг. Стол был накрыт для ужина и сверкал дорогим хрусталем, серебром ифарфором, украшенный корзинами самых дорогих фруктов и цветов, и несколькоминут спустя мы уже сидели за ним. Лакей князя служил во главе, и при полном свете электрических ламп язаметил, что лицо этого человека казалось очень мрачным и неприятным, дажетаило злое выражение, но в исполнении своих обязанностей он былбезукоризнен, будучи быстрым, внимательным и почтительным, так что явнутренне упрекнул себя за инстинктивную неприязнь к нему. Его имя былоАмиэль; я невольно следил за его движениями, так они были бесшумны, и егошаги напоминали крадущуюся поступь кошки или тигра. Ему помогали двое других слуг, одинаково расторопных и хорошодрессированных, и я наслаждался изысканными блюдами, которых так давно непробовал, и ароматным вином, о котором могли только мечтать разные знатоки.Я начинал себя чувствовать совершенно легко и разговаривал свободно идоверчиво, и сильное влечение к моему новому другу увеличивалось с каждойминутой, проведенной в его компании. - Будете ли вы продолжать вашу литературную карьеру теперь, когда выполучили это маленькое наследство? - спросил он, когда после ужина Амиэльпоставил перед нами изысканный коньяк и сигары и почтительно удалился. - Конечно, - возразил я, - хотя бы только для удовольствия. С деньгамия могу заставить обратить на себя внимание. Ни одна газета не откажет вхорошо оплаченной рекламе. - Верно! Но не откажется ли вдохновение изливаться из набитого кошелькаи пустой головы? Это замечание рассердило меня. - Вы считаете мою голову пустой? - спросил я, несколько оскорбленный. - Не теперь, мой дорогой Темпест: не позволяйте выпитому токайскому иликоньяку, который мы пьем, говорить так поспешно за вас. Уверяю, что я несчитаю вашу голову пустой; напротив, я убежден, как я и слышал, что вашаголова была и есть полна идей - прекрасных идей, оригинальных идей, которыхне желает мир условной критики. Но будут ли эти идеи продолжать пускатьростки в вашем мозгу, или полный кошелек остановит их? - вот в чем вопрос.Оригинальность и вдохновение, странно сказать, редко одаряют миллионера.Предполагается, что вдохновение приходит свыше, а деньги снизу! Между тем ввашем случае и то и другое - и вдохновение, и оригинальность - могут далеепроцветать и давать плоды, я уверен, что могут. Хотя часто случается, чтокогда мешок денег выпадает на долю честолюбивого гения, Бог покидает его, ачерт вступает в свои права. Вы никогда об этом не слыхали? - Никогда! - ответил я улыбаясь. - Конечно, эти слова глупы и звучат смешно в наш век, когда не верят нив Бога, ни в черта. Между тем они означают, что должно выбирать между верхоми низом: гений есть Верх, а деньги - Низ; нельзя в одно и то же время летатьи пресмыкаться. - Не верится, чтобы деньги заставляли человека пресмыкаться, - сказаля. - По-моему, это единственное средство, необходимое, чтобы усилить егодарования и поднять его до самой большой высоты. - Вы так думаете? Князь зажег сигару с важным и озабоченным видом. - Тогда я боюсь, что вы мало сведущи по части, как я называю, естественной психологии. То, что принадлежит земле, и влечет к земле. Выэто, конечно, понимаете? Золото принадлежит земле; вы добываете его оттуда, вы пользуетесь им; этот металл - довольно существенный. Гений является, никто не знает откуда, - вы не можете ни откопать его, ни сделать, а будетестоять и дивиться на него; он - редкий гость и капризен, как ветер, и, обыкновенно, производит грустное разрушение между условностями человечества.Это, как я сказал, " высшее" над земными вкусами и понятиями, и те, кто имеетего, всегда живут в неведомых возвышенных сферах. Но деньги - это удобство, очень искусно выровненное с поверхностью земли; когда вам довольно его, вытвердой походкой спускаетесь вниз и внизу остаетесь! Я засмеялся. - Честное слово, вы очень красноречиво проповедуете против богатства! -сказал я. - Вы сами необычайно богаты. Разве вы досадуете на это? - Нет, я не досадую, так как досадовать было бы бесполезно, - возразилон. - А я никогда не трачу свое время. Но я вам говорю правду; гений ибольшое богатство не живут вместе. Например, я, вы не можете себепредставить, какие громадные способности я имел когда-то! Давно, раньше, чемя сделался властелином сам! - Я уверен, что вы их имеете еще теперь, - утверждал я, глядя на егоблагородное лицо и прекрасные глаза. Странная тонкая улыбка, которую я подмечал уже не раз прежде, осветилаего лицо. - Вы хотите говорить мне комплименты! - сказал он. - Вам, как и многим, нравится моя внешность, но, в конце концов, ничто так не обманчиво, какнаружность. Причина этого та, что как только мы переходим детство, мыстараемся быть не тем, что есть, и таким образом от постоянной практики сюных лет мы достигаем того, что наша физическая форма скрывает совершеннонаше настоящее " я". В самом деле это и умно, и искусно, потому что каждыйиндивидуум защищен стеной своего тела от шпионства друзей или врагов, каждыйчеловек есть одинокая душа, заключенная в собственноручно сделанной тюрьме; когда он совершенно один, - он знает и часто ненавидит себя, - иногда ондаже пугается лютого чудовища, спрятанного за его телесной маской, истарается забыть его страшное присутствие в пьянстве и распутстве, что ибывает иногда со мной. Вы бы не подумали этого обо мне? - Никогда, - быстро ответил я. Что-то в его голосе и взгляде несказанно тронуло меня. - Вы клевещете на себя! Он тихо засмеялся. - Может быть! - небрежно уронил он. - Но это заставит вас подумать обомне, что я не хуже большинства людей! Теперь вернемся к вопросу о вашейлитературной карьере. Вы сказали, что написали книгу; отлично, напечатайтеее и посмотрите результат - если будет " удача", это уже нечто. А способовустроить эту " удачу" много. О чем ваша история? Надеюсь, что-нибудьнескромное? Разумеется, нет, - возразил я горячо. - Это повесть о благороднейшихобразцах жизни и о самых возвышенных стремлениях. Я писал ее с намерениемподнять и очистить мысли моих читателей и хотел по мере возможности утешитьтех, кто страдает и грустит... Риманец улыбнулся с состраданием. - Ваша книга не годится, - прервал он. - Уверяю вас, что она негодится. Она не соответствует духу времени. Возможно, ее и приняли бы, еслибы вы поместили в ней " первую ночь" с описанием превосходного ужина и всехпоследствий опьянения. Иначе бесполезно. Для того, чтобы книга имела успехради себя самой, ей незачем пытаться быть литературной, она должна бытьтолько неприличной. Настолько неприличной, насколько вы можете это сделать, не оскорбляя передовой женщины. Это откроет вам широкое поле. Опишите вподробностях любовную интригу, распространитесь о рождении детей - словом, говорите о мужчинах и женщинах, как о животных, существующих радиединственной цели размножения, и успех ваш будет громадный. Нет ни одногокритика, который бы не одобрил вас, нет ни одной пятнадцатилетней школьницы, которая бы не пожирала глазами ваши страницы в безмолвии своей девственнойспальни! Его взгляд сверкал такой злой насмешкой, что я, ошеломленный, не могнайти слов для ответа, и он продолжал: - Что вам пришло в голову, дорогой Темпест, писать книгу о" благороднейших образцах жизни", как вы говорите? На этой планете нетблагородных образцов жизни; во всем подлость и торговля. Человек -ничтожество, и все его цели ничтожны, как он сам. Ибо благородные образцыжизни ищут других миров. Другие миры есть! Опять-таки люди не желаютвозвышать и очищать свои мысли романами, которые они читают дляудовольствия: для этого они ходят в церковь и очень скучают в продолжениеслужбы. И зачем вы хотите утешать людей, которые, обыкновенно, толькоблагодаря своей глупости причиняют себе муки? Они не хотели помочь вам. Онине дали вам шести пенсов, чтобы спасти вас от голода. Мой друг, оставьтеваше сумасбродство вместе с бедностью. Живите для себя. Если вы сделаетечто-нибудь для других, эти другие только ответят вам самой чернойнеблагодарностью; примите мой совет и не жертвуйте своими собственнымиинтересами для каких бы но ни было соображений! Он встал из-за стола и говорил, стоя спиной к яркому огню и спокойнопокуривая сигару. А я смотрел на его красивую фигуру и лицо, терзаясьмучительным сомнением, омрачившим мое восхищение. - Если бы вы не были так прекрасны, я бы сказал, что вы бессердечны, -промолвил я наконец. - Но ваши черты - прямая противоположность вашимсловам. В действительности у вас нет того равнодушия к человечеству, котороевы силитесь присвоить себе. Вся ваша наружность говорит о великодушии, которое вы не можете победить, если бы даже хотели. Кроме того, разве вы непытаетесь всегда делать добро? Он улыбнулся. - Всегда! То есть я всегда занят работой, стараясь удовлетворитьлюдские желания. Хорошо ли это - или дурно с моей стороны, подлежитиспытанию. Людские желания беспредельны; единственно, чего ни один из них, по-видимому, не хочет, насколько я заметил, это прервать со мной знакомство! - Еще бы, конечно, нет! Встретив вас, это невозможно! - И я засмеялсянелепости этой мысли. Он искоса бросил на меня загадочный взгляд. - Их желания не всегда доброжелательны, - заметил он, повернувшись, чтобы сбросить пепел от своей сигары за решетку камина. - Но безусловно, вы не потворствуете им в их пороках! - воскликнул я, все еще смеясь. - Это значило бы разыграть роль благодетеля слишкомосновательно! - Я вижу, мы утонем в сыпучих песках теории, если пойдем дальше, -сказал он, - вы забываете, мой друг, что никто не может разрешить, что такоепорок и что добродетель. Они, как хамелеон, в разных странах принимаютразные цвета. Авраам имел две или три жены и несколько наложниц, а он былдобродетельный человек, согласно священному учению, тогда как лондонскийлорд Том-Нобби в наше время имеет одну жену и несколько наложниц и, всущности, очень схож в других свойствах с Авраамом, но, между тем, онсчитается ужасной личностью. Переменим разговор, иначе мы никогда не кончим.Что нам делать с остатком вечера? Есть в Тиволи хорошо сложенная интереснаядевица, нашедшая себе покровительство у расслабленного маленького герцога; стоит посмотреть на ее удивительное кривлянье, благодаря которому онавтирается в английскую аристократию, чтоб занять определенное положение. Иливы устали и предпочитаете отдохнуть? Сказать правду, я был совершенно утомлен волнениями дня - и столько женравственно, сколько физически. Моя голова была тяжела от вина, от которогоя совсем отвык. - В самом деле, мне скорее всего хотелось бы лечь спать, - сознался я, - но как же относительно моей комнаты? - О, Амиэль позаботился об этом; мы спросим его. И он позвонил; его лакей сейчас же появился. - Вы приготовили комнату для мистера Темпеста? - Да, ваше сиятельство. Апартамент в этом коридоре, почти напротив.Комната обставлена не так, как следует, но я настолько мог, сделал еекомфортабельной для ночи. - Благодарю, - сказал я, - я вам очень обязан. Он почтительно поклонился. - Благодарю вас, сэр. Он удалился, и я сделал движение, чтобы пожелать моему хозяину покойнойночи. Он взял мою протянутую руку и держал в своей некоторое время, пытливоглядя на меня. - Вы мне нравитесь, Джеффри Темпест, - сказал он. - И потому, что вымне нравитесь, и потому, что, я думаю, в вас есть нечто высшее, чем толькоземное животное, я хочу предложить вам то, что вы, может быть, найдетестранным. Вот что: если я не нравлюсь вам, скажите это сейчас же, и мыразойдемся теперь, прежде чем у нас будет время узнать больше друг друга, ия постараюсь больше не встречаться на вашем пути, разве вы сами станетеискать меня. Если же, наоборот, я нравлюсь вам, если вы находите мойхарактер и образ мыслей сходными с вашими, дайте мне обещание, что вы будетемоим другом и товарищем на некоторое время, на несколько месяцев, во всякомслучае. Я вас введу в лучшее общество и представлю вас самым красивымженщинам Европы, как и самым блестящим мужчинам. Я их всех знаю и, думаю, могу быть вам полезен. Он если в вас таится хоть малейшее отвращение ко мне, - здесь он остановился и продолжал с необыкновенной торжественностью, - воимя Господа, не скрывайте его, и я уйду, потому что клянусь вам, я не тот, чем кажусь! Сильно потрясенный его странным взглядом и странной манерой, яколебался один момент, и этот момент, я знал, решил мою судьбу. Это былаправда: во мне волновалось какое-то недоверчивое и отталкивающее чувство кэтому обаятельному, но циничному человеку, и он, по-видимому, угадал его. Нотеперь все подозрения разрушились, и я сжал его руку с новым приливомзадушевности. - Мой друг, ваше предупреждение пришло слишком поздно, - сказал ярадостно. - Кто бы вы ни были или каким бы вы себя ни считали, я вас нахожукрайне симпатичным и счастлив, что встретил вас. Мой старый товарищКэррингтон действительно оказал мне услугу, познакомив нас, и уверяю вас чтоя буду гордиться вашей дружбой. Вам, кажется, доставляет наслаждение унижатьсебя? Но вы знаете старую поговорку: " Не так страшен черт, как его малюют! " - И это верно, - промолвил он задумчиво. - Бедный черт! Его проступки, без сомнения, преувеличены. Итак мы друзья? - Надеюсь, не я первый нарушу договор? Его темные глаза внимательно остановились на мне, хотя, казалось, улыбка таилась в них. - Договор - хорошее слово, - сказал он. - Итак, будем считать этодоговором. Имея теперь состояние, вы обойдетесь без материальной помощи, ноя думаю, что могу быть вам полезен, чтобы ввести вас в общество. И, конечно, вы захотите влюбиться, если уже не влюблены? - Нет, - быстро ответил я и сказал правду: - До сих пор я не встретил ни одной женщины, которая удовлетворяла бымоим требованиям от красоты. Он разразился хохотом. - Честное слово, у вас нет недостатка в смелости, - сказал он. - Толькосовершенная красота удовлетворит вас? Но примите во внимание, мой друг, чтохотя вы красивый и статный молодой человек, но сами не вполне Аполлон. - Не в том дело, - заметил я. - Мужчина должен выбирать себе женувнимательным глазом, для своего личного удовлетворения, так же как онвыбирает лошадь или вино, совершенство или ничего. - А женщина? - спросил Риманец, и глаза его блеснули. - Женщина, в сущности, не имеет права выбора, - ответил я; так как этобыл один из моих любимых доводов, то я с удовольствием говорил. - Она должнаподчиняться, когда ее хотят. Мужчина - всегда мужчина, а женщина толькопринадлежность мужчины и без красоты не может рассчитывать ни на еговосхищение, ни на его поддержку. - Правильно! Весьма правильно и логично! - воскликнул он, сделавшись наминуту чрезвычайно серьезным. - Я сам не симпатизирую новым идеям обинтеллектуальности женщины. Она только самка человека, она не имеетсобственной души, кроме той, которая яв
<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Построение | Подход к оценке бизнеса на основе активов




© 2023 :: MyLektsii.ru :: Мои Лекции
Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.
Копирование текстов разрешено только с указанием индексируемой ссылки на источник.