Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Убить некроманта 7 страница




Мои мертвые бойцы двигались тише и быстрее, чем живые, — прав поэт, сказавший: «Мертвые ездят быстро». Вампиры в виде седых нетопырей летели рядом с моим вороным.

Город казался вымершим — почти весь он лежал в сырой темноте, грязные узкие улочки пахли падалью, дождем и помоями, все ставни его жители заперли, все ворота заперли, и только вдалеке взбрехивали уцелевшие собаки.

Потом они завыли.

Город казался вымершим. Но вампиры чуяли здесь Доброго Робина, и вскоре мы его отыскали. Банда гуляла в большом трактире на площади у ратуши. Трактир ярко освещался изнутри, оттуда водили пьяные бандиты и визжали их девки; на улице вокруг горели костры, разожженные караульными банды. Упомянутые караульные выглядели менее пьяно, чем мне бы хотелось, но тоже играли в кости и тискали девок вместо того, чтобы следить за ночью. Мне померещился труп, привязанный к столбу посреди площади, но я заставил себя думать о живых врагах.

И дал мертвецам мысленный приказ.

Через миг на площади началась драка, послышались первые вопли — и я услышал в голосах бандитов именно то, что хотел услышать. Панику. Нерассуждающий ужас.

Я выждал несколько минут. Некоторые бандиты из тех, кто пьянствовал в трактире, выскочили на шум и были убиты, едва переступив порог. Кто-то пытался стрелять из лука в темноту, но живые на площади освещались кострами и факелами, как лучшие мишени, а неумершие и я, стоявшие в темноте, вероятно, казались им кусками мрака, просто тенями из теней в ночи. Никакая хваленая меткость не поможет человеку разглядеть врага в кромешной тьме.

Зато тьма нимало не мешала мне, даже помогала. Я пил ее, дышал ею, она наполнилась смертями — и я содрал с рук повязки, снова вскрыл едва закрывшиеся порезы и запел. Дар залил площадь кипящей волной. Мертвецы из моей гвардии превратились в неуязвимых и неутомимых чудовищ, а только что убитые, еще не остывшие бандиты вставали, едва успев упасть, чтобы присоединиться к моим слугам. Уцелевшие визжали от ужаса. Еще через несколько минут они побежали врассыпную, но площадь была окружена моей гвардией. Вампиры не выдержали натиска Дара и запаха свежей крови — и ввязались в свалку, убивая вне Сумеречного Кодекса, направо и налево, как живые солдаты, но с упоением, вряд ли доступным смертным.

Только Агнесса осталась рядом со мной, как боец-телохранитель, со своей обычной милой улыбкой вынимая из воздуха стрелы и останавливая ножи.

Я думал, эта битва никогда не кончится. Больше того — я хотел, чтобы она не кончалась. Бушующее пламя Дара растапливало холод внутри меня — я просто боялся того, что со мной станется, когда жар иссякнет. Но все кончается.



Через три четверти часа стало тихо. Только выли собаки.

Вампиры скользнули ко мне, как три луча мерцающего света. Их руки, лица, очи светились смертями, и человеческая кровь выглядела на их лунной сияющей коже черными кляксами.

— Государь может взглянуть на Доброго Робина, — сказал Клод. — Повинуясь вашему приказу, мы сохранили жизнь ему, его девице и монаху. Они связаны и обезоружены — там, в трактире. Их стерегут мертвецы. Пойдемте?

Дар во мне спал, ушел, как уходит вода после половодья. Стало холодно. Я отстранил Клода и пошел на площадь. Кровь, смешанная с грязью, хлюпала под ногами, и ни один труп не валялся в этой грязи. Мертвецы в кирасах гвардейцев, зеленых кафтанах бандитов и мужицких лохмотьях замерли под моим взглядом по стойке «смирно».

Я подошел к столбу у костра, чтобы разрезать веревки. Своим ножом, измазанным в крови со следами Дара. Почти бездумно — начав обдумывать, я не смог бы вернуть нужное для работы спокойствие.

Я их разрезал, и труп завалился на мои руки. Его кукольного личика никто не узнал бы — от него мало что осталось. Бандиты выжгли ему глаза, а ножевых ран на нагом теле было многовато для чистой смерти.

На столбе осталась приколоченная толстым гвоздем дощечка, на которой крупно, криво и с дикой орфографией бандиты намазали красной масляной краской: «Некромант, оживи свою шлюху».

Я пригладил его опаленные волосы, завернул труп в плащ и отнес к лошадям. С ним осталась Агнесса, трое ее товарищей проводили меня в трактир.

Я был совершенно пуст, и пустоту постепенно заполняла спокойная рассудочная злоба.

 

В трактире еще горели масляные лампы и было очень светло. Дар, вероятно, несмотря на стены, влился и в трактир, потому что все бывшие сторонники Робина Доброго — с дырами в телах, с разрубленными головами, один даже с ножом, торчащим в глазнице, — стояли вокруг троих живых, как мой караул. Среди мертвых мужчин попадались мертвые девки, полуголые и отвратительные. Может, трактирную прислугу тоже перебили, не знаю.



Я подошел посмотреть на Робина.

Он симпатично выглядел — темноволосый парень с открытым лицом, с аккуратной бородкой, статный. Его одежда покрылась кровавыми пятнами, но это, по-моему, в основном была гнилая кровь мертвецов. Смертный как смертный. Не обделенный любовью. Такой же жестокий, как все.

Робин держался хорошо. Остальные не равнялись с атаманом по силе духа: девка еле стояла на ногах, позеленев с лица, а монах закатил глаза и дергался, наверное уже окончательно сойдя с ума.

Лица девки я не помню, хоть тресни. Я его не видел. Я видел у нее на шее жемчужное ожерелье Нарцисса. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Дар снова согрел мою кровь — у меня даже потеплели заледеневшие пальцы.

Наверное, я с минуту простоял молча, потому что заговорил Робин:

— Я тебя не боюсь, не надейся, — сказал он.

— Я тебя и не пугаю, — сказал я в ответ и здорово удивился звуку собственного голоса. — Ты ошибся, Робин.

— Видит Бог, — усмехнулся он. — Ошибся. Недооценил силу ада.

— Я не об этом, — говорю. — Просто оживляет лишь Господь, а я только поднимаю трупы. Понимаешь разницу? Тебе не стоило становиться моим личным врагом. Как преступник, ты вполне мог бы рассчитывать на виселицу для себя и монашескую келью для своей подружки. Это ведь хорошо?

Он на меня взглянул с насмешливым удивлением.

— Хорошо?! — говорит. — Хорошо?! Ну спасибо за такое «хорошо»! Интересно, а что, по мнению некроманта, плохо?!

— Смотри, — говорю.

Монаха я убил, остановив Даром его сердце. К умалишенным можно быть милосердным. А в девку стал вливать смерть по капле, не торопясь и наблюдая, не в силах больше справляться с горем и яростью.

Когда она завизжала, Робин начал рваться из рук мертвецов с удивительной для живого силой. Он чуть веревки не порвал — добрый рыцарь. И уже не усмехался иронически, а вопил, как прирезанный:

— Прекрати! Ты не человек — ты демон! У тебя нет сердца! Ты сам мертвый!

— Да, — говорю. — У меня нет сердца — ты его разбил, Добрый Робин. Красиво сказано? Тебе понравилось?

Когда у нее изо рта хлынула кровь, он начал меня умолять. А когда у нее вскипели и вытекли глаза — заткнулся. Я чувствовал его ненависть, как дым, наполнивший комнату, и думал: значит, тебе это не нравится? Надо же! А чего же ты ждал?

Она агонизировала минут пять — никак не меньше. И Робин плакал, глядя на нее, а я думал о слезах, не пролитых над телом Нарцисса, — и не дернулся облегчить положение обоим этим любовничкам.

Потом она перестала дергаться, и я снял с нее ожерелье. А Добрый Робин смотрел на меня мокрыми расширившимися глазами.

— Я тоже не мог прийти на помощь, — говорю. — И мне тоже хотелось, Робин. Так что ты ошибся.

Он изобразил ухмылку — наверное, хотел ухмыльнуться презрительно, но вышло горько.

— Собираешься казнить меня в столице? — говорит. — На площади? Поизощреннее? Чтобы все видели, как ты страшен, а я жалок, да?

— Нет, — говорю. — Убью сейчас. Быстро и без затей.

Кажется, он удивился.

— Почему?

— Счет закрыт, — сказал я и воткнул клинок Дара ему в ухо.

Он так и повалился на пол с удивленным лицом. А я вышел строить войска. Меня трясло от холода.

 

Отомстив Доброму Робину и закончив эту дурацкую войну, я так успокоился, что сам себе удивился. Даже когда хоронили Нарцисса, я только мерз и очень хотел скорее вернуться в столицу. Я вдруг начал отчаянно тосковать по дому.

Бунт догорел без следа. На всякий непредвиденный случай я оставил на севере свои живые войска, а в столицу привел лишь мертвецов — гвардию и остатки банды Робина, тех, у кого были целы руки-ноги и сравнительно не изуродовано лицо. Кажется, сам Робин тоже попал в число трупов почище, но точно не помню… Вампиры мне очень помогли и уцелели — я оставил этот способ их путешествий, как туз в своем рукаве, на будущее.

Пока возвращались, я рвался в свой дворец всей душой, а когда наконец его увидел, вдруг навалился цепенящий ужас, от которого даже дышать было трудно. Я понял его причину, когда вошел в собственные покои.

Моя душа, безотносительно к разуму, оказывается, ожидала, что я найду дома живого Нарцисса. Я закопал в желтую глину северного городишки пустую обезображенную оболочку, которую мое бедное сердце умудрилось никак не связать с той милой живой душой, которая грела меня столько холодных дней.

Я понятия не имел, насколько в действительности привязался к Нарциссу. Живой он мне мешал, иногда раздражал, иногда мне хотелось от него больше, чем он был способен дать, — сейчас я понял, что любил в нем абсолютно все. И глупость, и наивность, и невероятную способность вставить слово не к месту, и целомудрие, граничащее с занудством…

Я в нестерпимой тоске шлялся по его опустевшим покоям. Его тряпки, его зеркала, его побрякушки — это все меня резало, как ножом. Я намотал на запястье жемчужное ожерелье, в котором его убивали, и носил с собой, как четки, не в силах с ним расстаться.

И благодарил Господа за то, что в один счастливый момент уговорил Нарцисса позировать лучшему художнику столицы: у меня остался его портрет. Художник действительно оказался талантом, мэтру Аугустино переменчивые очи Нарцисса удались… И очень знакомое мне выражение — глуповатая, светлая, обаятельная улыбочка… Я таскал этот портрет из кабинета в спальню и обратно, смотрел на него, разговаривал с ним — вероятно, был весьма близок к настоящему сумасшествию.

Мое одиночество стало ужасно тяжелым. Я ничем не мог его заглушить. У меня была пропасть работы, но все валилось из рук. Я не мог видеть слащавых физиономий своего двора.

«Вы прекрасны, государь! Прекрасны!» А то я не знаю, что они думают! Уж говорил бы прямо: «Вы ужасны, государь! Ужасны! Вы просто отвратительны!» — куда бы забавнее вышло.

Кому я казался прекрасным, того больше нет…

Бернард побаивался со мной общаться, когда я не в духе, зато теперь чаще приходили вампиры. Оскар присаживался рядом, поближе к огню, и говорил:

— Мой дорогой государь, право, не стоит так унывать. Смертные — увы, лишь хворост в топке Вечности. Он был прелестен, но красота таких цветов эфемерна. «Только утро — их прелести предел», — сказал поэт. Если вам хотелось его сохранить…

— Сделать из Нарцисса гербарий в виде вампира? — говорил я. Меня раздражали такие разговоры. — Ну какой он, к демону лысому, вампир?! И потом, он уподобился бы вам, стал бы вашим — не моим…

— А вы, мой прекраснейший государь? — говорил этот искуситель. — Вот вы стали бы Князем Сумерек, какого еще не знал мир. Возможно, вам удалось бы исполнить древнейшую мечту Вечных — объединить под своей десницей все вампирские кланы. Вы, мой драгоценный государь, узнали бы свободу Инобытия, любовь, непостижимую для смертных, — все, чего вам не хватает…

Мне долго лили в уши этот мед, пока я не рявкнул в конце концов:

— Слушай, дорогой Князь, погостная пыль! Не мучь ты меня, ради Господа! Не могу я бросить человеческий мир ради вашего, и оставь ты в покое мое несчастное бренное тело и жалкий человеческий разум! Не хочу больше об этом!

— А разве вы, милый государь, не оставили ваши дела среди живых? — говорит. С таким видом, будто безмерно удивлен. — Вы же теперь, скорбя о вашем юном друге, желаете уйти в скит, удалиться от мира, никого не видеть — а я просто предлагаю вам свежесть обновления…

— Не ваше дело, что я желаю, — говорю.

И тут я сообразил, что мне уже злобно, смешно — и вроде бы мысли потихоньку приходят в порядок. А Оскар, кладбищенский змей, улыбнулся и сказал:

— Король воскрес! Виват! Ну, как я и полагал, мой дорогой государь, у вас пока еще достаточно сил. И не забывайте, что не все ваши друзья мертвы… необратимо…

И мне оставалось только грустно усмехнуться.

 

А бунт Доброго Робина, как потом выяснилось, стоил многим в Междугорье не меньше, чем мне. Некоторым, вероятно, даже больше.

Сейчас я уже не считаю Робина отвратительной тварью. Он делал то, что считал правильным, — у него тоже была своя справедливость. В этом смысле между нами даже можно усмотреть нечто общее — плевали мы с Робином на чужое мнение, не щадили врагов и шли напролом. Одна разница — я хоть иногда думал, что делаю.

Ведь после ледяной весны наступило небывало жаркое лето. Закон подлости гласит: беда никогда не приходит одна — извольте видеть подтверждение. Помню, мир превратился в адскую печь; в столице камни раскалились так, что на них можно было жарить оладьи — нашлась бы мука… Листья на деревьях пожухли к концу июня, земля была как сухая кола, а солнце стало белым шаром из раскаленного металла. Во дворце было чуть прохладнее — но я все равно уложил свою гвардию. Я боялся чумы от непогребенных трупов, к тому же дыхание и без того превратилось в проблему.

При мне теперь состоял жандармский отряд из сравнительно проверенных бойцов, и я спал в оружейном зале, на тюфяке, брошенном на пол. Виверну, которой эта опочивальня принадлежала, не запугаешь и не подкупишь — желающих убить меня во сне не нашлось. Правда, несмотря на весь мой хваленый аскетизм, такая мера предосторожности не устраивала меня в качестве постоянной: во-первых, жилище Лапочки благоухало отнюдь не жасминовой эссенцией, а во-вторых, она завела очаровательную моду спать рядом со мной, положив мне на живот голову весом с небольшой сундук.

Редкостно ласковая зверюшка. Но назрела необходимость что-то делать с охраной. И я обратился к моему чучельнику.

Он столько раз чинил моего коня, что новый вызов во дворец не произвел на него особого впечатления. Только и сказал, когда явился:

— Что, государь, опять у лошадки копыта стерлись?

— Жак, — говорю, — волков в столичных пригородах давно стреляли?

— Зимой, — отвечает. — Чай, собачек желаете завести, ваше величество? Навроде лошадки?

Душевнейший мужик, и мысли ловит на лету. Славный слуга — все бы такими были.

— Да, — говорю, — Жак. Сделай мне собачек. Лошадке под стать. За каждую — по тридцать червонцев, а нужно мне штук пять. Волчьи шкуры ведь у тебя есть? Ну вот, только не забывай про кости.

— Помню, — говорит. — Как не помнить. Все будет в наилучшем виде.

— А вот теперь, — говорю, — старина, слушай очень внимательно. Ничего не бойся, ничему не удивляйся. Я желаю…

Я еще ничего не сказал — он побледнел и передернулся. И в паузу вставил:

— Я, прости Господи, покойных дворян-то прежде… В смысле, я все больше — по зверю, по птице…

Рассмешил меня. Умен — на ходу подметки рвет.

— Ну что ты, — говорю, — Жак. Чучела из гвардии набивать — это даже для меня чересчур. Мы с тобой сделаем иначе. Только это дело тайное, государева служба, о нем молчи, а за работу получишь дворянство. Если, конечно, согласишься и не струсишь.

И при этих словах он чуть на пол не сел — и грохнулся на колени.

— Да я вам, ваше величество, всей душой!

Ну да. За такой куш можно из кого угодно чучело набить. На чучельника я вполне полагался — за деньги, которые я ему платил, он был вполне предан. Жизнь бы я ему не доверил, а дела — почему бы и нет?..

И волков он мне сделал сам. Хорошо, качественно. Этакие исчадья ада с клычищами в палец. Они меня очень удобно сопровождали, когда приходилось принимать неприятных гостей, но против мечей, конечно, оказались слабоваты. Молесборники. Тех, что защитили бы против мечей, мы сделали вместе.

Я в сопровождении Агнессы сходил на кладбище Чистых Душ, ко рву, куда швыряли всякого рода отщепенцев без роду и племени, безымянных нищих и казненных преступников. Памятное местечко! Душу, конечно, мне разбередило, я даже помолился за них обоих — за Нэда, чье тело лежало где-то здесь, и за моего бедного Нарцисса. Тоскливо было, да, но чувства чувствами, а дело делом.

Я поднял несколько хороших скелетов, мужских, без изъянов, покрупнее, увел их во дворец, а там уложил снова. И мы с Жаком немножко их усовершенствовали.

Ободрали с костей остатки плоти. Обмотали кости конечностей соломой и тряпками, поплотнее. В грудные клетки всунули мешки с песком. А потом одели этих кадавров в доспехи. И я снова их поднял.

Старинные тяжелые доспехи сейчас уже никто не носил. Но мои предки их и не выбрасывали — память о героическом прошлом. Так что этот металлический хлам валялся во множестве в оружейной палате и прилегающих галереях — самых разных размеров, форм и эпох, на любой вкус. И мы сделали из них рыцарей.

Всякому ведь понятно, что скелеты — легкие, сравнительно непрочные. Ударь, даже не мечом, а палкой, — он уже и рассыпался. А моя железная гвардия, новенькая, — совсем другое дело. Они не люди, тяжести доспехов не чувствуют, железо их не стесняет — движутся со скоростью бойца в камзоле и штанах. Сплошная броня — руби его мечом, коли копьем, даже камень из катапульты не причинит такому особого ущерба. С тяжелыми мечами. В шлемах с плюмажами. А под открытым забралом — полированный череп. Разве не прелесть?

Для них пришлось набить чучела лошадей в лошадиной броне. Сперва таких гвардейцев у меня было четверо — все-таки делать их было долго и кропотливо. На первое время хватило, но постепенно я хотел довести их число до двадцати. Этак к зиме. Жак получил дворянство и забыл о принципах: теперь он сам собирал кости и приводил их в порядок, готовя к моим чарам.

Я думаю, через некоторое время он бы набил и чучело из дворянина, если бы я приказал. Притерпелся. Удивительно, на что способен человек за деньги…

А лето между тем продолжалось. И во дворце пахло гарью пожаров. Леса горели, болота горели, деревни горели…

Неумершие страдали от жары не меньше живых: холод — их родная стихия, а жара, похоже, совмещается в их разуме с адским пеклом. Оскар, всегда раньше накрахмаленный и застегнутый на все пуговицы пижон, приходил ко мне в батистовой рубахе и без камзола. Садился на подоконник, как плебей, надеясь на струйку свежего воздуха, но воздух стоял неподвижно, как затхлая вода. Младшие рассаживались по каменным плитам, хранившим некую память о прохладе, готовые просто растянуться на полу.

— Боже милосердный, — говорила Агнесса с измученной томностью, — когда же кончится это бедствие…

— Новости печальны, мой дорогой государь, — сообщал Оскар. — Мелкие реки пересыхают, большие уж не так полноводны, как раньше, трава пожелтела в полях, а нивы черны. Мужицкая скотина ревет по ночам в своих стойлах.

— Мы отпускаем уставших, — добавлял Клод. — Но опасаемся, ваше величество, что придется облегчать вашим подданным мучения голодной смерти.

Я и без них знал.

Вся моя продуманная система запасов хлеба на случай голода шла прахом. Мои вассалы — подонки, грязные подонки, я всегда знал об этом и лишь в очередной раз убедился. У них было зерно, не могло не быть, у них были личные запасы, но они божились моим сборщикам, что их закрома разорил Добрый Робин и теперь они сами сидят без хлеба. Они все-таки надеялись нажиться, и им было начхать, что мужики будут дохнуть от голода.

У таких принцип «Живем — не тужим, сытенькими помрем». Им неурожай не страшен.

Я знал, что подобные задачки решаются рейдом: тут бесполезно кому-то это перепоручать. Только сильно жалел, что могу взять с собой лишь четверых скелетов-гвардейцев — целый отряд выглядел бы внушительнее. Но — чем богаты, тем и рады. Я бы и волков прихватил для представительства — этакий странствующий зверинец, но они стерли бы лапы до опилок, следуя за всадниками. У живых зверей ведь подушечки на ногах тоже живые, кожа все нарастает и нарастает новая, а у чучела — увы. Волчьи лапы — не лошадиные копыта. Я оставил волков для дворцового паркета.

Меня снова сопровождали живые жандармы. Я подозреваю, что эти вояки после наших общих рейдов не любовью ко мне, конечно, проникались, но испытывали что-то вроде уважения. Они же видели, что я не Тот Самый в огненной броне — что у меня кровь течет, если ранят, что я так же, как они, ем и пью, что плохо мне бывает и весело… И что я не трус. Так что с бойцами я неплохо общался.

Не дружески, конечно. Не допускал фамильярности. Но и не враждебно.

И я опять сбивал копыта своему игрушечному коню…

 

Этот рейд мне дался тяжелее всех предыдущих.

Не верьте болтовне дураков, что я наслаждался зрелищем чужих страданий. Нет. Нельзя, правда, сказать, что моя душа болела за каждого пропащего мужлана так же, как за Нарцисса, — но это и несравнимые вещи. Просто видя эти печи в грудах обгорелых бревен, этих коров, у которых ребра шкуру рвут, эти поля с тощей пожелтевшей зеленью — я же понимал, куда это ведет. Я видел — будет страшно трудная для мужиков зима. И я их жалел, действительно жалел, поэтому и вытряхивал тайники у баронов, поэтому и вешал на деревьях вдоль дорог гадов, которые драли со своих мужиков лишку.

Я знаю, что этого мало. И видел потом бедолаг, ушедших из своих жилищ на поиски еды, — скелеты вроде моих гвардейцев, душа еле держится между костями, еле тлеет надежда выжить. Но что я мог сделать для всех?

Над нами Бог.

Я знаю, что стоило мне покинуть город или поселок, как там все начиналось снова. Я не верил, не верил, не верил никому. И по-прежнему не швырял нищим пятаки, тем более что прекрасно понимал: эти пятаки и ломтя хлеба не стоят по нынешним временам. И по-прежнему был для своих подданных сущим кошмаром. Но что с этим сделаешь…

Плата.

В тот год Те Самые поживились изрядно. Им мало оказалось забрать у меня Нарцисса — мужланы орали мне вслед, почти не скрываясь, — наверное, от отчаянья осмелели: «Это ты прогневал небеса, король! Землю собой поганишь, некромант, Бог тебя покарает!»

Меня держал в седле только Дар, питаемый тоской и злостью. Мои жандармы падали в обморок от жары. Только скелетам все было нипочем в их латах, раскалявшихся за день, как сковорода на плите. И поступь лошадей, набитых опилками, не тяжелела в зной, гнущий к земле, — когда кони жандармерии ускоряли шаг, приближаясь к колодцу, и пили, пили, пили без конца…

А изнуряющая жара и пыльные дороги дня сменялись душными ночами и запахом гари. И мне казалось, что конца этому не будет.

В самый разгар этого адского пекла вышла странная история, на которую меня, конечно, толкнула тоска… Но слишком уж в ней отпечатались лапы Тех Самых Сил…

 

Я отдыхал в придорожном трактире. Мужиков оттуда выдуло, вокруг меня сидели скелеты, постепенно остывая, а я пытался есть тощую курицу, скончавшуюся, как видно, от солнечного удара. Жандармы тоже отдыхали, поили лошадей, приводили себя в порядок — купались, счастливцы, в мелкой и грязной местной речке.

Иногда искупаться — такое искушение… Одна беда — я плавать не умею. Негде было научиться и некогда — так что ж срамиться? Так что, когда добрые люди говорили при мне о прелестях купания, я делал вид, что не для нас, королей и некромантов, такие низменные удовольствия. Скрывая за надменной миной тяжелый вздох.

Итак, я отдыхал, когда в трактире появился бригадир жандармов. Принес свежие новости.

— Вы, государь, уж простите, что осмеливаюсь беспокоить, — говорит, — да уж больно забавно. Тут в соседней деревне мужики словили ведьму. Ей-богу, настоящую, говорят, ведьму — и спалить ее хотят. Может, вам любопытно взглянуть?

— Костер — не самое большое удовольствие в такую погоду, — говорю. — Тем более когда на нем жгут человека. Будет сильный жар и мерзкий запах. И вот перебросится искра с костра на их избы — будет им посмертная месть ведьмы.

Жандарм ухмыльнулся.

— А что? Да ладно. Ребята пошли полюбопытствовать. Молодая бабенка, говорят. Может, и предрассудок, конечно. Но все равно интересно.

Видит Бог, мне ни капли не хотелось влезать в дурные дела мужичья и смотреть на эту горелую ведьму в свои недолгие свободные часы. Но мои люди меня готовы были из самых благих побуждений тянуть развлекаться на веревке.

У меня сложились неплохие отношения с охраной. И я счел необходимым принять их приглашение.

Так что пришлось оставить бедную курицу в покое, выпить тошнотворно теплого эля и дать знак скелетам, чтобы сопровождали меня. Да не так уж это много времени и заняло — соседняя деревня оказалась не более чем в десяти минутах быстрой скачки от трактира.

Девку, которая голосила на всю округу, привязали к стволу дерева с обрубленной кроной и обкладывали хворостом. За околицей — вероятно, из соображений безопасности деревни от пожара. Смешно, действительно. Она не имела ни капли Дара, эта дурища. Обычная деревенская девка, молодая и, возможно, миловидная, когда не заревана и не перепугана до смерти. А эти охотники за ведьмами разбежались в разные стороны, как только завидели мою свиту. Остался священник — и даже имел твердость не кинуться носом в пыль. Наверное, по слабости зрения не разглядел у моей гвардии черепов под забралами.

Еще забавнее.

Я спросил его с коня:

— С чего вы все взяли, что она ведьма?

Этот хам в балахоне Святого Ордена посмотрел на меня довольно-таки враждебно — вероятно, решил, что его сан защищает. Ну да!

— Она вызвала в деревне мор среди овец, — говорит. Довольно неохотно.

— Ужасно, — говорю. — А каким образом?

— Всем известно, — отвечает. Хмуро. — Если в день Святой Леноры какая-нибудь незамужняя девица будет ходить босой и простоволосой — Господь накажет падежом овец. А эта ходила — все видели.

— Ладно, — говорю. — Отвязывай ее.

Он поразился, как это я приказываю такую вещь священнику. И даже попытался что-то бурчать, но я сказал:

— Ведьма она фальшивая, зато я — твой настоящий король. И настоящий некромант.

Не уверен, что поп оценил первую часть этой реплики. Но он точно понял вторую. Отвязывал, ворча что-то сквозь зубы, — и я вытянул его мечом плашмя, чтобы не смел вякать на свого короля.

А девку, которая вцепилась в столб мертвой хваткой, когда ее хотел поднять в седло скелет, я велел отцепить и взять к себе живому гвардейцу. Оставь ее тут, думаю — так ведь все равно сожгут. Мало им смертей, уродам…

 

Ее звали Марианной.

Мужичка, сущая мужичка. Но выглядела довольно приятно. Сильная такая, плотная. Грудь красивая, ноги длинные — юбки деревенские девки носят короткие, еле колени прикрыты, и видно, что мускулы на ногах — как у юноши, а все равно смотрится иначе. Округло.

Лицо простое, совсем простое, круглое, черное от загара, нос округлый, курносый и глаза круглые. И эти крапинки на носу, как на перепелином яйце, — то, что плебс называет веснушками. Разве что — роскошные ресницы, хоть и белесые, и волосы чудные.

Ворох блестящей соломы. Коса толстенная. Самое лучшее во внешности — коса.

Возраст простушек я определять не умею. Лет восемнадцать ей, наверное, сравнялось. А может — меньше. А может, немного больше. Свеженькая.

Я не знал, что с ней буду делать. Все эти приступы милосердия вообще дорого обходятся. Хотел отдать жандармам — дура вцепилась в мои ноги и завопила. Хотел оставить трактирщику — тот нижайше сообщил, что ведьма ему без надобности, к тому же он женат.

Тогда я решил, что отвяжусь от нее в городе, куда направлялся. И пусть там пристроится — батрачкой, кухаркой, проституткой — что она там умеет. В городе ей будет легче прокормиться.

Мужичка могла, конечно, держаться в седле — такие растут как сорняки и могут все. Так что я купил ей лошадь и приказал присоединиться к моей свите. Девка, конечно, организовала бы мне еще одно пятно на репутации — если, предположим, на моей репутации вдруг нашлось бы свободное, незапятнанное место… Но я рассудил, что парень наружности Нарцисса в моей свите выглядел бы, пожалуй, еще более скандально.

Я думал, она боится моих скелетов, а уж меня вообще боится до судорог. И потому старался не особенно ее дергать. Кормил поодаль, на ночлег размещал отдельно. Правда, с некоторых пор мне начало казаться, что жандармов она боится больше, чем меня… Незамужняя девица, все такое…

Я тогда еще подумал, что, похоже, проститутка из нее не выйдет.

А на третью ночь Марианна пришла ко мне. Принесла ведро воды и полотенце. Не угодно ли?

— Государь-батюшка, — говорит, — я замечаю, вы притомились, и волосы вот запылились у вас… а слуг-то у вас нет, подмочь некому…

А мимо скелетов уже идет, как между колонн. Я подумал: хороши у нее нервы, убийце впору. Но Дар тлел в душе, как всегда, не разгораясь, — Марианна была ему безразлична, потому что для меня безопасна.

А холодная вода душной ночью — это действительно прекрасно. И когда Марианна облила меня водой, я почувствовал к ней настоящую благодарность. Мне еще не случалось общаться с женщиной, которая так угадывала бы желания — на подлете.

А Марианна вдруг сказала:

— Уж до чего ж мне вас жалко, государь, и изъяснить нельзя.

Этой фразой просто с ног меня сбила. Я сел. А она подала мне рубаху и продолжает:

— Труды-то вы какие на себя принимаете, государь-батюшка! Ишь, худой да бледный, а генералам-то вашим и дела нет. Цельный день — все по дорогам да с делами — ни одной вокруг вас такой души нет, чтоб заботиться стала. Бессовестные они, бессовестные и есть, вельможи-то ваши.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.029 сек.)Пожаловаться на материал