Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Понедельник, 4 сентября 2006 года




 

 

«До моего дня рождения еще целых две недели!» – с тоской думала Дженни. На самом деле до него было уже на один день меньше. Через одно воскресенье уже наступит это событие, а девочка все еще не знала, как же она отпразднует его.

Сегодня был понедельник, а значит, у нее снова появился шанс встретить того доброго дяденьку в магазине канцтоваров. Хотя ей казалось, что он просто забыл об их уговоре. Или он в самом деле обиделся на Дженни за то, что она не пришла в назначенное время. Ей так хотелось объяснить ему, что она не виновата, что ей на самом деле нельзя было уйти из дома. Но, скорее всего, ей уже не представится возможность поговорить с ним.

Дженни вздохнула. Скинув одеяло, девочка опустила ноги на пол, подошла к своему письменному столу и осторожно выудила из-под бумаг и тетрадок пять пригласительных открыток, которые она хранила в укромном месте, как реликвию. За все это время она так часто вытаскивала и разглядывала их, что одна из карточек даже немножко помялась на уголке. Дженни попыталась разгладить этот маленький изъян. Как было бы здорово заполнить эти открытки и раздать друзьям!

– Дженни! – услышала она голос матери, раздававшийся за дверью. – Пора в школу! Вставай!

– Я уже не сплю, мама!

Дорис Браун отворила дверь и просунула голову в комнату:

– Каникулы кончились! Собирайся поживее! Ванная свободна.

– Хорошо, хорошо.

Дженни попыталась быстренько спрятать открытки обратно в ящик, но сделать это незаметно ей не удалось.

– Что это там у тебя?

В два шага Дорис оказалась рядом с дочерью и выхватила у нее из рук открытки. Подняв брови, она удивленно разглядывала надпись «Приглашаю…».

– Разве я тогда неясно выразилась? – спросила Дорис. – Никаких вечеринок не будет!

– Я поняла, мамочка. Но…

– Могла бы и не выкидывать деньги на такую чепуху, – Дорис швырнула карточки на стол. – Даже не рассчитывай, что я поддамся на твои уговоры.

На это Дженни вовсе не рассчитывала. Еще не было случая, когда бы мама поменяла однажды принятое решение.

– Но я… – начала было Дженни и остановилась.

«Я познакомилась с одним добрым человеком», – хотела сказать девочка, но она еще не знала, разумно ли сообщать маме об этом. Может быть, мама страшно рассердится и вообще запретит ей общаться с ним. Хотя возможность посвятить маму в свои планы была у нее сейчас неплохая.

«Мамочка, не беспокойся, пожалуйста, насчет моего дня рождения, – хотела сказать Дженни. – Тебе не придется тратить на него свои силы! Представь себе, я нашла человека, который сделает для меня все. У него чудесный дом с большим садом, куда я могу пригласить столько друзей, сколько захочу. Если будет плохая погода, то мы сможем поиграть в подвальном этаже его дома. Этот дяденька организовал уже очень много детских праздников. Проблема лишь в том, что он куда-то потерялся… Мы договорились встретиться с ним в ту субботу, когда ты заболела, помнишь? Но мне пришлось остаться дома. Он сказал, что бывает в том месте каждый понедельник, но так больше и не приехал. Сегодня я еще раз попытаюсь его дождаться. Не могла бы ты дать мне хороший совет? Скажи, что мне предпринять, чтобы снова найти этого человека?»



– Так? – внимательно смотрела на нее Дорис. – И что же ты хотела сказать?

Дженни прикрыла глаза. Она с радостью посвятила бы маму в свои мысли. Проблема лишь в том, что та была слишком уж непредсказуемой. Доверяться ей было довольно опасно – неизвестно, чем все это обернется.

– Нет-нет, ничего, – помотала головой Дженни. – Я ничего не хотела.

Дорис неодобрительно покачала головой:

– Иногда ты выглядишь такой рассеянной, просто жуть. Так, ну-ка хватит сидеть. Марш одеваться! Не хватало тебе еще опоздать сегодня в школу!

 

 

– Когда вернется мама? – то и дело спрашивала Ким. С утра девочка постоянно капризничала, и в ее глазах то и дело поблескивали слезы. Грейс положила ей руку на лоб.

– Температуры у тебя нет, – просипела она простуженным голосом. – Я все боюсь, как бы ты не заразилась от меня!

Голова у Грейс просто раскалывалась, и она не знала, куда деваться от этой боли.

– Не хочу-у в шко-олу, – ныла Ким.

– Но ведь раньше ты любила туда ходить, – уговаривала ее Грейс. – Только представь себе, как ты встретишься со всеми своими друзьями, одноклассниками. Разве ты не соскучилась по ним?



– Нет, – буркнула Ким, делая глоток из чашки. Девочка утомилась и расклеилась. Ей не хотелось идти в школу, где надо будет часами сидеть смирно и слушать учителя. Если она по кому-то и соскучилась, так это по маме. Куда же она делась? Почему не приехала к первому школьному дню?

Грейс вытащила платок и долго хлюпала носом. У нее ныли все мышцы и суставы, и было очень больно глотать. Раньше миссис Уолкер надеялась, что ее легкую простуду можно быстро вылечить с помощью витаминов и горячей ванны с ромашкой, однако день ото дня женщине становилось все хуже. Похоже, она подхватила настоящий грипп! Грейс чувствовала себя ужасно, и, если бы не Ким, она вообще не вставала бы сегодня с постели. Вдобавок ко всему Джеку пришлось рано утром отправиться в двухдневную поездку на юг, в Плимут. Он повез туда фуру пенополистерола, и это дело было запланировано у него уже давно. Глядя на то, как мучается его жена, Джек даже хотел отказаться от поездки. Но Грейс замахала руками:

– Ни в коем случае! Надо, быть благодарными мистеру Триклу за то, что он дает тебе возможность заработать. А так быстро замены ему не найти. Не смей его подводить!

Сложившаяся ситуация сильно бесила Джека.

– Но ведь ты еле на ногах держишься! – воскликнул он. – Что себе позволяет эта миссис Квентин! До чего безответственная баба! Ведь мистеру Квентину, хочешь не хочешь, нужно быть в Лондоне, там его работа, и он не может бросить все на самотек. Но место его жены – здесь! Ну и мамаша! Как можно так себя вести? Исчезает ни с того ни с сего, а другие должны нянькаться с ее ребенком!

– Она ведь не знала, что я заболею, – успокаивающим тоном ответила Грейс. – И я пообещала ей присматривать за Ким столько, сколько потребуется.

– И все же это не дело. Так не годится! Мало того, что мы чуть с ума не сошли из-за нее, так еще и…

– Т-с-с! Тише, Джек, я не хочу, чтобы Ким слышала это!

Джек продолжал ворчать и склонять Вирджинию на все лады, однако в конце концов согласился поехать в Плимут, как и планировалось. Грейс пообещала, что она, после того как отвезет Ким в школу, сразу же ляжет в постель. Ничего другого ей в общем-то и не оставалось. Женщина горела от высокой температуры и чувствовала страшную слабость во всем теле.

«Ну почему эта напасть свалилась на меня именно сейчас?» – устало думала она.

Грейс не хотела подливать масла в огонь, не хотела особенно жаловаться, иначе ее супруг, холерик по темпераменту, начал бы еще сильнее костерить Вирджинию. Но, по правде говоря, Грейс тоже сердилась, и даже очень. Она просто кипела от злости. Ведь она знала немного больше, чем ее супруг. Хорошенько расспросив Ким, она выяснила, что Вирджиния преспокойно жила несколько дней под одной крышей с каким-то чужим мужиком, в то время как ее супруг находился далеко, в Лондоне. А теперь оба эти голубка пропали одновременно. Так… Грейс была не настолько глупа, чтобы не сделать соответствующих выводов. Бедный мистер Квентин! Она изменяет, ему в его же собственном доме! А теперь еще и бросила его одного с ребенком.

«Такого я от нее не ожидала, – думала Грейс с ненавистью. – Наверное, я ошиблась в ней. Такая спокойная, мягкая дама. Но в тихом омуте, видать, и вправду черти водятся!»

– Ну когда же все-таки вернется мамочка? – настойчиво ныла Ким.

Грейс пожала плечами:

– Не знаю, малышка.

Чихнув, она снова уткнулась в мокрый платок – наверное, в сотый раз за сегодняшнее утро. Глаза у Грейс были красные и слезились от простуды.

– Разве я тебе надоела? – с укоризной спросила женщина. Ким вздохнула:

– Нет. Но…

Она сидела, крутя чашку то в одну, то в другую сторону.

– Что? – спросила Грейс, снова чихая.

– Я думала, она приедет к первому школьному дню, – пояснила Ким. И тоже чихнула.

«Этого мне только не хватало», – подумала обессиленная Грейс.

Нет, она не поглядит на то, что Вирджиния Квентин – жена их работодателя. Когда она соизволит явиться, Грейс выпалит в это хорошенькое личико все, что она думает.

Но только когда это будет, Грейс не знала. И она не собиралась обсуждать свои тревоги и предположения с Ким. У девочки начало учебного года – тоже нелегкое время для ребенка. Пусть походит пока в школу. А там видно будет!

 

 

Человек из полиции представился старшим следователем Бейкером и заявил, что он руководит чрезвычайной комиссией по расследованию убийств Сары Алби и Рейчел Каннингэм. Лиз сидела в своей комнате в окружении горы путеводителей и проспектов с видами испанских городов на обложках. Ей не хотелось приглашать Бейкера в гостиную, где орал телевизор и сильно пахло смесью перегара и пота. Бетси Алби опускалась с каждым днем все ниже и ниже. Или оставалась такой же, как всегда, просто раньше Лиз не воспринимала ее падение так остро? Потеряв дочь, молодая женщина стала гораздо чувствительней.

– Я вижу, вы собираетесь в отпуск? – кивнул Бейкер в сторону ярких проспектов.

Может быть, он считает это неуместным после такой трагедии?

Лиз покачала головой:

– Нет, не в отпуск. Я хочу уехать из Англии. Насовсем. Прочь от этого кошмара. Понимаете?

Она сделала движение головой в сторону гостиной, откуда громоподобно доносились последние новости.

– Понимаю, – сказал Бейкер. – После всего, что случилось, довольно разумно начать жизнь с чистого листа.

– Я хочу найти такую местность, где мне будет хорошо. Работать я могу горничной в каком-нибудь отеле. Кроме того, у меня есть опыт работы официанткой. У меня это неплохо получается. В любом случае в Испании гораздо теплее, чем здесь. Может быть, я встречу там какого-нибудь хорошего человека…

– От всего сердца желаю вам удачи, – искренне сказал Бейкер. Затем он прокашлялся. – Мисс Алби, я пришел, собственно, затем, чтобы… Мы располагаем новой информацией о предполагаемом убийце Рейчел Каннингэм.

И Бейкер вкратце рассказал о том, что они узнали со слов Юлии, что Рейчел заранее договорилась о встрече с мужчиной, который, скорее всего, и погубил ее.

– Девочка познакомилась с ним за несколько недель до того случая и с нетерпением ждала следующей встречи. К сожалению, она не описала его толком. Подружке она лишь сказала, что тот выглядел «классно, супер, как в кино».

– Да уж, описаньице, – хмыкнула Лиз.

– Мы решили вот что. Если допустить, что в обоих случаях преступление совершил один и тот же человек, то, может быть, он давно охотился за вашей дочерью? У него определенный талант легко вступать в контакт с детьми и обещать им всякие прелести, так что малыши просто теряют голову. Может быть, и от вашей дочери вы слышали что-нибудь в этом роде? Какие-то обмолвки, намеки на что-нибудь подобное? Или, может быть, вы видели, как раньше к ней подходил кто-нибудь посторонний? Могло так быть?

Он смотрел на Лиз с надеждой.

«Все ясно. У них совершенно нет версий, – поняла Лиз. – Ни малейшей зацепки! Они хватаются за любую соломинку, тычутся в разные стороны, как слепые котята…»

Несколько мгновений она медлила с ответом.

– Нет, – сказала она твердо. – Никто не подходил к моей дочери. Ей было всего четыре года. Она не бегала по округе просто так, без присмотра.

– Может быть, она оставалась ненадолго одна на какой-нибудь детской площадке…

– Что вы хотите этим сказать? – рассердилась Лиз. – Что я оставляла моего ребенка одного на первой попавшейся детской площадке?!

– Мисс Алби, простите, я вовсе не хотел…

– Представляю, что вам порассказали обо мне соседи! Что я плохая мать… была. Не заботилась о собственном ребенке! Не любила Сару! И вы, выходит, решили…

– Прошу вас, мисс Алби! Успокойтесь!

С умоляющим выражением глаз Бейкер приподнял ладони.

– Пожалуйста, не принимайте мои слова близко к сердцу. Поймите, такая у меня работа. Ведь я очень хочу, чтобы этот мерзавец оказался за решеткой. Он погубил уже две детские жизни, и кто знает, может быть, он присматривает себе новую жертву. Я пытаюсь смоделировать все возможные ситуации: когда он мог приметить вашу дочь и вступить с ней в контакт. Вот и все.

Лиз вздохнула. Следователь был прав. Он не имел ничего против нее, а всего лишь хотел поймать негодяя. Не может же он, в самом деле, обдумывать каждый свой вопрос, чтобы не обидеть собеседника?

– Дочка ни о чем таком мне не говорила. Я бы запомнила. И никогда не видела рядом с ней чужих. Может быть… Может, в детском саду какой-нибудь прохожий положил на нее глаз? Однако в садике за детьми следят строго. Нет, это маловероятно.

– Конечно же, мы поговорим с воспитателями сада, – сказал Бейкер. Он выглядел устало. Лиз чувствовала, что с этими двумя сложными делами он совершенно вымотался.

– У вас есть дети? – спросила она.

– Да. Два мальчика. Пяти и восьми лет.

– Мальчики не в такой опасности, – заметила Лиз.

– К сожалению, не могу с вами согласиться, – возразил Бейкер. – Педофилы охотятся и за мальчиками. Всем детям грозит одинаковая опасность.

– И что, вам с женой прямо-таки всегда удается удержать детей в поле зрения?

– Нет, конечно. И прежде всего старшего. Он гоняет на велосипеде по всей округе, чаще всего с друзьями, но кто знает, в каком месте они пожелают разъехаться в разные стороны. Детей на поводке не удержишь. Их невозможно охранять круглые сутки. Можно лишь строго внушить им, что нельзя доверять посторонним. Нельзя садиться в чужую машину. Нельзя уходить с незнакомцами куда бы то ни было. И надо сразу же сообщать родителям о том, что с ними пытались заговорить чужие люди. Однако, – печально пожал плечами Бейкер, – наверняка родители Рейчел Каннингэм много раз твердили ей эти простые истины. Она была понятливая, умная девочка. И тем не менее предложение незнакомца показалось ей таким заманчивым, что она забыла, о чем ее. предостерегали родители.

– Блин. Вот проклятье! – вздохнула Лиз.

– Да уж, – кивнул Бейкер. – Что тут еще скажешь?

Он внимательно посмотрел на Лиз:

– Чем можно было завлечь вашу дочь? Что она любила? За чем пошла бы на край света с первым встречным?

На душу Лиз медленно опустился тяжелый камень. Ее взгляд непроизвольно скользил по красочным буклетам, изображавшим знойную испанскую землю под ослепительно голубым небом. Сумеет ли она там забыть обо всем? Сможет ли она вообще когда-нибудь в своей жизни это сделать?

– Карусель, – сказала она тихо.

– Какая карусель?

– В Ханстантоне. Там карусель в двух шагах от автобусной остановки. Самое ее любимое место.

– Знаю я эту карусель. Ваша девочка часто каталась на ней?

Лиз кивнула:

– Вообще-то почти всегда, когда мы ездили на пляж в Ханстантон. Она просто вся тряслась от вожделения при виде этой качели. Но только…

– Что? – осторожным тоном спросил Бейкер.

– Только всегда было ужасно трудно оторвать ее от этого занятия, – еле слышно выговорила Лиз. – Вы понимаете, стоило пустить ее на карусель – и пиши пропало. Она не понимала слова «хватит». И когда я пыталась увести ее, она поднимала такой страшный вой, так дико отбивалась от меня руками и ногами!

Бейкер улыбнулся:

– Такие уж они, наши детки. Это совершенно нормально. Лиз прерывисто вздохнула:

– Я просто видеть не могла эту карусель! И поэтому, когда мы поехали в тот день на пляж, я сразу же сказала Саре «нет». Я…

Ее начали душить слезы.

– У меня не было никакого желания стоять там на жаре и глядеть на эту дурацкую вертушку, – с отчаянием в голосе продолжала Лиз. – Вы понимаете, мне стало просто лень ждать. Не хотелось слушать потом вопли: «Мало!» Я хотела поскорее найти место на пляже, прилечь, расслабиться…

Она замолкла, чтобы совсем не расплакаться.

– Я прекрасно понимаю вас, – спокойно сказал Бейкер. Голос его звучал убедительно. С благодарностью Лиз отметила про себя, что он не пытается ее утешить, а просто говорит то, что думает. – Пожалуйста, не расстраивайтесь так из-за этого, – попросил следователь. – Каждая мать, каждый отец отказывают детям в той или иной просьбе. Ведь, становясь родителями, мы не можем враз отказаться от всех наших маленьких привычек, слабостей, личных удобств. Это остается с нами, и это объяснимо.

Лиз подняла голову. Конечно, по-настоящему утешиться она не могла, но эти слова легли настоящим бальзамом на ее израненную душу. Она смогла говорить дальше.

– Сара была страшно разочарована. Она ревела, как ненормальная, упиралась ногами в песок и ни за что не хотела проходить мимо карусели. Я… рванула ее за руку и потянула дальше. Я так злилась на нее! Я была в бешенстве, что… вынуждена ехать купаться вместе с ней. В ярости, что она вообще…

– Так?

– Что она вообще родилась на свет, – произнесла Лиз безучастно.

Бейкер молчал. В какой-то момент Лиз показалось, что он хотел взять ее за руку, но не взял. Они сидели друг напротив друга. Из соседней комнаты доносился грохот телевизора, маленький будильник на прикроватной тумбочке негромко тикал. Испанские буклеты переливались яичной желтизной и васильковой синевой и казались совсем неуместными в этой унылой комнате. Лиз понимала, что говорить им больше не о чем. Хоть в сотый раз рассказывай людям обо всем, что происходило в тот день, они будут лишь мотать на ус ее промахи, а вот от чувства вины перед дочерью ее не избавит никто и никогда. Ведь Лиз внутренне отторгала ребенка. Ни разу, ни единого момента она не воспринимала девочку как подарок судьбы, а считала ее лишь обузой, оковами, камнем на шее. Лиз смутно чувствовала, что не страдала бы так из-за того, что отказала дочери в удовольствии прокатиться, будь она до того по-настоящему любящей и заботливой матерью для Сары. Женщина понимала, что карусель стала лишь символом всех ошибок, совершенных ею по отношению к дочери.

Наконец Бейкер прервал молчание. Ему нужно было выполнять свою работу и каким-то образом продвигаться вперед.

– Вы сказали, что Сара громко капризничала из-за того, что вы не разрешили ей покататься. Это видел кто-то еще?

Его деловитый тон помог Лиз вынырнуть из мрачного моря ее страданий и снова собраться с мыслями.

– Да, конечно. Мы с ней чуть не подрались из-за этой карусели. Я тащила ее несколько метров за собой, как на буксире.

– А кто-нибудь слышал при этом, о чем вы говорите? Понял, из-за чего весь сыр-бор?

Лиз подумала.

– Да, я допускаю это. Она орала во все горло, что хочет кататься на карусели, а я тоже кричала на нее довольно громко: мол, никаких тебе сегодня катаний. Думаю, отдыхающие прекрасно слышали каждое наше слово.

– Значит, можно допустить, что свидетель вашей разборки пошел за вами и при первой же возможности – когда вы отлучились за бутербродами – подошел к малышке и пообещал прокатить ее на карусели. Наверное, Сара легко согласилась пойти с ним…

– Точно, могло так быть, – уверенно сказала Лиз. – Ради карусели она пошла бы на край света.

Бейкер хмыкнул.

– Однако, – продолжала Лиз, – откуда этой сволочи было знать, что Сара вскоре останется одна? Разве мог он предполагать, что я… уйду так надолго?

– Конечно, этого знать он не мог. Но такие типы рассчитывают попросту на случай, наудачу. Представьте себе переполненный пляж. Вполне вероятно, что в такой толчее ребенок может оторваться от матери. Или мать может уснуть, а ребенок в это время будет играть в некотором отдалении. Счет для него шел на секунды. Подхватить ребенка и исчезнуть с ним в толпе. Он решил пойти на риск, сделать попытку. И она ему удалась. Он просто воспользовался удобной возможностью…

– Эти сорок минут! – воскликнула Лиз с отчаянием в голосе. – Эти проклятые сорок минут!

– Пожалуйста, не терзайте себя так, – попросил Бейкер. – Конечно, то, что случилось, ужасно, и утешиться тут невозможно. И все же не надо рвать на себе волосы. Серьезно вам говорю, раз уж этот подонок положил глаз на вашу дочку, он мог украсть ее и другим способом. Вы могли никуда не отлучаться, а просто задремать на солнышке. Я и сам часто засыпаю, когда лежу на пляже…

«Но при этом твои дети все-таки живы и невредимы», – угрюмо подумала Лиз.

– Может быть, еще в автобусе кто-нибудь пристально наблюдал за вами, не помните? – спросил Бейкер. – А потом устроился неподалеку от вас на пляже или проследовал за вами с автобусной остановки? Сначала это могло показаться вам случайностью, но потом… Может, кого-нибудь припоминаете?

Он смотрел на нее с надеждой.

Лиз ломала голову в поисках ответа, но ей ничего не приходило на ум. Вспоминая тот тяжелый день, она видела лишь себя и Сару, слышала музыку, под которую крутился вожделенный дочкин аттракцион. Но все остальное сливалось в неразличимую массу лиц, тел, голосов, в необозримое людское море, и при всем желании у нее не получалось выделить из этой шевелящейся толпы чье-то лицо.

– Нет, – покачала головой Лиз. – Никого конкретно я припомнить не могу. Никто не бросился мне в глаза. В автобусе я была погружена в свои мысли. Думаю, кто угодно мог пялиться на меня хоть целый час, а я ничего не замечала. И потом… Нет, ничего. Ничего.

Разочарованно вздохнув, Бейкер поднялся.

– Что ж, – сказал он. – Вот вам моя визитка, держите. Если вы все-таки вспомните что-нибудь подозрительное, то сразу же звоните мне. Даже о самой незначительной информации сообщайте мне безо всяких стеснений. Любые сведения могут оказаться полезными. Поверьте, любые.

С этими словами он протянул Лиз свою визитку.

«Джеффри Бейкер», – стояло на ней. Следователь понравился Лиз. Он разговаривал с ней по-человечески. Это был первый чиновник, который не проявлял к ней никакого презрения и брезгливости, не осыпал ее тяжелыми упреками. Первый человек, который не оценивал ее как непутевую мать.

– Я обязательно позвоню вам, если что-то вспомню, – пообещала она.

Лиз проводила Бейкера через маленький коридор к выходу. Сквозь открытую дверь гостиной была видна одутловатая фигура Бетси, развалившейся в кресле перед телевизором, в котором участники дневного ток-шоу огорошивали публику своими грязными признаниями.

У двери Бейкер на миг оглянулся и улыбнулся Лиз:

– Насчет Испании – это, я вам скажу, очень неплохая идея.

 

 

На протяжении всей поездки Натан не вымолвил почти ни одного слова. Накануне вечером обстановка снова разрядилась; они открыли очередную банку консервов, зажгли свечи и включили музыку. Но они больше не занимались любовью, у обоих не было для этого настроения.

В шесть утра, выпив по чашке чаю, они отправились в обратный путь. Завтракать им не хотелось. Вирджиния решила сначала, что Натан молчит из-за того, что они встали слишком рано и не выспались, но потом ее стало беспокоить это безмолвие. Они ехали миля за милей – сначала в полутьме, потом в серости просыпающегося утра, плотно занавешенного дождевыми облаками и не украшенного ни единым солнечным лучиком. Натан молчал. Она поглядывала на него со стороны, видела его точеный профиль и горько сожалела о том, что чувства легкости и свободы, наполнявшие ее совсем недавно, когда они ехали в противоположном направлении, куда-то улетучились. Тогда ландшафты перед ними становились все шире, все просторней и безлюдней, а отрыв от Фредерика – все больше. Теперь они снова возвращались в густозаселенную часть Англии – туда, где гнездились проблемы и заботы. А еще это гробовое молчание… С грустью думая о том, что скоро за окном начнут мелькать индустриальные районы Лидса, Вирджиния цеплялась в мыслях за Данвеган с его высоким ярко-синим небом, чисто выметенным от облаков сильными ветрами.

«Сейчас мы разберемся с нашим прошлым, моим и Натана, и нам станет легче», – подумала женщина.

Когда они проезжали Карлайл, она не выдержала:

– Натан, что случилось? Ты молчишь всю дорогу, будто воды в рот набрал. Это из-за меня? Может, я чем-то тебя обидела?

Натан повернулся к ней.

– Нет, ты тут ни при чем, – ответил он.

– Тогда в чем дело? Я понимаю, что возвращаться в Норфолк тебе не хочется, но…

Натан ответил не сразу. Он прибавил скорость, а потом быстро свернул на площадку для отдыха, о приближении которой давно возвещали дорожные знаки. Их машина остановилась около строения, где можно было оплатить заправку и купить разные мелочи.

– Мне необходимо выпить кофе, – сказал он, взял пару монет из автомобильного лотка и вышел из машины.

Пять минут спустя он вернулся с двумя большими пластиковыми стаканами кофе.

– Пойдем посидим где-нибудь, – предложил он, и Вирджинии внезапно показалось, что Натану уже невыносимо было сидеть в тесной машине, словно в клетке.

На счастье, дождя не было и холода тоже. Они сели за столик для пикника рядом с детской площадкой, держа перед собой горячие стаканы.

– Я молчал, потому что думал, – сообщил Натан.

У Вирджинии замерло сердце.

– О чем? – спросила она тихо.

Натан снисходительно посмотрел на нее:

– Понимаешь, очень непросто обрисовать тебе ту ситуацию, которая сложилась у меня в последние годы. Но ведь мы обещали друг другу быть полностью откровенными. Мне хотелось свести все воедино так, чтобы ты правильно поняла меня. Вирджиния внутренне напряглась. Она боялась, что Натан сейчас скажет: «Между нами все кончено». А ведь все только началось. Женщина подумала, что он готов разорвать отношения из-за Фредерика, из-за Ливии… Из-за всей массы проблем, что мешают им быть вместе.

– Так это правда, – спросила она, – что ты не опубликовал еще ни одной книги?

Натан кивнул:

– Это правда. Но правда также и в том, что я пишу уже много лет. Я пытаюсь писать.

– Что же у тебя не получается?

Он смотрел мимо нее на живую изгородь игровой площадки, тронутую первой осенней желтизной.

– Все. Или ничего. Ничего не получается.

– Тебе не хватает идей? Или у тебя не получается построить хороший сюжет?

Ей так хотелось показать, что она понимает его. Однако, что ни говори, никакого понятия о том, чем живут писатели, как они работают, какие проблемы сопровождают их творческий процесс, у нее не было.

– Скорее второе, – сказал он. – И это наверняка связано с моим старым образом жизни. Это была не жизнь, а тоска – убийственная, ограничивающая, парализующая тоска. Иногда мне казалось, что я просто задыхаюсь от такой жизни. Я садился за стол, включал компьютер и часами пялился в монитор, но ничего не приходило на ум. Кругом была пустота. Безжалостная, кошмарная пустота.

– Я понимаю тебя.

Слегка помедлив, Вирджиния коснулась его руки и нежно погладила ее. Она и в самом деле понимала описанное им состояние.

– Так что же тебя душило? Что именно парализовало?

Натан откинулся на спинку скамейки. Несмотря на загар, его лицо выглядело серым и измученным. Серым, как небо над ними, вялым, как умирающая листва, напитанная осенним дождем, которая тяжело висела на тонких ветках деревьев. Вирджиния привыкла видеть его сильным, энергичным, самоуверенным. Но сейчас она увидела Натана совершенно другим – страдающим, нерешительным… «Наверное, он хорошо научился скрывать эту сторону своего характера», – подумала Вирджиния и даже хотела сказать ему об этом, но вспомнила о том, как он обидчив, и промолчала. Она понимала, что ему будет неприятно услышать от нее подобные слова.

– С чего начать? – спросил он.

 

 

– Представь себе маленький германский городок, – начал Натан. – Крошечный до безобразия. Более провинциального и обывательского городка, наверное, и представить себе невозможно. Всякий знает каждого. Каждому небезразлично, что думают о нем другие. Каждому есть до тебя дело. Чисто ли подметен тротуар рядом с твоим домом? Давно ли постираны у тебя занавески? Вовремя ли подстрижена живая изгородь? Обыватели все видят, все оценивают. Если ветви кустов на твоем участке, не дай бог, слишком разрослись, то из-за этого даже могут созвать общественную комиссию…

К сожалению, я не преувеличиваю.

Мы с Ливией познакомились в университете. Сегодня я совершенно серьезно спрашиваю себя, с какой такой радости я влюбился в нее. Может быть, меня привлек ее спокойный, замкнутый характер. Мне было интересно, а что же стоит за этим внешним спокойствием? Много позже я понял, что ничегошеньки за ним не стоит. А может, мне не удалось найти в ней изюминку, кто его знает.

Как бы там ни было, мы поженились. Я работал в университетской многотиражке, регулярно публиковал статьи и заметки. Идея написать большую книгу – роман – постоянно преследовала меня. О чем он будет, я представлял пока слабо. Но я знал, что рано или поздно сделаю это. Я спросил Ливию, представляет ли она себе семейную жизнь с писателем? Она обрадовалась, поскольку мой вопрос заключал в себе скрытое предложение жениться, а что жить с писателем очень трудно, об этом, я уверен, в тот момент она и не задумывалась.

В выходные меня тянуло к морю. У меня не было яхты, но у родителей одного из моих приятелей была. И мы осваивали ее. Я открыл в себе страсть к морю, сдал экзамены на яхтенные права. Морские просторы неудержимо притягивали меня к себе. Наверное, уже тогда у меня возникла мысль совершить когда-нибудь кругосветное путешествие… Ливия не пришла в восторг от этой идеи. Я несколько раз брал ее на судно приятеля, но ходить по морю под парусом ее так и не вдохновило. Ливия всегда боялась большой воды.

Примерно два раза в месяц мы навещали ее родителей, моих будущих тестя с тещей. Они жили в том самом тошнотном крошечном городишке. Мне не очень-то хотелось ездить к ним, но поскольку это было нечасто, то я смирился с необходимостью совершать подобные визиты. К тому же мать Ливии отлично готовила. Это была довольно милая женщина, но над ней довлели каноны провинциальной жизни и ее деспотичный муж. Отец Ливии после инсульта, который хватил его давно, еще в относительно молодые годы, сидел в инвалидной коляске, и ему требовался постоянный уход. Он всецело зависел от милости своей жены, но тем не менее умудрялся отравлять ей жизнь – с утра и до самого вечера. Своими ядовитыми замечаниями и перепадами настроения он не раз доводил ее до слез. Тесть был до неприличия скуп, хотя получал неплохую пенсию. Например, он не позволял нанимать домработницу, в то время как его жена тоже была нездорова и тащила на себе все хозяйство, весь их громадный непрактичный дом. Зимой в комнатах стоял собачий холод, поскольку жадный старик не разрешал тратиться на починку отопления. Остатки тепла вытягивало сквозь щели в окнах, и, хотя старикану от этого тоже было не слишком-то сладко, он все-таки стоически терпел холод. К тому же ему нравилось, что и мы страдаем вместе с ним. Мне кажется, он ненавидел всех нас лишь потому, что мы не сидим в инвалидной коляске, как он, и можем нормально двигаться. И он считал своим долгом изводить нас и действовать нам на нервы.

Когда я закончил учебу, мы назначили дату свадьбы. Уже тогда я делал первые заметки для моего будущего романа и в то же время подрабатывал, где только можно. Я радовался, когда у меня появлялось время заниматься литературной работой. У меня были намечены уже несколько образов, ярких персонажей, оставалось только начать. Но я никак не мог нащупать верный путь, и заниматься творчеством было для меня и прекрасно, и мучительно одновременно.

Затем случилась катастрофа.

За три недели до нашей свадьбы умерла мать Ливии. Скоропостижно, в одночасье. Инфаркт. Об этом нам сообщил тесть. Он позвонил, и даже в такой момент в его голосе слышалось торжество, что первой умерла его супруга, что он, инвалид несчастный, все-таки пережил ее.

Естественно, Ливия тут же поехала к нему, чтобы ухаживать за ним. Без посторонней помощи он не мог сходить даже на горшок! Он не мог приготовить себе даже яичницы и якобы был не в состоянии достать себе йогурт из холодильника. Для каждой малейшей мелочи ему требовалась прислуга. С первой же секунды после приезда Ливия по уши погрязла в уходе за ним и была занята этим почти круглые сутки.

Перед нашей свадьбой мы с ней почти не виделись. Вскоре я приехал к ней и мы поженились. На регистрации брака в загсе присутствовали лишь двое соседей-свидетелей. Мы даже не могли отметить это событие в ресторане, поскольку Ливия тут же поспешила домой к своему деспотичному калеке.

Мне было ясно, что она не сможет быстро собраться и снова уехать со мной. Но я уповал на то, что мы подберем для ее отца подходящий дом для престарелых, отправим его туда, а его лачугу продадим или будем сдавать жильцам. Да, Ливия звонила в несколько богаделен, заказывала оттуда рекламные проспекты и даже посетила одну из них лично… Однако довести дело до конца она так и не решилась. Все планы зависли и застопорились, и вскоре она поведала мне, что папа не хочет покидать собственный дом, не хочет, чтобы за ним ухаживали чужие люди. Она сказала, что не может принудить отца делать то, чего он не желает и чему активно сопротивляется.

Вот так мы и оказались в тупике. Жребий брошен. Я понял, что Ливия останется с отцом, что она смирилась со своей ролью сиделки. Характер у нее совсем как у ее матери – покорная, безропотная женщина. Немного странно в современных условиях, правда? Однако это так.

Конечно, я не хотел разводиться с ней через неделю после свадьбы. Я уговаривал себя, что в принципе мне все равно, где писать роман, и надеялся со временем уговорить жену сдать старика в богадельню. Я рассчитывал, что мы проживем с ним вместе примерно год, не больше.

Мы прожили с ним двенадцать лет. Двенадцать лет, которым трудно найти оправдание. Мы постоянно возвращались к вопросу о доме престарелых, и постоянно этому что-то мешало. То – подождем до Рождества. То – дотянем до его следующего дня рождения. То – дай ему провести последнее лето в своем доме! То – не отправлять же его в интернат осенью, когда все так уныло и серо. Ты понимаешь, Вирджиния? Двенадцать лет мы прожили с надеждой, что вот сейчас, сейчас он переедет в дом престарелых, и, наверное, не замечали, что с каждым годом эта цель все больше отдалялась от нас.

Я метался по маленькому городку, как тигр по железной клетке. Десять шагов налево, десять направо – и все, больше идти некуда! Я знал, что все соседи считают меня бездельником и нахлебником, а Ливию – чуть ли не святой. Стоило мне только присесть в единственном кафе на главной площади городка, чтобы наконец-то поработать над своими записями, как на меня начинали пялиться толстомясые домашние хозяйки, которые ходили мимо за хлебом, подвязав свои наплоенные локоны старушечьими косынками. Если я хотел побыть вечером в одиночестве и поужинать в кафе, то там обязательно начинали свои заседания какие-нибудь дурацкие кружки по интересам или материнские клубы. Я то и дело получал втыки от совершенно чужих людей зато, что не подмел начисто полоску асфальта перед нашей калиткой или не подстриг какой-нибудь паскудный куст, ветки которого – о ужас! – перекинулись на территорию соседей.

Меня упрекали за то, что я не ходил на регулярные общественные посиделки за чаем, уклонялся от жарки сосисок на филе во время уличных шествий, отказывался руководить соревнованиями по бегу в мешках, которые устраивали по выходным школьники… Я никому не делал ничего плохого, я был индивидуалист, и как раз это считалось самым тяжким из преступлений. Иной раз мне вообще не хотелось выходить из этого уродливого дома, который принадлежал отцу Ливии. Но тогда я вынужден был постоянно наталкиваться на мерзкую рожу старика, а это было еще более невыносимо. Не было такого места, где мне было хорошо, где я ощущал бы мир и покой.

Не было у меня и места, где я мог бы вплотную заняться творчеством.

Конечно же, я подумывал о том, не свалить ли мне оттуда насовсем. Просто так взять и уйти. Или поставить Ливии ультиматум. Дать ей срок, до которого я еще потерплю, но чтобы потом жизнь кардинально переменилась. Однако я так и не решился выдвигать ей требования. Ведь я и так прекрасно знал, чем все кончится: Ливия ничего не решает. Она не сдвинется с места ни на сантиметр. Она останется с отцом, поскольку не сможет заглушить свое чувство долга. А я буду сидеть где-нибудь в одиночестве и мучиться, представляя себе, как папаша терроризирует и изводит ее, как она выбивается из последних сил, старается угодить ему, но тот все равно вечно недоволен. Также я знал, что есть хозяйственные дела, с которыми она просто не справится.

Любил ли я ее еще по прошествии двух-трех лет после свадьбы? Обстоятельства складывались не в пользу укрепления наших чувств. Я испытывал отчаяние, разочарование, часто бесился, мне казалось, что я попал в волчью яму, из которой никогда в жизни не выберусь. Я изо всех сил пытался заработать собственную копейку. Да, я жил и на деньги тестя, но это по большому счету казалось мне справедливым, поскольку я следил за домом и садом, а также всегда был к услугам как санитар, когда старикашку приходилось таскать к врачу или на прогулку. Но это было, конечно, совсем не то же самое, что работать и получать регулярную зарплату. Кроме того, папашка вечно попрекал меня куском хлеба.

Постепенна я стал считать Ливию виноватой в том, что мы живем в такой заднице. В общем-то я понимал, что и она оказалась в такой ситуации не совсем по доброй воле, что к этому ее вынудили жизненные обстоятельства. Однако мне все больше и больше казалось, что я бы не застрял в подобном болоте, если бы не встретил ее. «Зачем я вообще связался с ней? – постоянно спрашивал я у себя. – Как много в жизни вышло бы по-другому!»

Я все меньше и меньше уважал ее. Кто она такая? Серенькое существо, с раннего утра снующее туда-сюда то с горшком, то с тряпкой, лишь бы угодить своему паршивому папику. Худенькое, бледное, невыразительное создание… Ее покорность судьбе приводила меня в настоящее бешенство. Она даже не пыталась хоть раз вправить мозги своему старикану, поставить его на место! Ведь она могла, могла в ответ на его брюзжания прикрикнуть на него и дать ему понять, что с ним будет, если она просто повернется и уйдет!

Но это было не в ее характере. Каков человек в колыбельке, таков и в могилке. Ее не переделаешь.

И вот так мы и сидели в том городке, как квочки. Шли годы, и вдруг старик умер. В прошлом году. Однажды утром мы нашли его в постели мертвым. Я глядел на него и не мог поверить своим глазам. Но это была правда. Он действительно откинул копыта, и мы стали свободны.

Я, конечно, знал, что Ливия не хотела отправляться в кругосветное путешествие. И, наверное, я был не прав, что надавил на нее с этим решением. Однако, черт побери, мне так хотелось использовать свой шанс; вырваться из плена, разорвать на себе все обрыдшие цепи! Можно было, конечно, продав дом, переехать в другой город – и точно так же засесть там, словно в болоте, ведя себя так, будто ничего не случилось. Но об этом я даже думать не хотел! Я страстно желал полной, безоговорочной свободы! Я хотел оставить за плечами все – мою страну, моих знакомых, мое гражданство. Я мечтал лишь о том, чтобы качаться на корабле по волнам и чтобы надо мной простиралось лишь синее небесное раздолье. Чтобы вокруг была воля, чтобы под палубой плескалась глубокая вода, чтобы я мог чувствовать на губах привкус морской соли и слышать пронзительные крики чаек. Я хотел увидеть другие страны, познакомиться с новыми людьми.

Я больше не желал, чтобы на моих ногах висели кандалы каторжника. Я хотел писать роман.

Моя мечта сначала воплотилась, но… Ты знаешь, как трагически все кончилось. Мы дошли до Ская, и море отобрало у нас все наше добро. Мне сорок три года, и я абсолютно нищий. Теперь я постоянно спрашиваю у себя: а может, именно это и есть настоящая свобода? Мне нечего больше терять, не за что больше цепляться. Может, именно о такой свободе я и мечтал те ужасные двенадцать лет?

Или, наоборот, я стал более зависимым, чем прежде? Кто я? Счастливец, избежавший верной смерти, неудачник, профан, горемыка… Мою ситуацию можно описать как очень красивыми, так и довольно грубыми словами – думаю, ни те ни другие не годятся. Ведь правда неоднозначна, она многоцветна и многогранна. В светлые дни я думаю, что я счастлив и мне можно позавидовать. В черные дни все кажется мне кошмаром, мне чудится, что я сплю и вижу страшный сон, и хочется лишь одного – поскорее проснуться.

Но в моей жизни произошло еще кое-что. И хотя я говорю об этом только сейчас, напоследок, это самая важная часть. Это бросает совершенно новый свет на все случившееся.

После того как я потерпел крушение у берегов Ская, в моей жизни появилась ты. Стоило потерять все, чтобы встретиться с тобой. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Разве это не чудо?!

Я сказал тебе, что моя жизнь располосована на белые и черные дни. Начиная с прошлых выходных мне кажется, что все темные дни уже позади.

 

 

Без пятнадцати четыре Дженни поняла, что ее добрый волшебник так и не прилетит. Она больше не решалась заходить в магазин канцтоваров, но украдкой глядела сквозь витринные стекла и видела, что покупателей внутри нет. Лишь скучающий владелец лавочки похаживал вдоль прилавка туда-сюда, листал какой-то журнал и беспрерывно зевал.

Дженни заняла наблюдательный пост на противоположной стороне улицы, рядом с офисом небольшого агентства недвижимости. В витрине были развешаны фотографии разных домов, выставленных на продажу, и Дженни притворилась, будто внимательно разглядывает фото и подписи к ним. С этой точки ей хорошо была видна дверь канцелярской лавочки. Дежурила она тут уже целый час, и за все это время туда вошли лишь три человека и вскоре снова вышли. Это были девушка с мелированными волосами, старушка с палкой и молодой человек в сером костюме и алом галстуке.

Вот и все. Таинственный друг Дженни так и не приехал. Где же он?

Ей хотелось выть от тоски. Все ясно: он передумал. Ему пришлась не по душе ее необязательность. Может быть, он познакомился с другой девочкой и сейчас как раз устраивает день рождения для нее. Другие дети, наверное, не нарушают первую же договоренность и приходят на встречу вовремя.

Дженни поглядела на свои наручные часы. Это были старенькие мамины часики, подаренные ей на прошлое Рождество. Дженни очень рада была иметь и такие часы.

Десять минут пятого. Ждать уже нечего, надо идти домой.

Двери агентства недвижимости распахнулись, и оттуда выглянула неотразимая дама в великолепном темно-синем костюме.

– Так, мадемуазель. Я вижу, вы хотите купить особняк? – с иронией осведомилась она у Дженни. – Уже подобрали? Или что же такого безумно интересного вы нашли в нашей витрине?

Девочка вздрогнула.

– Я… э-э… – залепетала она. – Мне очень нравятся эти картинки.

– Так нравятся, что налюбоваться на них не можешь? Ты торчишь здесь уже целый час! За это время можно наизусть выучить все, что там написано. Тебе что, некуда идти?

Дженни страшно испугалась. Надо же, как сильно заинтересовалась ею эта дама! Может быть, она решила, что Дженни прогуливает физкультуру? Ведь так и было на самом деле! Иначе девочка не смогла бы оказаться у магазина канцтоваров в нужное время. Физкультура у них теперь по понедельникам, с трех до пяти. В прошлом учебном году расписание было другое, и она надеялась, что в половине третьего уроков уже не будет. Утром Дженни узнала новое расписание и побледнела от ужаса. Сначала ей показалось, что все пропало, но потом она решила: сейчас в ее жизни есть вещи поважнее какой-то физкультуры, а уроки наверстать она всегда успеет.

– Я пойду, – сказала она поспешно.

Дама из бюро недвижимости пристально смотрела на нее.

– Если у тебя какие-то проблемы… Хочешь, я позвоню твоей маме? Скажи-ка мне ее телефон…

О боже! Только не это!

– Нет-нет, у меня все в порядке! – звонким от страха голосом заверила девочка. – Я просто засмотрелась, замешкалась… Извините.

Она смущенно улыбнулась и снова перешла на ту сторону улицы, где располагался магазин канцтоваров. Последний шанс… Но все было тихо, никто не входил и не выходил оттуда.

Дженни уже знала, что проведет остаток дня, разглядывая свои многострадальные пригласительные открытки, использовать которые по назначению ей вряд ли удастся… На глянцевый картон упадут ее крошечные слезинки. А еще ей предстоит неприятное объяснение в школе насчет сегодняшнего прогула…

Прежде чем об этом узнает мама, ей придется хорошенько поломать голову над тем, какую уважительную причину назвать…

 

 

В пять часов Грейс забрала Ким из школы. Женщине это далось очень тяжело, ведь она держалась на ногах из последних сил. Грейс чувствовала, что температура у нее поднимается, но не решалась поставить себе градусник, поскольку боялась, что результат испугает ее и выбьет из колеи – даже чисто психологически. Около трех часов дня позвонил Джек. Связь была плохая: равномерное гудение мотора сильно заглушало голос мужа.

– Как дела? – спросил он.

У Грейс болели зубы и кости, но тем не менее она ответила:

– Нормально. Чувствую себя… ну, когда как…

– Хм, нормально, говоришь? По твоему голосу этого не скажешь!

– Нет-нет, все в порядке.

– Не надо мне было ехать!

– Хватит, Джек. Очень хорошо, что ты поехал.

– Ну как наша мадама? Не появлялась?

Грейс сразу поняла, что он имеет в виду Вирджинию. Слово «мадама» звучало очень пренебрежительно, и до сих пор он ни разу не называл так свою хозяйку. Видимо, он навсегда потерял к ней всякое уважение.

– Ох, нет, не появлялась.

Джек начал бурчать очередные ругательства в адрес Вирджинии, но Грейс намеренно пропустила их мимо ушей. Ей было уже все равно. Пообещав Джеку беречь себя, она положила трубку и едва доплелась до кровати. Ей становилось нехорошо при одной мысли о том, что скоро снова придется вставать и ехать за Ким в школу. Какое-то время она даже подумывала попросить заняться девочкой ту иностранку – как ее? – Ливию. Ведь она гостила сейчас в хозяйском доме. Фредерик предупредил Грейс о присутствии этой женщины, но кто она такая и почему засела в доме Квентинов, было не совсем ясно. Конечно, Грейс соображала, сколько будет дважды два, и сразу же вычислила, что Ливия имеет какое-то отношение к мужчине, с которым сбежала миссис Квентин, но никакой точной информации у нее, естественно, не было. «До чего же все подозрительно! Неизвестно, можно ли доверять этой темной личности мою любимицу Ким», – рассудила Грейс.

Словно в тумане, она села за руль и доехала до школы, потом вернулась в усадьбу. Ким взахлеб рассказывала ей последние школьные новости и была страшно возбуждена и взволнована. К ним в класс привели двух новеньких, также появились новые учителя, новая классная комната… От хмурого настроения сегодняшнего утра у Ким не осталось и следа. Правда, Грейс боялась, что к вечеру девочка опять загрустит. Ведь все, что она поведала сейчас Грейс, ей больше бы хотелось рассказать своей мамочке.

«Если бы не моя болезнь, я бы просто рвала и метала от бешенства», – думала Грейс.

Дома она сварила для Ким какао и поставила перед ней тарелку с кексами. Но на то, чтобы посидеть с девочкой, у нее не хватало сил. Необходимо было снова лечь в постель. Ноги у Грейс подкашивались, ее знобило и трясло так, что даже зубы стучали.

– Ким, мое золотце, – с усилием выговорила она, – мне нужно хоть ненадолго прилечь. Прости, но мне совсем плохо. Ты можешь посмотреть телевизор, если хочешь…

– Нам надо обертывать мои новые учебники, – заявила Ким.

– Тогда надо было купить для них бумагу или пленку, – виновато протянула Грейс. – Слушай, мы сделаем это завтра, ладно? Если тебя завтра кто-нибудь вздумает ругать из-за этого, то скажи, что я очень плохо себя чувствовала и не могла этим заниматься.

Ким сделала удрученное лицо. Она с таким удовольствием обернула бы в красивую бумагу новые книги, подписала бы тетради, наточила бы карандаши. Все это ей хотелось сделать на широком кухонном столе Грейс, в уютном световом кругу лампы, свешивающейся с потолка.

– Когда приедет мама? – спросила она.

Грейс вздохнула:

– Не знаю, детка. А теперь, пожалуйста, будь так добренька, позволь мне отдохнуть. Я лишь посплю часок-другой, и мне станет лучше.

На самом деле Грейс особенно не рассчитывала на то, что ей станет лучше. Она знала: ей предстоит кошмарная ночь. Грейс едва доползла до постели и легла, свернувшись калачиком, словно эмбрион. Ее трясло, она так и не могла согреться.

«Наверное, все-таки придется вызвать врача», – подумала она и с этими мыслями уснула.

Когда она проснулась, за окном было уже темно. В углу комнаты горел торшер, и по стенам плясали тени от качающихся за окном веток.

Женщина медленно поднялась. Голова у нее болела, все косточки ныли, но чувствовала она себя чуточку лучше, чем днем. Взглянув на часы, Грейс увидела, что уже почти восемь. Ребенку уже давно пора ужинать! Как трогательно все-таки поступила девочка: она вела себя очень тихо и совсем не мешала ей спать.

Кряхтя и превозмогая головокружение, Грейс выбралась из постели, сунула ноги в теплые тапочки, накинула халат и, шаркая, отправилась готовить ужин.

Кухня была пуста. Лишь кошка спала в своей коробушке. На столе стояла пустая чашка из-под какао, рядом с ней – тарелка с крошками от кексов. Ким съела и выпила все, что Грейс дала ей на полдник. Кухонные часы равномерно тикали.

Грейс поплелась наверх, в гостиную, надеясь обнаружить девочку там, перед телевизором. Но в комнате было темно, телевизор выключен. Грейс наморщила лоб. Может быть, Ким от нечего делать улеглась спать?

Рядом с ванной комнатой в их домике была небольшая каморка, которая служила Уолкерам спальней для гостей. С нарастающим беспокойством Грейс заглянула туда. Комнатка была пуста, кровать заправлена.

– Что за фокусы? – пробормотала Грейс.

Ванная была пуста. Кладовка – тоже. Грейс спустилась даже в подвал, заглянула во все закутки и чуланы. Везде было пусто! Маленькая девочка пропала бесследно!

Грейс схватилась за голову. «Может быть, это грипп играет со мной злую шутку? Может, Ким сказала тебе, что уходит туда-то и туда-то, но из-за своего болезненного состояния ты ничего не услышала? Но я ведь еще не сошла с ума, правда? Я точно помню, что Ким собиралась обертывать учебники. Может быть, она отправилась в родительский дом искать бумагу?… Спокойней, пожалуйста, спокойней, – уговаривала себя Грейс, но ее сердце колотилось все сильнее из-за тревоги. – Нет, ничего страшного случиться не должно. Если бы не те недавние убийства девочек в Кингс-Линне, ты не придала бы этому событию особого значения. Подумаешь, ушла из дома. Раньше Ким всегда гуляла себе преспокойно по громадному участку, и никто не сходил из-за этого с ума».

Но ведь те убийства все-таки произошли! Идиллия кончилась.

Дрожащими руками Грейс набрала телефон хозяйского дома. После долгих, долгих гудков там наконец-то взяли трубку.

– Алло! – отозвался тонкий женский голосок.

– С вами говорит Грейс Уолкер, – привычно зачастила Грейс, – жена управляющего усадьбой. А Ким у вас, в доме?

– Кто-кто это говорит? – переспросил голосок.

Грейс так бы и пристукнула это непонятливое существо на том конце провода!

– Да Грейс Уолкер же! Жена Джека Уолкера, управляющего. Мы живем в домике привратника, у самого выезда с усадьбы…

– Ах, так? Понятно, – ответил голос.

– Ким временно живет у нас. Я заснула на несколько часов, поскольку сильно простужена. А теперь проснулась, глядь – ее нигде нет. Я подумала, может, она пошла в свой дом?

– Нет. Я бы заметила ее.

– А может быть, вы поглядите там, в доме? Он ведь такой большой, и, может быть…

Грейс смешалась.

– Хорошо, я погляжу, – пообещала женщина. – И сразу перезвоню вам.

Продиктовав свой номер, Грейс положила трубку.

«Господи ты боже мой, – лихорадочно думала она. – Мне доверили семилетнего ребенка, а я… А я просто улеглась спать. И спала так крепко, что ничегошеньки не слышала, просто отключилась! Если что-нибудь случится, я себе этого не прощу никогда. Но все-таки не должно было ничего случиться. Нет, не должно! С чего бы это, сама посуди? Зачем сокрушаться раньше времени? Чушь, чепуха. Ничего не случилось. Это все грипп, горячка, именно они сводят тебя с ума».

Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, Грейс поставила чайник. Когда она опускала в чашку пакетик шалфея, зазвонил телефон.

– Это Ливия Мур. Мне очень жаль, миссис Уолкер, но Ким нигде нет. Я обошла весь дом.

У Грейс внутри все упало.

– Не может быть! – вырвалось у нее.

– Честное слово! Я заглянула во все углы! – заверила Ливия.

Женщины помолчали.

– Мне… мне очень плохо, – сказала Грейс наконец. – У меня высокая температура. Иначе я не улеглась бы в постель среди бела дня.

– Наверное, она в парке, – предположила Ливия.

– Но ведь уже совсем темно!

– Тем не менее. Девочка может и не чувствовать времени. К горлу Грейс подступила тошнота.

– Я представить себе не могу… Бог ты мой, ребенку всего семь лет…

– Может быть, мне прийти к вам? – участливо спросила Ливия. – Вам, наверное, требуется помощь?

– Было бы очень мило с вашей стороны, – всхлипнула Грейс.

Конечно, она не очень-то жаждала оказаться в обществе незнакомой женщины, но все-таки лучше иметь под рукой хоть кого-нибудь, с кем можно поговорить. Пусть даже это будет та странная особа из Германии.

Джек. Ах, если бы только дома был Джек!

Положив трубку, Грейс заварила себе траву, затем решительно набрала номер Джека. Мобильный у него был выключен, но ей удалось застать мужа в гостиничном номере в Плимуте.

– Как твои дела? – тут же спросил Джек.

– Ох, плохо, совсем плохо. Ким пропала!

– Как это?!

Грейс разразилась слезами:

– Я прилегла и отключилась и проспала часа три. Ким собиралась смотреть телевизор… но ее нигде нет… Нигде!

– Может быть, она в доме родителей…

– Там ее тоже нет!

– Слушай сюда! – приказал Джек. – Ну-ка, возьми себя в руки! Девчонка обязательно найдется. Где-нибудь спряталась, да и все дела!

– Она была такая печальная, – всхлипывала Грейс. – Потому что первый школьный день, а мамашка ее так и не явилась… Ким надеялась, что я буду оборачивать с ней учебники, но я забыла купить для этого бумагу. Она так расстроилась, и…

– Ну и что с того? Ишь, расстроилась, – рявкнул Джек. Грейс понимала, что он тоже волнуется, но просто скрывает это за грубостью.

– Может быть, от расстройства и тоски она убежала куда глаза глядят?

– Елки-моталки, – хмыкнул Джек.

– А вдруг она попалась на глаза той сволочи, которая… который… – продолжала Грейс, хотя Джек давно понял, к чему она клонит. Хватая воздух ртом, она замолчала.

– Бред, – отрезал Джек грубо. Таким тоном он разговаривал всегда, когда что-нибудь особенно действовало ему на нервы. – Грейс, я бы с удовольствием пришел тебе на помощь, но что я сейчас сделаю? Скоро ночь, и даже если я сейчас помчусь назад как угорелый…

– Не вздумай! Тебе нужно выспаться!

– Слушай, я не знаю, в каком ты состоянии. Но, может быть, ты сумеешь походить по парку, поискать ее там. У Ким там полно тайников, укромных местечек… Возьми карманный фонарик…

Грейс тихонько застонала. Она была вовсе не способна с такой температурой, с таким гриппом пускаться на поисковую операцию по гигантскому лесопарку.

– Я попрошу об этом Ливию.

– Это еще кто?

– Это… ой, это слишком сложно. Потом объясню. Джек…

– Да?

– Мне страшно…

– Пришла беда – отворяй ворота, – проворчал Джек. – Слушай, сразу же позвони мне, если будет что-то новое, ладно?

– Да-да, конечно.

– И знаешь, что, Грейс…

– Что?

– Позвони мне и в том случае, если не будет ничего нового, поняла? Я просто хочу… Ах ты, елки зеленые! Я так и знал, что мне не надо было ехать!

 

 

Ливия трижды предлагала обойти парк с карманным фонариком в руках и поискать там Ким, и трижды она брала свое предложение обратно.

– Не знаю… участок такой огромный, – боязливо ежилась она. – Боюсь, что я в конце концов заблужусь сама и не выберусь оттуда!

Между тем на улице стало темно, хоть глаз выколи. Грейс поняла, что у Ливии не хватает духа ходить ночью по лесопарку и что она ни за что не пойдет туда одна.

– Тогда я пойду сама, – прохрипела Грейс отрешенно.

– Ни в коем случае! – отговаривала ее Ливия. – У вас температура, вы вся горите! Вы заработаете себе воспаление легких!

– Но не можем же мы сидеть тут сложа руки!

– Может быть, вызвать полицию?

– Так быстро? Думаете, они захотят что-то делать?!

– После всего, что случилось… возможно, – тихонько предположила Ливия. Находясь в больнице, она ничего не слышала о том, что произошло, но Фредерик рассказал ей про оба жутких случая. – Если бы у меня была хотя бы собака, – продолжала она, – тогда бы я…

– Ну нет у нас собаки! – раздраженно ответила Грейс. Она поняла, что Ливия относится к таким людям, которые вечно жалуются, но ничего не предпринимают, и что в принципе рассчитывать на ее помощь не приходится. Она только широко раскрывает глаза и охает, но не пытается предложить выход из трудного положения. Грейс даже стало казаться, что она в чем-то понимает ее мужа, который сбежал от нее к другой женщине. Но, конечно, если этому проходимцу удастся разрушить семью Фредерика Квентина, то никакого сочувствия к нему Грейс больше испытывать не будет!

– Так, я звоню в полицию! – решительно заявила она. – Мы не можем сидеть тут и ждать у моря погоды. Пусть сюда пришлют наряд полиции, чтобы прочесать парк.

Грейс отправилась наверх, в гостиную. Но только она протянула руку к телефону, как Ливия закричала ей из кухни:

– Там кто-то есть!

– Ким! – воскликнула Грейс и ринулась обратно.

Но это была вовсе не долгожданная Ким. Это приехали Натан и Вирджиния.

 

Машина остановилась перед воротами, и Ливия увидела свет ее фар. Прямо в халате и тапочках Грейс выбежала наперерез машине. Сидевший за рулем Натан резко затормозил. Увидев обезумевшую, растрепанную женщину, Вирджиния тут же выскочила из машины.

– Грейс! Что случилось? Что-нибудь с Ким?

Миссис Уолкер, которая за последние минуты то брала себя в руки, то вновь отчаивалась, немедленно разрыдалась.

– Она пропала, – выговорила женщина сквозь слезы.

– Что это значит? – визгливо спросила Вирджиния. – Что значит пропала?!

Между тем из машины вышел Натан.

– Тише, спокойней, – попросил он Грейс. – Говорите, Ким пропала? Когда?

Бедная женщина снова повторила рассказ о том, как все было.

– Я просто с ног валилась от болезни, – всхлипывала она, – поэтому ненадолго прилегла… Я не думала, что засну… Не понимаю, как…

– Никто вас ни в чем не винит, – сказал Натан. – Вы были больны и не могли справиться со всеми делами, это ясно.

Вирджиния стояла, кусая губы:

– А где Джек?

– Он повез фуру в Плимут. Отказаться было нельзя…

– Надо немедленно звонить в полицию, – заявила Вирджиния в панике.

– Но, может быть, Ким спряталась где-нибудь тут, в парке? – несмело предположила Грейс. – У нее там куча всяких тайников, укромных местечек…

– Но зачем же ей понадобилось прятаться?! – спросила Вирджиния.

– Сегодня она была такая грустная и подавленная, – ответила Грейс, стараясь не смотреть Вирджинии в глаза. – Она не могла понять, почему в первый школьный день… почему в такой день нет мамы. И я была не в состоянии как следует заботиться о ней. Может быть, она просто захотела… убежать куда глаза глядят!

– Боже мой, – прошептала Вирджиния.

– Нам нужны карманные фонари, – деловито сказал Натан. – Грейс говорит разумные вещи. Может быть, Ким действительно спряталась, а теперь боится идти обратно из-за темноты. Необходимо прочесать весь парк.

– Нужно немедленно поставить в известность полицию! – повторила Вирджиния, снова срываясь на визг.

«О дьявол, только не Ким! Только не Ким!» – в панике думала она.

Натан поймал руку Вирджинии и сжал ее:

– Думаю, в полицию обращаться слишком рано. Так быстро они ничего не предпримут. Ким потерялась совсем недавно и к тому же не по дороге в школу, не на детской площадке или в каком-то другом общественном месте. Она была здесь, дома. Вряд ли кто-то явился со стороны и утащил ее в мешке, верно? Весьма маловероятно, надо сказать!

– Но она…

Он сжал руку Вирджинии еще крепче – уверенным, успокаивающим жестом:

– Никакого сходства с теми двумя случаями нет, поверь мне. Абсолютно ничего общего. Думаю, мы скоро найдем ее.

Вирджиния тяжело дышала:

– Хорошо. Хорошо. Давайте искать. Но если мы не найдем ее за час, то я сразу же звоню в полицию.

– Тогда, пожалуйста, звони! – кивнул Натан.

– У нас есть карманные фонарики, – сказала Грейс.

Она повела Вирджинию и Натана в свой домик, кашляя и плача одновременно. В ярко освещенном проеме двери стояла Ливия. Бледная как смерть, она пристально смотрела на своего мужа.

– Натан, – негромко сказала она.

Он высоко поднял брови. Вирджиния опустила голову. Смотреть на Ливию ей было невыносимо стыдно.

– Сейчас не время для разборок, – безапелляционным тоном перебил он жену, когда та хотела сказать что-то еще, и Ливия, вздрогнув, не решилась продолжать.

С двумя большими карманными фонариками в руках Грейс выбежала из кухни.

– Они очень мощные! Все будет прекрасно видно!

– Мне… тоже идти? – робко спросила Ливия.

Натан отрицательно покачал головой:

– Оставайся с Грейс. Позаботься о ней. Она вся горит, у нее жар. У Вирджинии с собой мобильный, и, если ты понадобишься, мы позвоним.

Ливия снова замолкла. На ее лице отразилось безмолвное страдание, когда она провожала глазами своего мужа, который уходил вместе с другой женщиной.

Хотя несколько минут назад робость и нерешительность мой молодой женщины возмущали Грейс, теперь же пожилая женщина успокаивающе приобняла Ливию.

– На вас просто лица нет, – сказала она. – Боюсь, как бы вы не свалились тут в обморок. Знаете что? Сейчас я налью вам капельку виски. Снова почувствуете себя человеком!

Ливия запротестовала, но Грейс упрямо погрозила ей пальцем:

– Нет, делайте то, что я вам говорю. Поверьте, это неплохое снадобье… Мой Джек говорит, что оно возвращает бодрость и силы только так! – Грейс невесело усмехнулась и поглядела на Ливию с сочувствием. – А сил вам в ближайшее время понадобится ох как много!

 

 

Вдвоем они метались по лесопарку. Сначала по широким, посыпанным песком дорожкам, по которым Вирджиния обычно совершала утреннюю пробежку трусцой. Они светили фонариками налево и направо и выкрикивали «Ким! Ким!» Бегать по дорожкам было сравнительно нетрудно, но вскоре Вирджиния, тяжело дыша, остановилась как вкопанная.

– Если она спряталась, то уж наверняка не здесь, где ее можно легко обнаружить. Боюсь, что Ким убежала глубже в парк, туда, где она обычно играет.

– Тогда пошли искать там, – ответил Натан, беря Вирджинию за руку. – Пойдем. Попытайся вспомнить места, которые она больше всего любит. Вдруг нам повезет?

До мест, которые Ким особенно любила, можно было добраться лишь по узким тропинкам, протоптанным в траве. Эти тропинки частично заросли буйным кустарником и травами, и найти их в темноте было очень и очень трудно. В жутковатом свете карманных фонариков, плясавшем по мрачным кустам, наводя на мысли о привидениях, Вирджиния и Натан с трудом продирались сквозь заросли, спотыкаясь о корни, отдирая от волос цепкие ветви, а от одежды – колючки.

– Да уж, для ребенка здесь действительно райский уголок, – ворчал Натан, охая от боли, потому что по его лицу только что хлестнула упругая ветка. – Е-мое, будь мы такого же роста, как твоя Ким, мы бы пролезли тут без проблем! Мосле такой вылазки мы будем с тобой выглядеть, как после пьяной драки!

Вирдж


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.208 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал