Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Убить некроманта 18 страница




— Ты, значит, меня любишь?

— Не знаю, — говорю. — Мы с тобой мало знакомы. Я обычно не вру людям, что люблю, если не знаю их.

Людвиг бросил хлеб — и глаза у него наполнились слезами, но злость не дала слезам пролиться. И он бросил тоном обвинителя — в любимой манере Розамунды:

— Отчего же ты со мной не знакомился? Ты мог бы приехать. Почему взрослым никогда нет дела до меня?

— Кажется, — говорю, — ты пытаешься заставить меня оправдываться? Любимый прием твоей матери.

Вздохнул.

— Мама всех заставляла. Но правда — почему ты не приезжал? Я тебя ненавидел — знаешь как? — пока этот Роджер не появился. И ничего я не знал, а все врали, врали…

— Я приезжал, — говорю, — но ты был еще мал и уже забыл. А потом я предлагал твоей матери привезти тебя в столицу. Она не захотела.

Людвиг взглянул восхитительно — со злостью, болью и тоской. Будь у него Дар, выплеснулся бы фонтаном.

— Ты мог бы ей приказать, — сказал с нажимом. — Ты — король.

— Я, — говорю, — не приказывал твоей матери.

Он снизил тон.

— Ну и зря.

Потом я думал, что он вспоминает о Розамунде: такая у него мина была, глубокое раздумье. А на самом деле Людвиг решал совсем другой вопрос:

— Ты почему без меча?

— Людвиг, — говорю, — меч мне ни к чему, да и фехтовать я не умею. Не учился.

Это его поразило.

— Как можно? — говорит. — Всех учат.

— Не меня, — усмехаюсь. — Я убиваю же Даром.

— Как?

— Колдовством.

Он вдруг прелестно хихикнул — о, это тоже была явно черточка Розамунды, и если бы она хихикала так при мне и обо мне, любил бы я ее бесконечно!

— У тебя вся куртка в пыли! И в паутине! И каблуки на сапогах сбились! Не похож ты на короля!

— А Роджер был похож? — спрашиваю.

Вот уж не ожидал такой реакции. Людвиг разрыдался. Зло. Всхлипывал и стучал кулаком по столу. И выкрикивал сквозь слезы — улучшенная версия Розамунды:

— Не смей так говорить! Не смей говорить мне о Роджере! Они все мне твердили: «Ты должен любить Роджера, он так много для нас делает», — а он маму целовал! Я видел сам! И стражники говорили, что он на ней женится! Что он сам хочет корону надеть! Ненавижу его! Я тебя ждал, ждал, когда ты это прекратишь! Я сразу понял, что ты приехал, когда они все бегали и орали от страха, — чтоб ты знал! И я радовался, что ты приехал, понятно?! Потому что я знал, что ты убьешь Роджера!

— Прости, — говорю. — Глупая шутка. Больше не буду.

Он вытер слезы кулаками.

— Никогда не смей.

— Никогда не буду.

Людвиг сменил гнев на милость. Шмыгнул носом. Вздохнул и доел кусочек подсохшего пирога. Сказал:

— Покажи мне его.

— Кого?

— Роджера. Дохлого. Покажи.

Я даже, кажется, рассмеялся.

— Противное зрелище.



Нажимает.

— Все равно. Мне надо, понимаешь? Думаешь, меня вырвет?

Я его проводил. Он шел по двору, глядя на трупы, как на стены. Взмахнул ресницами на выломанные ворота конюшни:

— Лошадей украли… Ты всех убил, как в том городе?

— Нет, это сделали вампиры.

— Твои слуги, да?

— Мои друзья. У них тоже к Роджеру души не лежали.

Людвиг наконец-то снова хихикнул. Я боялся в ближайшее время не дождаться.

— Я ночью видел вампира, — говорит. — Это была дама. Такая ледяная дама. С белыми лентами и в белом платье. Она сказала за дверью, что меня нельзя трогать, а я посмотрел в щелку.

— Это Агнесса, — говорю.

Он мечтательно улыбнулся:

— Шикарная дама!..

 

Людвига действительно не вырвало, когда он увидел Роджера. Хотя зрелище и у взрослого вызвало бы тошноту — редкостно мерзкий труп. В спальне. Полуодетый.

Людвиг на него смотрел с чистой мстительной злобой. Постепенно злоба сменилась брезгливостью, и он мне сказал:

— Все, пойдем. Я насмотрелся.

Я не стал спорить. Слава Богу, ему не захотелось увидеть Розамунду.

Прямо из покоев королевы я пошел к лошадям. Кадавры Людвига тоже не пугали. Он похлопал лошадь Питера по боку:

— Фи, пыльная. Чучело…

— Ты умеешь ездить верхом? — спрашиваю. — На пыльной и поедешь.

— Я умею, — говорит. — А это чья лошадь? Скелета?

— Нет, — говорю. — Моего оруженосца. Его убили.

Прищурился с ядом Розамунды. Ехидно спросил:

— Твоего любимчика?

— Моего товарища.

Людвиг погрустнел.

— Помоги мне сесть в седло, она высокая… Знаешь, они все говорили, что у тебя нет друзей. Вообще. О тебе никто не знает?

— Не рвусь рассказывать.



— А мне?

Пришлось пообещать. Мы с Людвигом бросили Скальный Приют на произвол судьбы, и в первый же день, по дороге, я ужасно много рассказывал. Я чувствовал, как наводятся мосты. Я был совершенно откровенен. Людвиг замучил меня вопросами, но у меня не было права не отвечать — иначе все эти мосты сгорели бы в одночасье.

— Мы едем в столицу? — спрашивал он. — Во дворец, да?

— Мы едем в одно местечко неподалеку от столицы. Там сейчас живет твой брат — нужно забрать его домой. Он мал и, наверное, соскучился.

Корчил гримаску.

— А, сын деревенской ведьмы! Мне рассказывали…

Ну не весело ли, право!

— Она не ведьма. Просто девка, попавшая в беду.

— Ты ее любишь?

— Нет. Но я люблю Тодда. И надеюсь, что ты…

— Я не буду его бить. Во-первых, он не принц. Во-вторых, мелкий еще…

Он жалел мать. Время от времени на его лице появлялась такая тоска, что я чуял дыру в его душе не только Даром, но и собственными нервами. Он ее жалел до острой боли, но не мог простить ей Роджера, несмотря на жалость и любовь.

Королевская кровь!

— Мама была королева, — говорил он, и я чувствовал привкус крови на языке. — Как она могла целовать этого гада? Она нас с тобой предала, Дольф, я понимаю. Роджер хотел меня убить, я знаю точно. Он так смотрел на меня иногда…

Я вспомнил переданные демоном мысли Роджера. Дурак-герцог думал, что наследник ему полностью доверяет. Ха!

— А кто теперь будет меня воспитывать? — спрашивал задумчиво.

— Я, наверное, — говорю.

Людвиг снова хихикал — так мило и так похоже…

— Не знаю. Вот ты почему не отругал меня, что я зову тебя «Дольф» и на «ты», а не «государь и отец мой» и на «вы»?

— Видишь ли, Людвиг, — говорю. — Я не слишком хорошо умею воспитывать детей. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, за что тебя надо ругать, а за что нет. Поэтому, если тебе покажется, что я должен начать ругаться, напоминай мне, пожалуйста.

Он расхохотался впервые за все это время:

— Вот еще! Да не стану ни за что!

В тот момент в этом смехе впервые мелькнуло что-то, смутно напоминающее любовь. А я сгорал от стыда за намерение избавиться от него, не видя его раньше, и от ужаса, что мог бы приказать убить его и даже не раскаяться в этом.

Я полюбил это дитя всеми оставшимися силами полусгоревшей души — за него самого и за Розамунду. В этом теле осталась в мире подлунном самая лучшая часть Розамунды. И когда мы остановились на ночлег в каком-то деревенском трактире, совсем так же, как всегда, когда Людвиг заснул раньше, чем его голова коснулась подушки, а я укрыл его своим плащом поверх одеяла…

Тогда я понял, что моя молодость кончилась. И эта мысль уже не могла ранить меня больнее, чем все прочие.

 

Кажется, на следующее утро Людвиг спросил, почему я не записываю своих мыслей в дневнике.

— Ведь обидно же, — говорит, — когда никто не знает о тебе толком. Все кругом — сплошной обман, а правду и взять негде.

— Нет уж, — говорю. — Для подобной блажи я слишком занят. Может быть, продиктую воспоминания для потомков, когда состарюсь.

Хихикает:

— Когда ад замерзнет…

— А если и так? — говорю. — Великие короли не оставляют мемуаров. Это дело старых полководцев, продувших войну, и опальных вельмож.

Но это из-за Людвига я все записываю. Он просил правды — я пишу правду. Я пишу уже целую неделю — с тех пор как Оскар сказал мне… И боюсь, я уже не успею подробно описать события, которые происходили потом.

Не рассчитал чуть-чуть. Но в общих чертах.

Я правил двадцать шесть лет.

С тех пор как я убил Роджера, в Междугорье больше ни разу не было ни бунта, ни гражданской войны. В ту же осень я закончил создание Тайной Призрачной Канцелярии и с помощью духов узнавал о любой крамоле раньше, чем она успевала стать опасной. Я видел страну насквозь, будто она была стеклянной. Мои подданные называли меня вездесущим демоном — и я был вездесущим демоном, но в моем Междугорье наступил порядок.

За время правления я выиграл только одну войну, но приобрел репутацию ночного кошмара соседей, и послы сопредельных держав мне под ноги стелились. Я заключил множество отличных договоров, которые пригодятся моим преемникам — если те не будут щелкать клювом.

В Междугорье наступил мир и покой. Жизнь была сравнительно недорогой и достаточно безопасной. Междоусобные склоки прекратились. Я нажал на монахов Святого Ордена, они пищали, но согласились — и теперь выделяли седьмую часть храмовых доходов на содержание госпиталей и домов призрения.

Мои подданные меня так никогда и не полюбили. За время правления на меня совершили в общей сложности с полсотни покушений. Точнее я не считал. Хотя подсчитать, вероятно, было бы интересно.

Скальный Приют теперь считается проклятым местом. Когда я проезжал мимо в последний раз, видел деревья, которые выросли перед воротами. Вероятно, если войти в них, найдешь брошенные кости убитых вампирами, проросшие травой. Никого из живых туда нынче не заманишь никакими сокровищами… Хотя все ценное, я думаю, все-таки разворовали. О Розамунде никто не вспоминает — это страшная и закрытая тема. Королева умерла. И все.

Не вспоминает никто, кроме меня. Я украдкой от всех, включая Людвига, ставлю свечи за упокой ее души. Дико и смешно, но я тоскую по ней до смертной боли. Я жалею о том, что сделал с ней, жалею, несмотря ни на что. Нас связывали слишком тяжелые цепи; они приросли к душе, и мне пришлось откромсать слишком большой кусок души, чтобы освободиться.

Королю не годится жить вдовцом, увы. Я женился на младшей дочери короля Заболотья, Ангелине. Она принесла моей короне великолепные земли на берегу Зеленой реки и Чернолесье — шикарное приданое. Она была очень хорошенькой, полненькой, беленькой, доброй и глупой девушкой. Вела себя эта милашка довольно приемлемо, но любить не умела, так же как не умела и думать. Покорная, тепленькая гусыня.

Она родила мне еще одного сына, великолепного Хенрика, который наделал мне проблем еще пятнадцатилетним подростком, когда вызвал Тодда на поединок. Вообще говоря, Хенрик равно не терпел обоих братьев — по совершенно непонятной мне причине он вырос парнем не слишком разумным, замкнутым и завистливым.

Я казнил его после того, как он нанял убийц для Людвига. Перед смертью он сказал мне, что одинаково ненавидит меня с моими мертвецами, Людвига — сына шлюхи и Тодда — сына девки. Судя по его поведению в последние годы жизни, это была правда. Я не мог рисковать троном.

Ангелина пережила это как-то тупо. В ней вообще было очень немного живого огня. Две ее дочери с возрастом стали очень на нее похожи — красивы телом и совершенно пусты душой. Но я уже ни от кого ничего не требовал.

Я только люблю Людвига, очень. Свет, разумеется, до сих пор болтает о том, что я испытываю к нему уж совершенно противоестественные чувства.

Молва уложила меня в постель с собственным сыном, но это — такой безумный бред, что глупо даже принимать его всерьез. Просто у Людвига неистребимая привычка в отсутствии посторонних называть меня на «ты» и «Дольф», иногда он забывается и при людях — вероятно, кто-то сделал неверные выводы. Да, Людвиг теперь стал потрясающе красив. Чем старше он становится, тем заметнее, что он — сын Розамунды, но, что забавно, иногда весьма заметно, что он — и мой сын тоже. Он похож на эльфийского рыцаря из древних баллад. У него чудная осанка, точеное лицо, он надменен и горд, его фиалковые глаза сводят с ума девиц, но он холоден и брезглив, вдобавок — занимается безнадежными поисками любви, как я когда-то. Он — мой товарищ, мы вместе тянем этот проклятый воз рутинной работы, которая называется управлением государством. Он — бесценный помощник, интриган, умеет разговаривать даже с теми, к кому я в жизни не нашел бы подхода, кроме эшафота. Он никогда не жалуется.

Я думал, что прекрасное лицо и рыцарская стать помогут ему обрести счастье, но они, похоже, только мешают. Иногда я дико жалею, что Людвиг не унаследовал Дара — так мне было бы спокойнее.

Тодд до сих пор мил. Он не так умен, как Людвиг, и далеко не так хорош внешне — в нем есть нечто плебейское, зато он весел и отважен. У него круглые глаза и яркий румянец, он мгновенно толстеет, как только Людвиг перестает таскать его по делам или на охоту, но зато он прекрасно смеется. В последнее время я отношусь к его матери лучше, чем к собственной жене… Добрая толстуха и память, память… Тодд все понимает правильно, считает себя, по-моему, правой рукой великолепного Людвига, но все-таки — не ровней ему… И это, возможно, к лучшему.

Людвиг, как и я, не способен на «святую мужскую дружбу». В его мире существуют старшие — в моем лице и в лице Оскара — и младшие — не смеющие претендовать на равенство. Я его понимаю. Кровь.

Жаль, что не проклятая…

Иногда я пытался погреться, взяв кого-нибудь к себе в постель. Чем серьезнее укрепляется королевская власть, тем больше желающих. Девицам иногда удавалось меня развлечь… правда, не более того. Некоторые придворные фантики мужского пола в надежде на привилегии, титулы и земли изображали, бывало, что ради моей любви готовы на такие вещи, которые даже чудесный Питер считал развратом. Но — меня по-прежнему тошнит от проституции. В последние годы я часто не мог заснуть по ночам и сидел в своем любимом кабинете в обществе Агнессы и Рейнольда — перебирал старые жемчужные четки, с которых совсем стерся перламутр, а сами жемчужины потрескались. И все три тени ко мне приходили в такие ночи: Нарцисс с его переменчивыми кроткими глазами, в ожерелье, завязанном узлом, Магдала — ледяной ангел в малиновом берете с соколиным пером, ухмыляющийся Питер на полу рядом с креслом, поставив локти на мои колени…

Жизнь без них иногда приобретала привкус абсолютной безнадеги. Я просто работал.

Как всегда.

Пока неделю назад я не заметил это в своем лице, когда смотрел на отражение в зеркале. То-то Дар жжет меня без видимого повода… А вечером пришел Оскар.

В последнее время мне странно на него смотреть. Я постарел, рядом со мной его безвременье еще парадоксальнее. Я помню время, когда он казался мне запредельно старым, потом — моим ровесником. Теперь Оскар кажется мне юным.

Смешно…

— Мой дорогой государь, — говорит. Какая печаль, подумайте… — Мой бесценный государь, я должен вам сообщить…

— Ну, — говорю, — что ж вы замялись, Князь? Я же не слепой и не дурак. Отметка рока?

Он взял мою голову в ладони — поток Силы прямо в душу, ах, прах побери, сколько раз я это видел: любезность уходящему. И темная капля — из угла глаза, по снежному лицу. Князь, вы плачете?

— Ты, Оскар, меня отпустишь, — говорю. — Ты, конечно. Только через несколько дней, когда я попрощаюсь с детьми и закончу дела. Я позову.

— Безумный мальчик, — говорит, — ты об этом так рассуждаешь…

— Прикажешь бояться? Может, еще каббалу на зеркале нарисовать против Приходящих В Ночи?

Он рассмеялся. Вздохнул — я ощутил лицом его дыхание, мороз, ладан.

— Государь мой великолепный, лучший в мире, не имеющий равных, — говорит. — Мой сердечный друг, ты по-прежнему не хочешь выпить моей крови? Стать властелином Сумерек, равного которому мир не знал?

Ух, и заманчиво же это было! Или — было бы?

Я вспомнил, как мой Питер когда-то сказал: «Проживу человеком — и умру как человек». Может, моя человеческая смерть приведет мою душу туда, где я встречу их, думаю. Может, став вампиром, я обреку себя на одиночество и рутину на лишнюю сотню-другую лет. Нет уж.

— Это будет сердце? — спрашиваю. Оскар только кивнул.

— Почти у всех некромантов сердце сгорает рано, — говорю. — Я знаю. Так вот, придешь на зов и возьмешь мою жизнь. Я был королем людей — им и останусь. Тебе можно довериться?

Лицо Оскара показалось мне совсем человеческим, когда он пообещал:

— Вполне, ваше прекрасное величество.

Мне больше не о чем писать. Я доволен, несмотря ни на что. Возможно, меня ждут Те Самые для последнего разговора по душам — но я ничего не боюсь. Я сделал все, что хотел.

Я сделал Междугорье великой державой, уважаемой соседями до нервных спазм. Я вернул земли, которые принадлежали нашей короне издавна. Я всю жизнь беспощадно истреблял тех, кто хоть чем-то угрожал моей стране — и на сегодняшний день у нее не осталось внутренних врагов.

Те Самые честно выполнили договор. Я стал великим королем, ненавидимым народом, с дурной славой и тяжелой памятью. Но мне удалось кое-что вырвать из их лап.

У меня были минуты настоящего счастья. И я умру не от кинжала врага, а от поцелуя старого друга. И мою корону наследует Людвиг, способный продолжить мое дело.

Ах, если бы я мог завещать ему Призрачную Канцелярию, гвардию и вампиров… К сожалению, все неупокоенные лягут, как только отойдет моя душа, а вампиры не смогут общаться со смертным человеком. Я просил Оскара не оставить Людвига без советов, но…

Мы все принадлежим Предопределенности…

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.018 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал