Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1 страница




Джеймс Лео Херлихи

Полуночный ковбой

 

Нет им блаженства в одиночестве,

И Книга гласит, что нет им благословения.

М-р О'Даниел

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

В новых сапожках Джой Бак обрел рост в шесть футов и один дюйм — и жизнь предстала перед ним совершенно в ином обличье. Когда он вышел из магазинчика в Хьюстоне, то весь словно пощелкивал и искрился; откуда-то изнутри в нем поднималась сила и мощь, которых он никогда раньше не ощущал, и мир раскрывал ему свои объятия. Играли готовностью мускулы ягодиц и икр, и мостовая с неизвестной ранее покорностью ложилась ему под ноги. Мир лежал перед ним, и он попирал его, ибо теперь в нем царил он — прекрасный дикий зверь, он, Джой Бак. Он был могуч. Он был на верху блаженства. Он был в полной готовности.

— Я готов, — сказал он про себя, задумавшись, что же он хотел этим сказать.

Джой знал, что его мыслительные способности никого потрясти не могут, да и вообще лучше всего ему думалось, когда он смотрел на себя в зеркало, и поэтому он пошарил глазами вокруг в поисках чего-то, в чем он может увидеть свое отражение. Прямо перед ним красовалась витрина. Клик-клак, клик-клак, клик-клак прощелкали его сапожки по асфальту, говоря о силе, силе, силе, силе, — и представ перед витриной, он увидел, как в ней вырастает знакомая фигура, широкоплечая, раскованная, спокойная и красивая. Господи, до чего я хорош, тихонько сказал он про себя, а затем — эх, еще бы бабок раздобыть! Иначе зачем тебе все это? И тут он вспомнил.

 

Когда он прибыл в «г" стиницу», у которой не было не только названия, но и буквы «О» на вывеске, почувствовал всю абсурдность ситуации — он, богатый, уверенный в себе, классный парень должен останавливаться в таком безымянном запущенном заведении. Перепрыгивая через две ступеньки, он поднялся по лестнице в крохотную спальню, куда, не медля ни секунды, втащил большой пакет. Разорвав коричневую обертку, он бросил на кровать черно-белую вьючную сумку.

Скрестив руки, он сделал шаг назад, с восхищением глядя на нее. Красота этого предмета не переставала потрясать его. Черный цвет переходил в непроглядную тьму, а белый слепил его, и вся она была такой мягкой и чудесной, что обладать ею было тем же самым, что держать в руках подлинное чудо. Он отряхнул ладони от пыли и тщательно стер масляное пятнышко с одной из них. На самом деле его не было, но он не хотел допустить даже возможности, что на его руках окажется грязь.

Теперь Джой занялся выкладыванием остальных сокровищ, приобретенных им за последние несколько месяцев: шесть новеньких ковбойских рубашек, новые брюки (черный габардин с черными же шерстяными вставками), пара белья, носки (полдюжины, все еще в целлофановой упаковке), два уже завязанных шелковых галстука, серебряное кольцо от Хареса, восьмиканальный транзистор, купленный в Мехико-сити, который чисто брал музыку, новая электрическая бритва, четыре блока «Кэмела» и несколько фруктовой жвачки, туалетные принадлежности, пачка старых писем и так далее.



Затем, приняв душ, он вернулся в комнату, чтобы собраться в дорогу. Выскоблившись новенькой электробритвой, он тщательно вычистил ее, прежде чем засунуть в сумку; сполоснув лицо, освежил подмышки и промежность «Водой Флориды»; выдавив каплю «Брай-крема» величиной в никель на свои шатеновые волосы, придал им почти черный цвет; освежив вкус во рту фруктовой резинкой, сплюнул ее; специальной мазью для кожи отполировал новые сапожки, натянул свежую семидолларовую рубашку (черная, с белыми полосками, она сидела на его стройной широкоплечей фигуре, как вторая кожа), украсил горло голубым шейным платком, завернул обшлага брюк, туго обтягивающих бедра, так, что при каждом шаге то и дело выглядывали носки ослепительно-желтого цвета и наконец натянул на плечи мягкую кремовую кожаную спортивную куртку, такую удобную и мягкую, что она казалась живой.

Наконец Джой мог оценить результаты своих стараний. Приводя себя в порядок, он не мог окинуть себя взором во всей цельности. Он позволял уделять внимание лишь тому участку лица, по которому гуляла бритва, или же завитку напомаженных волос, который укладывал с помощью гребенки. Он не хотел лишаться радости сразу же увидеть себя с головы до ног. Определенным образом он напоминал хлопотливую мамашу, которая готовит своего ребенка к встрече с важным лицом, от решения которого будет зависеть судьба дитяти и поэтому, когда все было в порядке и настал миг насладиться конечным эффектом, вместо этого Джой Бак повернулся спиной к зеркалу и, отойдя от него, повел плечами, чтобы скинуть напряжение, сделал пару глубоких вздохов, поднимая диафрагму, и несколько раз присел до хрустов в коленях. Теперь он мог придать себе небрежную раскованность, которая, с его точки зрения, придавала ему привлекательность и стала уже привычной для него — вес тела на одной ноге, перед глазами облик хорошенькой девочки, которая с обожанием смотрит на него, а он уголком рта усмехается ей, как многоопытный сдержанный мужик; теперь закурить «Кэмел», перекатить его в угол рта и засунуть большие пальцы за низко спущенный военный ремень с широкой пряжкой. И наконец, готовый к непредвзятому взгляду на себя, он резко повернулся к зеркалу, словно кто-то скрывающийся за стеклом, неожиданно выкрикнул его имя: «Джой Бак!»



В этот день своего путешествия Джою больше всего понравилось то, что предстало его глазам: смуглый обаятельно-опальный дьявол, которого он с удивлением увидел в грязноватом зеркале этой «г" стиницы». За спиной собственного отражения он увидел потрясающую сумку, лежащую на кровати, а в кармане брюк чувствовал плоскую пачку денег, двести двадцать четыре доллара — больше, чем когда-либо у него было. Он ощущал радость обладания тем, что его окружает, — словно обтянутый новой кожей, покачиваясь на каблучках новых сапожек, хозяин своих сил и способностей, источник всей этой красоты, которая придавала ему несокрушимую уверенность, обладатель билета, который в будущем вознесет его к блистательным вершинам, — он был вне себя от счастья. В недавнем прошлом из зеркала на него постоянно смотрело испуганное, растерянное и одинокое существо, вечно недовольное само собой, но теперь его не существует: оно окончательно исчезло, ибо Джой обрел новый облик. Он не мог добавить ни одной черточки к представшему перед ним великолепию без того, чтобы не нарушить это чудо совершенства, и ему казалось, что если он окончательно поверит в выпавшее на его долю невероятное счастье оказаться здесь, в это время и в этом месте, то просто разрыдается и волшебство исчезнет.

Так что ему оставалось лишь собрать свое имущество и покинуть «г" стиницу».

 

Над входом в кафе «Солнечное сияние» было большое желтое изображение предмета, давшего ему название, с накладными цифрами — от двадцати до семи и надписью на фоне часов «Время перекусить».

Оказавшись пред этим заведением, он увидел себя в следующей сцене:

Итак, он заходит в «Солнечное сияние». Его хозяин, розовощекий человечек в засаленном сером пиджаке, стоит на пороге, держа в правой руке карманные часы и покачивая указательным пальцем левой перед носом у Джоя: «Мы работаем только до четырех часов, понял?» — кричит он. Посетители прекращают есть и поднимают глаза. Джой берет человечка за ухо и мимо удивленных клиентов ведет его в мойку. Повара, официантки и посудомойки останавливаются и смотрят, как Джой ведет розовенького управляющего к посудомоечной машине. Тем временем Джой небрежно закуривает, и ставит ослепительно блестящий сапог на груду тарелок.

Затем, выпустив клуб дыма, он говорит: «Эта моечная машина мне чертовски не нравится. Она давным-давно раздражает меня. Так оно и есть. Интересно, годится ли она или нет, чтобы засунуть туда твою задницу? Ну-ка наклонись». — «Что? Что? Наклониться? Да ты что, сумасшедший?» — протестует человечек. В молчании Джоя чувствуется опасность, и он мрачно смотрит из-под темных бровей: «Никак ты назвал меня сумасшедшим?» — наконец говорит он. «Нет, нет, я только хотел…» — «Наклоняйся, — говорит Джой. Человечек наклоняется, и Джой видит, как из кармана у него вылезает пачка денег. — Считаю, что я вполне заслужил эти деньги, — говорит он, вытаскивая купюры: — Ну и плюс еще небольшие чаевые». Небрежно сунув пачку денег за отворот рубашки, он выходит оттуда, и все, широко раскрыв глаза, потрясенно смотрят на него. Но никто не осмеливается встать у него на пути или как-то помешать ему. Даже спустя несколько дней человечек для пущей безопасности ходит, согнувшись в пояснице.

Это все он видел в своем воображении. А вот что на самом деле имело место.

Цокая каблучками, он пересек улицу, толкнул вращающуюся дверь и, оказавшись внутри кафе, пронес свой новый облик мимо столиков к двери, на которой было написано «Только для персонала». За дверью воздух уже не кондиционировался, и тут было душно и жарко. Он миновал еще одни двери, которые вели в моечную. Цветной мужчина средних лет наполнял поднос грязными тарелками. Джой понаблюдал, как он, заполнив поднос, поставил его на ленту конвейера, который унес груду грязной посуды в моечную машину. Затем он улыбнулся Джою и кивнул на ряд стоящих на полу проволочных корзин с грязной посудой.

— Ты смотри, сколько дерьма, а? — сказал он. Джой остановился рядом с ним.

— Слышь, я вроде бы в самом деле двигаюсь на Восток. — Он закурил.

Мужчина глянул на сумку Джоя.

— И на работу больше не выйдешь?

— Не-а, думаю, что нет. Я просто зашел попрощаться, сказать тебе, что двинусь на Восток.

— На Восток?

— Ага. Ну да, черт возьми. Вот захотелось попрощаться и глянуть на все вокруг.

Открылась дверь, и на пороге с криком возникла толстая женщина с лоснящимся лицом: «Чашки!» — заорала она на пределе голоса и исчезла, захлопнув двери.

Цветной протянул ему руку.

— Ну, что ж. Пока. — Они обменялись рукопожатием, и какое-то мгновение Джою не хотелось отпускать его руку. Совершенно неожиданно его потянуло надеть передник и приступить к работе, но об этом не могло быть и речи.

— Черт возьми, чего я тут забыл, верно?

— Это верно, — сказал мужчина, глядя на свою руку, которую Джой все не выпускал. — А чем ты собираешься заниматься на Востоке-то?

— Женщинами, — сказал Джой. — Они за это платят.

— За что платят? — Мужчина наконец высвободил свою руку.

— Мужики там, — объяснил Джой, — большей частью педики, и поэтому бабам приходится платить за то, что им надо. И они только рады, потому что лишь так получают то, в чем нуждаются.

Цветной покачал головой.

— Должно быть, там все с ума посходили. — Он взял очередной пустой поднос и стал заставлять его чашками.

— Ну да, посходили. А я собираюсь за это получать наличными. Что, не так?

— Не знаю. Я ничего не знаю на этот счет.

— Что ты имеешь в виду? Я же только что все тебе растолковал.

— Ну да, ясно, но я все равно в этом ничего не понимаю.

— Ну ладно, нет смысла и дальше болтаться здесь. Пора двигаться. Ясно?

Джой Бак, ковбой с головы до ног, внезапно понял, что никакой он не ковбой с раззявленым ртом, в котором виднелись большие неровные белые зубы, он стоял, уставясь голубыми глазами в лицо старика. «Папа, — словно говорил его взгляд, — я отправляюсь в поисках счастья и пришел к тебе за благословением». Но, конечно же, этот бедняга-цветной не был его отцом. Да и сам Джой не был ничьим сыном. Так что он просто вышел из моечной. Заведение еще должно было ему плату за день работы, но у него не хватило бы духа вести об этом разговоры с розовощеким человечком, который был управляющим «Солнечного сияния». Никогда он не сможет засунуть его задницу в моечную машину.

Пройдя через помещение кафе, он вышел на тротуар, окунувшись в чистый и свежий воздух весеннего вечера, и очень скоро четкое клацанье каблучков подняло его дух и привело в хорошее настроение, когда он направлялся на автобусную станцию; чувствовал теперь он себя великолепно, и мысли его были в тысяче миль отсюда: он прогуливался по Парку-авеню в Нью-Йорке. Богатые леди толпились у окон, чуть не падая в обморок от желания увидеть настоящего ковбоя. Бармены похлопывали его по плечу; лифты, журча, возносили его к пентхаусам, и золотые двери открывались перед ним, приглашая его в апартаменты, от стены до стены устланные мягкими коричневыми коврами. Перед ним предстала мадам, поддерживая коротенькую сползающую черную комбинацию. При виде Джоя Бака дыхание у нее прервалось. Она была потрясена. Содрогаясь всем телом от наслаждения, она опустилась на мягкий ковер. Опьяняющая влага ее женственности уже была готова встретить его. Не было времени даже раздеться. Он взял ее сразу и решительно. Дворецкий протянул ему торопливо заполненный чек с пустой графой суммы, предоставив ему возможность вписать туда столько, сколько заблагорассудится.

 

В Хьюстоне на вокзале стоял музыкальный ящик. Когда Джой сел в автобус, он услышал призывный и звучный голос полногрудой женщины с Востока, которая пела о «колесах фортуны, которые кружатся, кружатся, кружатся»; и ему казалось, что женщина поет, обращаясь лично к нему. Пробираясь по проходу, он криво улыбался, обнажая щербатые зубы, тая в себе то, для выражения чего у него не было слов: когда удается ухватить время за хвост, у человека появляется ощущение, что весь мир принадлежит ему, и когда это происходит, раздается этакий щелчок — клик! — и когда затем ты слышишь, например, музыкальный ящик, он играл только то, что ты хочешь услышать, и все вокруг, даже автобусы «Грейхаунд», подчиняется твоей воле — вот идешь ты на станцию и говоришь: «Во сколько отходит автобус на Нью-Йорк?», а тебе отвечают: «Сию секунду», и тебе остается только залезть в него, и все идет, как надо. Весь мир плывет на волнах музыки, а ритм ей задаешь ты. Тебе не нужно даже прищелкивать пальцами, потому ритм и так живет в тебе, и когда ты думаешь об этих бабах с Востока, ящик заканчивает песню словами, которые так и крутятся у тебя в мозгу: «Томлюсь по тебе, томлюсь, томлюсь» — вот чем они занимаются на Востоке. (О'кей, вот он я, леди, только что залез в автобус и мчусь к вам.) Вот и сиденье для тебя, даже два, одно для задницы, а второе, чтобы вытянуть ноги, и больше тебе ничего не надо, потому что и так весь мир принадлежит тебе, и как только закидываешь свою вьючную сумку на полку над головой, водитель включает газ и двигается с места секунда в секунду. Все идет точно по расписанию, может и не с точки зрения компании «Грейхуанд», но для тебя. Потому что т ы и никто другой определяет его и потому что автобус все же е д е т.

 

 

Когда Джой Бак решил с помощью автобуса компании «Грейхаунд» перебраться с Запада на Восток в поисках счастья, ему уже минуло двадцать семь лет. Но несмотря на свой возраст, он обладал жизненным опытом, присущим восемнадцатилетнему или даже меньше того.

Воспитывали его несколько блондинок. Первые трое, с которыми он жил до семи лет, были молодыми и красивыми.

Хозяйство у них было беспорядочное, вечно к ним кто-то приходил и уходил, и Джой никак не мог разобраться, кто к кому приходил. Время от времени кто-то из блондинок принимал на себя роль его матери, но позже он понял, что двое из них были просто ее подружками, с которыми его настоящая мать вела общее хозяйство. Но блондинки хорошо относились к нему, позволяли ему делать все, что он хочет, дарили подарки и часто возились с ним. Кто-то из них, слоняясь по дому, постоянно напевал «Смотри, дитя мое домой вернулось», «Напевы вереска», «Леди в красном», «У него пара серебряных крыльев» и другие. Вспоминая эти дни, Джой неизменно предполагал, что певица и была его настоящей матерью.

Началась война, и блондинки оказались втянутыми в нее. Уходя из дома, они натягивали неуклюжие штаны, заматывали головы платками, которые назывались странным именем «бабушка» и таскали с собой коробки с ленчем. Порой они путешествовали между Хьюстоном и Детройтом на автобусах, и Джой припоминал, что ему доводилось жить в этих городах. В любое время в доме показывались мужчины в военной форме, которые проводили в нем время, а потом исчезали. Некоторые из них именовались мужьями, но Джой не помнил, чтобы кого-то из них представляли ему в качестве его отца. (Лишь позже он стал подозревать, что рожден вообще вне брака.)

В один прекрасный день, который запомнился ему белесым от жары небом, он был переправлен к четвертой блондинке в Альбукерк, Нью-Мехико, и отныне ему уже никогда не довелось увидеть остальных трех. И когда он вспоминал о них, то первым делом видел то белесое небо и женщину со светлыми волосами, чей облик таял на фоне неба.

Четвертой блондинкой оказалась его бабушка, тощее костлявое и глупое маленькое существо по имени Салли Бак. Но несмотря на свою костлявость, она была симпатичнее, чем вся остальная троица, вместе взятая. У нее были огромные серые глаза с густыми черными ресницами, а вид ее шишковатых бедных колен мог вызвать слезы. И если созерцание какой-то части тела любимого существа могло вызвать такую глубокую печаль, то для Джоя это были костлявые, бедные и печальные коленки Салли Бак. Салли содержала косметический салон, который требовал ее присутствия десять, а то и двенадцать часов в день, так что мальчику, к сожалению, приходилось добрую часть времени после школы проводить в компании самых разных женщин, очищавших кожу лица. Среди них никогда не встречалось блондинок; они никогда не носили платья светло-зеленого или лимонного цвета, не говоря уж о лавандовом; они практически никогда не обращали на него внимания, а если им и случалось бросить на него взгляд, то он замечал, что у них почти не было видно ресниц.

По воскресеньям было не лучше. Саллн, как правило, отправлялась на свидания. Она испытывала слабость к мужчинам, особенно к приезжим, многие из ее избранников обитали на фермах и носили стетсоны. Эти огромные широкоплечие мужики с просторов Запада, с выдубленными лицами, просто сводили с ума обаятельную малышку Салли. Она была такая тонкая, хрупкая, благоухающая, у нее всегда были наманнкюрены ногти, а они были образцами мужественности, обтянутые дубленой кожей, под которой так и ходили мускулы, и этот контраст приятно возбуждал обоих. Порой она брала Джоя с собой на эти свидания, которые ему страшно нравились, и он прямо обмирал от восторга при виде этих мужиков, но только один из них уделил ему больше, чем беглое внимание.

Этого человека звали Вудси Найлс. Борода его отливала синевой, у него были блестящие глаза; он учил Джоя, как седлать лошадей и как делать рогатки, а так же как жевать табак и курить сигареты или как держать свой петушок, чтобы струйка вздымалась выше головы. Вудси Найлс принадлежал к тем счастливчикам, которые умеют получать удовольствие от всего, что они делают, даже от простой ходьбы. Да, двигался он так, словно не сомневался, что каждая минута жизни должна приносить наслаждение, и он извлекал его даже из простых действий, как, скажем, пройти по комнате или открыть ворота кораля. Он, этот Вудси Найлс, к тому же знал массу песен и постоянно напевал их приятным мужским голосом, аккомпанируя себе на гитаре, а когда они проводили ночи у него на ранчо, Джой порой просыпался часа в три ночи от песен, которые доносились из спальни, где располагались Вудси Найлс и Салли. Мальчик всегда подозревал, что Вудси бодрствовал по ночам, ибо чувствовал в себе такую мощь и такую полноту жизни, что не мог проводить время просто во сне и изливал ее в слаженном хоре из двух человек, исполнявшем «Последний круг». А затем он начинал все сначала, от чего Салли восторженно хихикала, а когда он доходил до того куплета, где говорилось о местечке на небе, откуда берут начало радуги, Джой уже был захвачен волнами блюза, и ему было так хорошо, что только усилием воли он удерживал себя от желания присоединиться к этим чудесным людям в спальне. И это было первое, что Джой понял из того, как надо вести себя с женщиной в постели: ты должен петь ей песни. Прекраснее этого, ему казалось, ничего не было, и больше того, им подпевал весь дом.

Но Салли неизбежно должна была расстаться с этим выдающимся человеком — как рано или поздно она поступала со всеми остальными — и Джою оставалось лишь вспоминать его, как исчезнувшего отца. Но именно во время общения с Вудси Найлсом Джой стал считать себя чем-то вроде ковбоя.

Отдав время личным делам, по воскресеньям Салли суматошно собирала ребенка для похода в церковь. Воскресное утро больше всего нравилось ей оттого, что предоставляло возможность показаться на людях, продемонстрировать новый наряд. Ибо, проводя почти все время в своем заключении, Салли, например, практически не имела возможности покрасоваться в новой шляпке. И мальчик прекрасно смотрелся рядом с ней; все в голос так и говорили, что они выглядят как мать и сын, и Салли предавалась иллюзии, что становится моложе на целое поколение.

Но для Джоя эти посещения церкви запомнились совсем по другой причине: после службы взрослые удалялись отпить кофе с рогаликами в подвальном этаже церкви, а молодежь собиралась в воскресной школе наверху. На этих занятиях Вудси Найлс в восприятии Джоя и уступил свое место Иисусу Христу. Молодая леди с теплыми добрыми глазами, в которых светились искорки смеха, убедила его, что Иисус любит его. Над доской в классе висела картина, изображавшая Иисуса, гуляющего в сопровождении мальчика. От мальчика был виден только затылок, но Джой не сомневался, что там изображен он сам. Звучали песни, слова которых говорили, как Иисус гуляет с ним, разговаривает с ним, с Джоем, заверяя его, что он принадлежит только Ему и никому больше. А как-то молодая леди-учительница рассказала о событиях той ужасной пятницы, что выпала на долю этого доброго бородатого человека, а потом дала ему маленькую раскрашенную картинку, которую ему было позволено взять с собой. Иисус смотрел прямо на него, и глаза его говорили: «Должен сказать тебе, что мне достались ужасные страдания и жизнь порой была невыносима, но как здорово, что у меня в друзьях есть такой ковбой, как ты». Что-то такое. Что-то, внушившее Джою глубокое личное убеждение, что страдание, читающееся в этих глазах, имеет к нему отношение и в свое время ему выпадет счастье смягчить его. Изучая картинку, он пришел к выводу, что, если Иисуса чисто побрить, он будет здорово смахивать на Вудси, и он продолжал изучать изображение в поисках остального сходства. Несколько ночей подряд он, поставив картинку с Иисусом на письменный стол, клал рядом с ней пачку жевательного табака и несколько сигарет «Кэмел» и каждое утро исправно проверял, приходил ли кто-нибудь ночью пожевать табак или покурить. Никого не было. И вскоре он окончательно потерял уверенность, что есть хоть кто-то, кто будет гулять с ним, говорить и объяснять ему, что он принадлежит только Ему. Иисус присоединился к людям, которые навсегда ушли из жизни Джоя: теперь он был на небе вместе с тремя блондинками и Вудси Найлсом.

Если уж зашла речь о любовных делах, в суматохе одного воскресного дня Салли обрела нового избранника, монтера с телефонной станции. Как-то он зашел в ее магазинчик протянуть проводку, и его широкий кожаный пояс, оттянутый сумками с инструментами, лежал низко на бедрах. Увидев его, Салли вытаращила глаза, и когда ему настало время возвращаться к своему грузовичку, монтер уже попал под обаяние чар этой маленькой симпатичной сероглазки.

Затем настал год, в течение которого Джой почти не видел свою бабушку. В сущности, он вообще мало кого видел. На пороге четырнадцатилетия им овладело полное равнодушие ко всему и апатия, а после Дня Благодарения он вообще отказался ходить в школу. Он был уже не в силах прилагать усилия, чтобы ходить туда и бодрствовать на уроках. Несколько ребят, схожих по характеру с Джоем, столь же нерасположенных к разговорам, в этом году тоже ушли из школы. Некоторые ударились во что-то, смахивающее на светскую жизнь, но, поскольку Джой никогда не имел к ней отношения, она его не привлекала. Никто не питал к нему недоброжелательства, но, с другой стороны, никто и необращал внимания. Для всех он был просто парнем с большими передними зубами (порой его так и называли — Кролик Бак), одним из тех, кто редко разговаривает, никогда не делает уроков и всегда пристраивается у задней стенки. Время от времени в салон к Салли заглядывал дежурный учитель, вылавливающий прогульщиков, но его посещения не влекли за собой никаких действенных последствий ни с ее стороны, ни с их, и Джой оставался предоставленным самому себе. Вставал он обычно к полудню, причесывал волосы гребешком, выкуривал сигаретку, ел хлеб с ореховым маслом и сардинкой и садился в комнате Салли у телевизора просматривать тысячи метров кинопленок. Просыпаясь, он включал телевизор, который кончал работать далеко за полночь. Все остальное время он чувствовал себя смущенным и растерянным. Ему было жизненно необходимо постоянно лицезреть образы на экране и, главное, впитывать в себя звуки, которые они издают. Его собственная жизнь, в сущности, проходила в безмолвии, и ему казалось, что в тишине есть что-то угрожающее: за ее покровом крылись враги, которых могли спугнуть только звуки.

К тому же в Ти-Ви было полно блондинок, и каждая из них чем-то смахивала на тех, которые когда-то принадлежали ему. В каждом почтовом дилижансе, в каждом фургоне и салуне, не говоря уж о магазинах, если хорошенько присмотреться, можно было заметить блондинку: распахивались двери, или раздвигались занавеси — и представала Клэр Тревор, или Барбара Стануик, или Констанс Беннет. А что там за стройный человек в седле, который щурится на солнце, и квадратная его челюсть говорит, что он поклонник справедливости и благородства, — он прямо олицетворение силы, мощи и целеустремленности, напоминая всех мужчин от Тома Микса до Генри Фонды? Да никак это сам Джой Бак.

Удивительная штука случилась с ним, пока он сидел, опьянясь телевизором. Потихоньку-полегоньку, день за днем, шаг за шагом он начал становиться таким же высоким, сильным и симпатичным как ковбои из Ти-Ви. Однажды, когда наступавшее лето клонилось к закату и Джой пошел поплескаться в реке, он вдруг глянул на себя и обнаружил, что обрел тело настоящего мужчины. Выкарабкавшись на берег, он оглядел себя, и под гусиной кожей и грязью, покрывавшей икры, он увидел сильные мужские ноги. На руках его и теле прорисовывались пучки крепких мышц, а на груди и в низу живота появилась темная волосяная поросль. Его потрясло это открытие, и он помчался на велосипеде домой, чтобы внимательно изучить себя перед большим зеркалом в спальне Салли. Он обнаружил, что его лицо тоже изменилось: черты заострились и приобрели жесткую определенность и даже губы увеличились, прикрывая его большие зубы так, что их щербатость скрылась из виду.

Он был настолько обрадован представшим перед ним зрелищем, что решил принарядиться и продефилировать мимо соседей, предполагая, что они так же обратят внимание на происшедшую с ним перемену и оценят ее по достоинству. (Никто ее и не заметил.) Он остановился у магазинчика Салли.

— Господи, — сказала она, — дорогой, ты просто ужасно выглядишь, ты вырос из этой одежды!

— Нет, — возразил он, — она не стала меньше, чем была.

— Стала, стала, — сказала она и дала ему деньги, чтобы обновить гардероб.

Позже в тот же день Джой уже торжественно прохаживался по улицам Альбукерке в светло-голубых брюках, оранжевой спортивной куртке и ботинках бычьей кожи с подковками на каблуках.

Салли сказала, что цвета несколько дисгармонируют друг с другом, «но ты в самом деле стал очень мил, и не пора ли тебе обзавестись девушкой?»

Дома, уставившись в зеркало, пока у него не стали слезиться глаза, он пытался понять, в чем же причина столь радостного преображения. Перед ним во всей своей красе стоял совершенно новый человек, но представшее перед ним чудо стало обволакиваться пеленой грусти, а восторг стал испаряться, уступая место сожалению. И внезапно он понял, в чем дело. Ибо в этот день он понял ужасную вещь: проснувшись, он ощутил свое одиночество.

Не избалованный дружбой, Джой не представлял, как вести себя в подобной ситуации. Обычно он действовал таким образом: найдя человека, который ему нравился, он просто болтался рядом с ним в надежде, что дружба вспыхнет сама собой. Так он пробовал подступиться к вдове лавочника, двум ребятам на бензозаправке, девочке, которая выписывала счета в аптеке, старому сапожнику-эмигранту, швейцару в кинотеатре «Уорлд-муви». Но они никак не могли понять, что ему нужно. Постепенно ему становилось ясно, что разговор был непременным элементом знакомства, но говорить Джою было нечего, а в тех редких случаях, когда он выдавливал из себя несколько слов, слушатели, как правило, не обращали на него внимания, и все его усилия уходили впустую. Он явно был не из разговорчивых. Лучше всего у него получалось разговаривать с Салли, но и с ней темы разговоров быстро исчерпывались. Например, когда он сидел на краю ванны, наблюдая, как она раскрашивает себя перед зеркалом; большей частью ее внимание было настолько направлено на то, чтобы скрыть на лице следы последних двадцати лет, что для внука у нее почти ничего не оставалось.

Когда ему вот-вот должно было минуть семнадцать, тоска его по раскованному общению с миром стала настолько непреодолимой, что в один прекрасный вечер Джой направился в «Уорлд-муви», где его ждало краткое, ужасное и невыразимо приятное свидание с девушкой по имени Анастасия Пратт.

 

 

Хотя ей было всего лишь пятнадцать лет, Анастасия Пратт уже была живой легендой среди молодых людей Альбукерке. Такие легенды редко основываются лишь на фактах: в ее создании немалую роль играло воображение. Но поведение Анастасии Пратт с тех пор, как ей минуло двенадцать, превосходило всякое воображение: никакое вранье не могло превзойти то, что имело место на самом деле.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.012 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал