Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Автобиография. Я, Потемкин Анатолий, родился 7 июня 1964 года




Я, Потемкин Анатолий, родился 7 июня 1964 года. Я родился и живу в городе Москве. С 1972 по 1979 учился в школе. Я окончил только шесть классов. В этом же году поступил в училище. Там я получил профессию монтажника. С 1982 до настоящего времени работаю в строительном управлении. Сейчас уже имею 4 разряд. В 1986 году окончил вечерний техникум и в 88-ом был назначен бригадиром комплексной бригады. Учусь в политехническом институте и работаю.

Потемкин Анатолий

4 июня 1994 года.

9. Познакомьтесь с фрагментами главы «Канцелярит» из книги К.И. Чуковского «Живой как жизнь».

……………………………………………………………………………

Конечно, я понимаю, что при официальных отношениях людей нельзя же обойтись без официальных выражений и слов. По словам одного из современных филологов, ди­ректор учреждения поступил бы бестактно, если бы выве­сил официальный приказ, написанный в стиле непринуж­денной беседы:

«Наши женщины хорошо поработали, да и в общест­венной жизни себя неплохо показали. Надо их порадо­вать: скоро ведь 8 Марта наступит! Мы тут посоветова­лись и решили дать грамоты...»

Филолог убежден, что в данном случае этот стиль не имел бы никакого успеха: его сочли бы чудаковатым и диким.

По мнению филолога, тот же приказ следовало бы со­ставить в таких выражениях:

«В ознаменование Международного женского дня за выдающиеся достижения в труде и плодотворную общест­венную деятельность вручить грамоты товарищам...»

Возможно, что филолог и прав: должен же существо­вать официальный язык в государственных документах, в дипломатических нотах, в реляциях военного ведомства.

«Вряд ли было бы уместно, — пишет Т.Г. Винокур, — если, скажем, доверенность на получение зарплаты мы на­писали бы, игнорируя обычную, точную, удобную для бухгалтерской отчетности формулу: «Я, нижеподписав­шийся, доверяю получить причитающуюся мне зарплату за первую половину такого-то месяца такому-то»,

так:

«Пусть такому-то отдадут мою зарплату. Он как будто человек честный и, надеюсь, денег моих не растратит».

И, конечно, никто не требует, чтобы казенная бумага о дровах писалась вот таким «поэтическим» стилем:

«Архангельскому комбинату, расположенному на бре­гах полноводной красавицы Двины.

Просим отгрузить 1000 кубометров древесины, пахну­щей вековым сосновым бором».

В деловых официальных бумагах такие потуги на цве­тистую, нарядную речь были бы только смешны, тем более что и «полноводная красавица Двина» и «вековой сосно­вый бор» — такие же пошлые, стертые штампы, как и лю­бая формула чиновничьей речи.

Официальные люди, находящиеся в официальных отно­шениях друг с другом, должны пользоваться готовыми формами речи, установленными для них давней тради­цией.



Профессор А.А. Реформатский напоминает читателям, что в таких канцелярских жанрах, как доверенности, акты о приемке и списании, нотариальные акты, заявления в судебные органы, «не очень-то можно вольничать словом», а «извольте писать согласно принятой форме».

Когда судья всякий раз произносит одну и ту же фор­мулу: «Суд признал, что иск Иванова к Петрову подле­жит удовлетворению (или подлежит отклонению)», он не может не применять этих штампов, потому что (это при­знают и филологи) «такова традиция, черпающая свои силы в некоторых основных законах всякой социальной жизни, каждая сфера которой создает для себя особые и специфические средства выражения... Незаменимы на своем месте (но только на своем месте! — К.Ч.) все эти расхожие штампы вроде «прийти к соглашению», «прийти к убеждению», «во избежание», «налагать взы­скание» и проч. Все дело в том, чтобы эти штампы дейст­вительно стояли там, где нужно».

В самом деле, представьте себе, что ваша жена, беседуя с вами о домашних делах, заговорит вот таким языком.

«Я ускоренными темпами, — скажет она, — обеспечила Восстановление надлежащего порядка на жилой площади, а также в предназначенном для приготовления пищи под­собном помещении общего пользования (то есть на кухне — К.Ч.). В последующий период времени мною было организовано посещение торговой точки с целью приобре­тения необходимых продовольственных товаров».

После чего вы, конечно, отправитесь в загс, и там из глубочайшего сочувствия к вашему горю немедленно ра­сторгнут ваш брак.

Ибо одно дело – официальная речь, а другое – супру­жеский разговор с глазу на глаз. «Чувство соразмерности и сообразности» играет и здесь решающую роль: им опре­деляется стиль нашей речи.



«О том, что принято и не принято в языке, имеет пра­во судить стилистика,— говорит Лев Успенский.— Стили­стика — сложная и тонкая отрасль знания, стоящая на грани науки и искусства. Она (я говорю о стилистике раз­говорного языка) требует не только знаний, но и чутья. Зачастую ее рецепты, годящиеся для одного стиля речи, неприменимы для другого».

И Лев Успенский приводит очень рельефный пример:

«Когда двое мальчишек в школе говорят между собою, только педант найдет недопустимой реплику:

— Ты опять пару хватанул? Эх, ты! То пара, то кол... Срежешься на экзамене, и выставят из школы.

Но если вы увидите, — продолжает писатель, — письмо директора родителям, где говорится:

«Уважаемые товарищи! Поскольку ваш сын опять хва­танул пару, а в табеле у него то пара, то кол, он непре­менно срежется на экзамене, и я вынужден буду выста­вить его из школы», вы решите, что директор по меньшей мере странный человек.

Слова и там и тут одинаковые, все они значатся в на­ших словарях, содержание сказанного одно и то же. Все правильно, но в одном случае так говорить принято, а в другом — не принято. Стилистически неуместно».

Помню, как смеялся А.М. Горький, когда бывший се­натор, почтенный старик, уверявший его, что умеет пере­водить «с десяти языков», принес в издательство такой перевод романтической сказки:

«За неимением красной розы жизнь моя будет раз­бита».

Горький сказал ему, что канцелярский Оборот «за не­имением» неуместен в романтической сказке. Старик со­гласился и написал по-другому:

«Ввиду отсутствия красной розы жизнь моя будет раз­бита», чем доказал полную свою непригодность для пере­вода романтических сказок.

Этим стилем перевел он весь текст:

«Мне нужна красная роза, и я добуду себе таковую».

«А что касается моего сердца, то оно отдано принцу».

«За неимением», «ввиду отсутствия», «что касается» — все это было необходимо в тех казенных бумагах, которые всю жизнь подписывал почтенный сенатор, но в сказке Оскара Уайльда это кажется бездарною чушью.

……………………………………………………………………………

Наша беда, что среди нас появилось немало людей, буквально влюбленных в канце­лярский шаблон, щеголяющих — даже в самом простом разговоре! — бюрократическими формами речи.

В поезде молодая женщина, разговорившись со мною, расхваливала свой дом в подмосковном колхозе:

— Чуть выйдешь за калитку, сейчас же зеленый массив!

В нашем зеленом массиве так много грибов и ягод! И видно было, что она очень гордится собою: у нее та­кая «культурная» речь.

Та же гордость послышалась мне в голосе одного незнакомца, который подошел к моему другу, ловившему ры­бу в соседнем пруду, и спросил:

— Какие мероприятия предпринимаете вы для активизации клева?

Моему знакомому дворнику Ивану Игнатьевичу выра­жение «соседний двор» показалось чересчур просторечным, и он сказал о соседнем дворе:

— Да в ихнем же объекте...

И вот столь же «культурное» изречение некоей интел­лигентной гражданки:

— А дождю надо быть! Без дождя невозможно. В де­ревне климатические условия нужны.

Как бы ни были различны эти люди, их объединяет од­но; все они считают правилом хорошего тона возможно ча­ще вводить в свою речь (даже во время разговора друг с другом) слова и обороты канцелярских бумаг, циркуля­ров, реляций, протоколов, докладов, донесений и рапортов.

Дело дошло до того, что многие из них при всем жела­нии не могут выражаться иначе: так глубоко погрязли они в департаментском стиле.

……………………………………………………………………………

Иные случаи такого сочетания двух стилей не могут не вызвать улыбки. Эта улыбка, и притом очень добрая, чувствуется, например, в стихах Исаковского, когда он приводит хотя бы такое письмо одной юной колхозницы к человеку, в которого она влюблена:

Пишу тебе

Официально

И жду

Дальнейших директив.

Признаться, и я улыбнулся недавно, когда знакомая уборщица, кормившая голубей на балконе, вдруг заявила в сердцах:

— Энти голуби — чистые свиньи, надо их отседа анну­лировать!

Фраза чрезвычайно типичная. Аннулировать мирно уживается в ней с отседа и энти.

Но хотя в иных случаях сосуществование стилей и мо­жет показаться забавным, примириться с ним никак не­возможно, ибо в стихию нормальной человеческой речи и здесь врывается все та же канцелярия.

Официозная манера выражаться отозвалась даже на стиле объявлений и вывесок.

……………………………………………………………………………

Соберите эти отдельные случаи, и вы увидите, что все они в своей совокупности определяют собою очень резко выраженный процесс вытеснения простых оборотов и слов канцелярскими.

Особенно огорчительно то, что такая «канцеляризация» речи почему-то пришлась по душе обширному слою людей. Эти люди пребывают в уверенности, что палки — низкий слог, а палочные изделия — высокий. Им кажутся весьма привлекательными такие, например, анекдотически корявые формы, как:

«Обрыбление пруда карасями», «Обсеменение девушка­ми дикого поля», «Удобрение в лице навоза» и т. д., и т. д., и т. д.

Многие из них упиваются этим жаргоном, как великим достижением культуры.

Это очень верно подметил Павел Нилин. По его сло­вам, «человек, желающий высказаться «покультурнее», не решается порой назвать шапку шапкой, а пиджак пиджа­ком. И произносит вместо этого строгие слова; головной убор или верхняя одежда».

Вместо несподручно, неудобно эти люди говорят нерентабельно:

Здесь полочку прибить — будет нерентабельно.

«Головной убор», «зеленый массив», «нерентабельно», «в курсе деталей», «палочные изделия», «конфликтовать», «лимитировать», «гужевой транспорт» для этих людей па­радные и щегольские слова, а шапка, лес, телега — затра­пезные, будничные. Этого мало. Сплошь и рядом встре­чаются люди, считающие канцелярскую лексику принад­лежностью подлинно литературного, подлинно научного стиля.

Ученый, пишущий ясным, простым языком, кажется им плоховатым ученым. И писатель, гнушающийся официаль­ными трафаретами речи, представляется им плоховатым писателем.

……………………………………………………………………………

Некий агроном, автор ученой статьи, позволил себе ввести в ее текст такие простые слова, как мокрая земля и глубокий снег.

Вы не уважаете читателя! —накинулся на него воз­мущенный редактор. — В научной статье вы обязаны пи­сать — глубокий снежный покров и избыточно увлажнен­ная почва.

Статья или книга может быть в научном отношении ничтожна, но, если общепринятые, простые слова заменены в ней вот этакими бюрократически закругленными форму­лами, ей охотно отдадут предпочтение перед теми статьями и книгами, где снег называется снегом, дождь — дождем, а мокрая земля — мокрой землей.

Ростовский археолог, вместо того чтобы написать:

«В раскопанном мною кургане лежал покойник головой к востоку», — в погоне за мнимой научностью изложил эту мысль так:

«Погребение принадлежало (?) субъекту (!), ориентированному (!) черепом на восток»

……………………………………………………………………………

Я никогда не мог понять, почему у одних такой язык называется дубовым, у других — суконным: ведь этим они оскорбляют и дуб и сукно.

И «научность» и «литературность» мерещится многим именно в таком языке. Многие псевдоученые вменяют себе даже в заслугу этот претенциозно-напыщенный слог.

Нужно ли говорить, что все такие обороты порождены роковым заблуждением, основанным на уверенности не­вежд, будто научный язык есть непременно язык канце­лярский.

Отсюда стремление слабейших представителей цеха ученых выражать свои убогие мысли преднамеренно замут­ненным департаментским слогом.

Конечно, со стороны представляется диким, что сущест­вует эстетика, предпочитающая бесцветные, малокровные, стерилизованные, сухие слова прекрасным, образным, об­щенародным словам. Но невозможно отрицать, что эта эстетика до самого последнего времени была очень сильна и властительна.

У многих и сейчас как бы два языка: один для домаш­него обихода и другой для щегольства «образованностью».

Еще в 1945 году газета «Известия» не без грусти от­метила существование этих двух языков.

«Сказать «комбинат выпускает никуда не годную обувь» можно. Но избави бог так написать в решении. Под руководством канцелярского деятеля эта простая и яс­ная мысль превращается в нечто подобное следующему:

«С точки зрения носки обувь не соответствует установ­ленным кондициям и регламентированному стандарту, пре­поданному ОТК».

……………………………………………………………………………

Канцелярский жаргон просочился даже в интимную речь. На таком жаргоне — мы видели — пишутся даже любовные письма. И что печальнее в тысячу раз — он усиленно прививается детям чуть не с младенческих лет.

В газете «Известия» приводилось письмо, которое одна восьмилетняя школьница написала родному отцу:

«Дорогой папа! Поздравляю тебя с днем рождения, желаю новых достижений в труде, успехов в работе и личной жизни. Твоя дочь Оля».

Отец был огорчен и раздосадован:

–– Как будто телеграмму от месткома получил, честное слово!

……………………………………………………………………………

Всякая штампованная речь многословна. Ведь тот, кто пользуется истертыми штампами, говорит по инерции, спустя рукава, его внимание к каждому слову ослаблено, поэтому он так и сыплет словами-паразитами, словами-пустышками, превращающими его речь в болтовню.

……………………………………………………………………………

У нас часто поздравляют с достигнутыми успехами, исправляют имеющиеся ошибки, рассматривают полученные предложения, овладевают настоящим мастерством, обсуждают результаты проведенных выборов, горячо аплодируют приглашенным гостям и т.д., хотя никому не пришло бы в голову поздравить с успехами, которых не достигли, исправлять ошибки, которых нет, рассматривать неполученные предложения, овладевать ненастоящим мастерством, обсуждать результаты несостоявшихся выборов или аплодировать гостям, которых забыли пригасить.

Конечно, невозможно считать шаблоны человеческой речи всегда, во всех случаях жизни свидетельством ее Пустоты. Без них не может обойтись, как мы знаем, даже наиболее сильный, наиболее творческий ум. Привычные комбинации примелькавшихся оборотов и слов, стертые от многолетнего вращения в мозгу, чрезвычайно нужны в бы­товом обиходе для экономии наших умственных сил: не изобретать же каждую минуту новые небывалые формулы речевого общения с людьми!

Такие трафареты, как «здравствуйте», «прощайте» «добро пожаловать», «милости просим», «спит как уби­тый», и проч., мы всегда говорим по инерции, не вдумы­ваясь в их подлинный смысл, подобно тому как мы го­ворим «перочинный нож», невзирая на то, что уже более ста лет никто никаких перьев им не чинит.

Но есть такие житейские случаи, когда словесные трафареты немыслимы.

Хоронили одного старика, и меня поразило, что каж­дый из надгробных ораторов начинал свою унылую речь одной и той же заученной формулой:

— Смерть вырвала из наших рядов...

И мне подумалось, что тот древний оратор, который впервые произнес эту живописную фразу над каким-ни­будь древним покойником, был, несомненно, человек даро­витый, наделенный воображением поэта. Он ясно предста­вил себе хищницу смерть, которая налетела на тесно сплоченных людей и вырвала из их рядов свою добычу.

Но тот двадцатый и сотый оратор, который произносит эту фразу как привычный, ходячий шаблон, не вкладывает в нее ни малейшей эмоции, потому что живое чувство всег­да выражается живыми словами, хлынувшими прямо из сердца, а не попугайным повторением заученных формул.

«Нет, — подумал я, — они не любили покойного и ни­сколько не жалеют, что он умер».

 

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я.

 

Но вот попрощаться с умершим подвели его ближайше­го друга. Он буквально ослеп от слез. Видно было, что горе у него непритворное. Встав у самого края раскрытой могилы, он молча смотрел в нее, потрясенный отчаянием, и наконец, к великому моему изумлению, сказал:

— Смерть вырвала из наших рядов...

Вот до чего порабощает ослабевших людей мертвая си­ла шаблона. Даже самое искреннее, свежее, непритворное чувство выражают они стертыми, стандартными фразами.

К счастью, это случается редко, так как в огромном большинстве случаев каждый словесный шаблон — и здесь его главная суть — прикрывает собой равнодушие.

Шаблонами люди чаще всего говорят по инерции, со­вершенно не переживая тех чувств, о которых они гово­рят. Поэтому в старое время было так много шаблонов именно в бюрократической речи, созданной специально затем, чтобы прикрывать наплевательское отношение к судьбам людей и вещей.

Подлинная жизнь со всеми ее красками, тревогами, за­пахами, бурлившая вдали от канцелярий, в ней не отра­жалась никак. Уводя нашу мысль от реальностей жизни, затуманивая ее мутными фразами, этот жаргон был по са­мому своему существу аморален. Жульнический, бесчест­ный жаргон. Потому что вся его лексика, весь его синтак­сический строй представляли собою, так сказать, дымовую завесу, отлично приспособленную для сокрытия истины. Как и все, что связано с бюрократическим образом жизни, он был призван служить беззаконию. Вспомним хотя бы казенную бумагу, название которой воспроизводится Гер­ценом:

«Дело о потере неизвестно куда дома волостного прав­ления и об изгрызении плана оного мышами».

Конечно, и сама по себе отвратительна формула этого чиновничьего жаргона: эта «потеря неизвестно куда», это «изгрызение плана», но в тысячу раз отвратительнее то, что крылось за этим жаргоном. Ведь дело шло о чудовищ­ной краже: в городе среди бела дня, на глазах у всех жи­телей был похищен огромный дом и, чтобы упрятать следы преступления, чиновники уничтожили те чертежи, на кото­рых был изображен этот дом, и свалили свою вину на ни в чем не повинных мышей.

Такие воровские дела сплошь и рядом скрывались за дымовой завесой канцелярского жаргона.

–––––––

Какой удобной ширмой для злостных очковтирателей может служить штампованная казенная речь с ее застывшими словесными формулами, очень наглядно показано в великолепном гротеске Ильфа и Петрова;

«Задание, например, следующее:

— Подметайте улицы.

Вместо того чтобы сейчас же выполнить этот приказ, крепкий парень поднимает вокруг него бешеную суету. Он выбрасывает лозунг:

— Пора начать борьбу за подметание улиц. Борьба ведется, но улицы не подметаются. Следующий лозунг уводит дело еще дальше:

— Включимся в кампанию по организации борьбы за подметание улиц!

Время идет, крепкий парень не дремлет, и на неподме­тенных улицах вывешиваются новые заповеди:

— Все на выполнение плана по организации кампании борьбы за подметание!

И, наконец, на последнем этапе первоначальная задача совершенно уже исчезает, и остается одно только запаль­чивое, визгливое лопотанье:

— Позор срывщикам кампании за борьбу по выполне­нию плана организации кампании борьбы».

Даже великое слово «борьба» в устах этих бюрократи­ческих лодырей стало шаблоном, употребляемым специаль­но затем, чтобы уклониться от всякой борьбы!

Здесь перед нами вскрывается главная зловредность шаблона: он превращает в пустышку каждую, даже самую эмоциональную, самую пылкую фразу. Даже страстные Призывы к труду, сделавшись привычными штампами, служат, в сущности, безделью и косности.

……………………………………………………………………………

«Такие тирады, как «в обстановке неслыханного подъ­ема», «с огромным энтузиазмом» и другие, часто механи­чески и не к месту повторяемые, уже стираются в своем звучании, теряют свой глубокий первичный смысл, становят­ся недопустимо ходовыми: для них уже у стенографисток имеются заготовленные знаки — один на целую фразу...»

«Речевые штампы, — говорит современный ученый Д.Э. Розенталь, — выражаются, в частности, в том, что одни обиходные слова влекут за собой появление других, «парных» слов, «слов-спутников»: если «критика», то «рез­кая»; если «поддержка», то «горячая»; если «размах», то «широкий»; если «мероприятия», то «практические»; если «задачи», то «конкретные» и т.д. Писатель Г. Рыклин в фельетоне «Совещание имен существительных» остроумно высмеял это тяготение к «словам-спутникам». Он при­вел такие примеры: впечатление непременно неизгла­димое, пуля — меткая, борьба — упорная, волна — мощная, отрезок времени — сравнительно неболь­шой, речь — взволнованная, утро — прекрасное, факт — яркий, ряд — целый и т.д. В результате, как указывает автор, можно создать такой текст: «В одно прекрасное утро, на лужайке недалеко от окраины, которая за сравнительно небольшой отрезок времени до неузнавае­мости преобразилась, широко развернулись прения и це­лый ряд ораторов выступил со взволнованными речами, где были приведены яркие факты упорной борьбы имен существительных против шаблона. Получилась любопыт­ная картина, которая не могла не оставить неизгладимого впечатления. Будем надеяться, что эта мощная волна про­теста против однообразия прилагательных дойдет до лите­раторов, и они твердой поступью пойдут по пути улучше­ния своего языка».

«Подобные выражения, — указывает Д.Э. Розенталь, — не вызывают в сознании нужных ассоциаций, теряют вкла­дываемый в них оценочный оттенок значения, превращают­ся в «стертые пятаки». Ученый приводит следующее глубо­ко верное замечание А.Н. Толстого: «Язык готовых выра­жений, штампов, каким пользуются нетворческие писатели, тем плох, что в нем утрачено ощущение движения, жеста, образа. Фразы такого языка скользят по воображению, не затрагивая сложнейшей клавиатуры нашего мозга».

Действие этих шаблонов уже потому зловредно, что за ними нередко скрываются подспудные мысли и чувства, прямо противоположные тем, какие они демон­стрируют.

А есть слова — по ним глаза скользят.

Стручки пустые. В них горошин нету.

Евгений Винокуров

Этот департаментский, стандартный жаргон внедрился и в наши бытовые разговоры, и в переписку друзей, и в школьные учебники, и в критические статьи, и даже, как это ни странно, в диссертации, особенно по гуманитар­ным наукам.

Стиль этот расцвел в литературе начиная приблизи­тельно с двадцатых годов. Большую роль в насаждении и развитии этого стиля сыграли пресловутые тридцатые годы. Похоже, что в настоящее время «канцелярит» мало-помалу увядает, но все же нам еще долго придется выкор­чевывать его из наших газет и журналов, лекций, радио­передач и т.д.

Казалось бы, можно ли без радостного сердцебиения и душевного взлета говорить о таких великанах, просла­вивших нас перед всем человечеством, как Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов, Толстой, Достоевский, Чехов?

Оказывается, можно, и даже очень легко.

Стоит только прибегнуть к тому языку, какой рекомен­дует учащимся составитель книжки «Деловые бумаги»: «учитывая вышеизложенное», «имея в виду нижесле­дующее».

Даже о трагедии в стихах еще недавно писали вот та­кими словами: «Эта последняя в общем и целом не может не быть квалифицирована, как...»

И о новой поэме:

«Эта последняя заслуживает положительной оценки». (Словно писал оценщик ломбарда)

Как не вспомнить гневное замечание Ильфа:

«Биография Пушкина была написана языком малень­кого прораба, пишущего объяснение к смете на постройку кирпичной кладовой во дворе».

Словно специально затем, чтобы не было ни малейшей отдушины для каких-нибудь пылких эмоций, чуть ли не каждая строка обволакивалась нудными и вязкими фраза­ми: «нельзя не отметить», «нельзя не признать», «нельзя не указать», «поскольку при наличии вышеуказанной си­туации» и т.д.

«Обстановку, в которой протекало детство поэта, нельзя не признать весьма неблагоприятной».

«В этом плане следует признать эволюцию профиля села Кузьминского» (в поэме «Кому на Руси жить хорошо»).

Молодая аспирантка, неглупая девушка, захотела вы­разить в своей диссертации о Чехове ту вполне справедли­вую мысль, что, хотя в театрах такой-то эпохи было нема­ло хороших актеров, все же театры оставались плохими.

Мысль незатейливая, общедоступная, ясная. Это-то и испугало аспирантку. И чтобы придать своей фразе на­учную видимость, она облекла ее в такие казенные формы:

«Полоса застоя и упадка отнюдь не шла по линии отсутствия талантливых исполнителей».

Хотя «полоса» едва ли способна идти по какой бы то ни было «линии», а тем более «по линии отсутствия», аспирантка была удостоена ученой степени — может быть, именно за «линию отсутствия».

……………………………………………………………………………

Нужно быть безнадежно глухим к языку и не слышать того, что ты пишешь, чтобы создать, например, такую чудовищно косноязычную фразу:

«Вслед за этим пунктом следовал пункт следующего содержания, впоследствии изъятый».

Вообще патологическая глухота к своей речи доходит у этих литературных чинуш до того, что они даже не слы­шат самых звонких созвучий, вторгающихся в их канце­лярскую прозу.

Вот несколько типичных примеров, постоянно встре­чающихся в их учебниках и литературоведческих книгах:

«Не увидела света при жизни поэта...».

«Нигилизм порождает эгоцентризм и пессимизм…».

«По соображениям цензурной осторожности, а может быть, лишенный фактической возможности...»

……………………………………………………………………………

Вот, например, каким слогом пишут методисты, руко­водящие работой педагогов:

«Мы убедились, что знания (чего?) динамики (чего?) образа (кого?) Андрея Болконского (кого?) учащихся (чего?) экспериментального класса оказались...» и т.д.

Снова пять родительных падежей в самой дикой, про­тивоестественной связи!

Прочтите эту нескладицу вслух, и вы увидите, что, по­мимо всего, она вопиюще безграмотна, ибо слово учащих­ся поставлено косо и криво, не там и не в том падеже.

Между тем это пишет не ученик, а профессиональный словесник.

Ему все еще неведомо элементарное правило, запре­щающее такие длинные цепи родительных:

«Дом племянника жены кучера брата доктора».

С творительным канцелярского стиля дело обстоит еще хуже. Казалось бы, как не вспомнить насмешки над этим творительным, которые так часто встречаются у старых писателей.

У Писемского:

«Влетение и разбитие стекол вороною...»

У Герцена:

«Изгрызение плана оного мышами...»

У Чехова:

«Объявить вдове Вониной, что в неприлеплении ею шестидесятикопеечной марки...» и т. д.

Конечно, творительный здесь уродлив не сам по себе, а только в связи с канцелярскими отглагольными образо­ваниями типа влетение, прилепление и т.д.

……………………………………………………………………………

Многие из этих примеров показывают, как сильно акти­визировались формы с суффиксами ение и ание: обнару­жение, влетение, смотрение, мешание, играние (роли) и проч.

Количество отглагольных имен существительных уже само по себе служит верным свидетельством канцеляризации речи, особенно в тех случаях, когда эта форма влечет за собой неуклюжую пару творительных.

Впрочем, дело не только в формах «ение», «ание», но и в самих творительных падежах, нагромождение которых приводит иногда к самым забавным двусмыслицам. Когда, например, С.Ю. Витте в своих ценных воспоминаниях пишет:

«Владимир Александрович был сделан своим отцом сенатором», требуется большое напряжение ума, чтобы понять, что отец этого персонажа отнюдь не се­натор.

В умной книге, посвященной детскому языку (языку!), то и дело встречаются такие конструкции:

«Овладение ребенком родным языком».

«Симптом овладения ребенком языковой действитель­ностью».

Не всякий управдом рискнет написать приказ: «О не­допущении жильцами загрязнения лестницы кошками».

А литераторы без зазрения совести пишут:

«Освещение Блоком темы фараона», «показ Пушки­ным», «изображение Толстым».

И даже:

«Овладение школьниками прочными навыками (!!!)».

……………………………………………………………………………

Ведь даже пятиклассники знают, что скопление творительных неизбежно приводит к таким бестолковым формам:

— Картина написана маслом художником.

Герой награжден орденом правительством.

Он назначен министром директором.

Но это нисколько не смущает убогого автора. Он храбро озаглавил свою статейку: «За дальнейший подъем грамотности учащихся» и там, нисколько не заботясь о собственной грамотности, буквально захлебывается милыми ему административными формами речи:

«надо отметить», «необходимо признать», «приходится снова указывать», «приходится отметить», «особенно надо остановиться», «следует особо остановиться», «необходимо указать», «необходимо добавить», «необходимо прежде все­го отметить», «следует иметь в виду» и т. д.

И все это зря, без надобности, ибо каждый, кто берет в руки перо, как бы заключает молчаливое соглашение с читателями, что в своих писаниях он будет «отмечать» только то, что считает необходимым «отметить». Иначе и Пушкину пришлось бы писать:

Надо отметить, что в синем небе звезды блещут,

Необходимо сказать, что в синем море волны хлещут,

Следует особо остановиться на том, что туча по небу идет,

Приходится указать, что бочка по морю плывет.

Охотно допускаю, что в официальных речах такие обо­роты бывают уместны, да и то далеко не всегда. Но ка­ким нужно быть рабом канцелярской эстетики, чтобы услаждать себя ими в крохотной статейке, повторяя чуть ли не в каждом абзаце, на пространстве трех с половиной страничек: «необходимо остановиться», «необходимо при­знать». Человек поучает других хорошему литературному стилю и не видит, что его собственный стиль анекдотиче­ски плох. Чего стоит одно это «остановиться на», повто­ряемое, как узор на обоях. Теперь этот узор в большом ходу.

«Остановлюсь на вопросе», «остановлюсь на успевае­мости», «остановлюсь на недостатках», «остановлюсь на прогулах», и на чем только не приходится останавливать­ся кое-кому из тех, кто не дорожит русским словом!» — замечает Б.Н. Головин.

Так же канцеляризировалось слово вопрос. «Тут, — говорит тот же автор, — «осветить вопрос», и «увязать во­прос», и «обосновать вопрос», и «поставить вопрос», и «продвинуть вопрос», и «продумать вопрос», и «поднять вопрос» (да еще «на должный уровень» и «на должную высоту»!)... Все понимают, что само по себе слово «воп­рос», продолжает ученый, — не такое уж плохое. Больше того: это слово нужное, и оно хорошо служило и служит нашей публицистике и нашей деловой речи. Но когда в обычном разговоре, в беседе, в живом выступлении вме­сто простого и понятного слова «рассказал» люди слышат «осветил вопрос», а вместо «предложил обменяться опы­том» — «поставил вопрос об обмене опытом», им становит­ся немножко грустно».

Головин говорит об ораторской речи, но кто же не знает, что все эти формы проникли и в радиопередачи, и в учебники русской словесности, и даже в статьи об искусстве.

Так же дороги подобным приверженцам канцелярского слова словосочетания: «с позиций», «в деле», «в части», «в силу», «при наличии», «дается», «имеется» и т.д.

«Упадочнические настроения имеются у многих бур­жуазных поэтов».

«Мужик в этой-поэме Некрасова дастся человеком по­жилым».

«В деле изучения поэзии Блока...»

«В силу слабости его мировоззрения».

«Сила слабости»! Право, это стоит: «линии отсут­ствия».

В такой же шаблон превратилась и другая литератур­ная формула:

«сложный и противоречивый путь».

Если биографу какого-нибудь большого писателя поче­му-либо нравятся его позднейшие вещи и не нравятся ран­ние, биограф непременно напишет, что этот писатель «про­делал сложный и противоречивый путь». Идет ли речь о Роберте Фросте, или о Томасе Манне, или об Уолте Уитмене, или об Александре Блоке, или об Илье Эренбурге, или о Валерии Брюсове, или об Иване Шмелеве, или о Викторе Шкловском, можно предсказать, не боясь оши­биться, что на первой же странице вы непременно найдете эту убогую формулу, словно фиолетовый штамп, постав­ленный милицией в паспорте:

«сложный и противоречивый путь».

На днях я увидел на столе у приятеля роман Н. С. Лескова «Соборяне». В конце книги была небольшая статья. Не раскрывая ее, я сказал:

— Готов держать какое угодно пари, что здесь с пер­вых же слов будет напечатана формула: «сложный и про­тиворечивый».

Так и случилось. Но действительность превзошла мои предсказания: на трех первых страницах статьи форму­ла эта встречается трижды:

«сложный и противоречивый путь»,

«сложное и противоречивое отношение»,

«сложное и противоречивое отношение».

Или вчитайтесь внимательнее в такие фантастические строки:

«Журнал предполагает расширить свою тематику за счет более полного освещения вопросов советского государ­ственного строительства» — такое объявление напечатал в 1960 году один сугубо серьезный ученый журнал.

Для всякого, кто понимает по-русски, это значит, что журнал вознамерился наотрез отказаться от полного осве­щения одного из наиболее насущных вопросов нашей об­щественной жизни. Ведь если первое дается за счет чего-то второго, это значит, что второе либо сокращено, либо вовсе отсутствует. Между тем ученый журнал и не думал хвалиться перед своими подписчиками, что он сузит, со­кратит или даже вовсе выбросит одну из самых животре­пещущих тем современности! Он, очевидно, хотел выра­зить прямо противоположную мысль. Но его подвело при­страстие к канцелярскому слогу.

Студентка берет газету и читает в ней такие слова:

«При возникновении исчезновения силы земного при­тяжения наступает состояние невесомости».

Она идет в больницу справиться о здоровье матери, и врач утешает ее такими словами:

«Завтра при наличии отсутствия сыпи мы переведем ее из изолятора в общую».

В это же время студентка получает из отборочной комиссии университета такую бумагу:

«Неполучение от вас требуемых документов повлечет за собой нерассмотрение вашего заявления». ...

«Нерассмотрение заявления», «наличие отсутствия», «возникновение исчезновения», «в силу слабости», «за счет» и проч.

……………………………………………………………………………

И мне в тысячный раз вспомнилось гневное восклица­ние Чехова:

«Какая гадость чиновничий язык. «Исходя из положе­ния», «с одной стороны...», «с другой же стороны», и все это без всякой надобности. «Тем не менее» и «по мере то­го» чиновники сочинили. Я читаю и отплевываюсь... Неяс­но, холодно и неизящно: пишет, сукин сын, точно холод­ный в гробу лежит».

Негодование Чехова вызвано исключительно казенны­ми бумагами, но кто может объяснить, почему авторы, ко­торые пишут о литературных явлениях старого и нового времени, обнаруживают такое пристрастие к этому «неяс­ному, холодному и неизящному» стилю, связывающему их по рукам и ногам? Ведь только эмоциональной, увлека­тельной, взволнованной речью могли бы они передать — особенно школьникам — то светлое чувство любви и при­знательности, какое они питали всю жизнь к благодатной поэзии Пушкина. Потому что дети до конца своих дней возненавидят творения Пушкина и его самого, если вы вздумаете беседовать с ними на таком языке, каким пишут­ся казенные бумаги.

«Показ Пушкиным поимки рыбаком золотой рыбки, обещавшей при условии (!) ее отпуска в море значитель­ный (!) откуп, не использованный вначале стариком, име­ет важное значение (!) ... Повторная встреча (!) с рыбкой, посвященная вопросу (!) о новом корыте...»

Эта убийственно злая пародия талантливого юмориста 'Зин. Паперного хороша уже тем, что она почти не пародия: именно таким языком протоколов и прочих официальных бумаг еще недавно принято было у нас говорить в учебниках, брошюрах, статьях, диссертациях о величай­ших гениях русской земли.

Тяжелую грусть пришлось мне пережить на днях, ког­да пламенное сочувствие моей борьбе с канцелярскими формами речи выразил мне один краснодарский читатель в очень любезном письме, от которого, к моему изумлению, так и разит канцелярщиной.

«Товарищу Корнею Чуковскому, — начинается это письмо. — Ваша статья в газете (!) «Известия» (!) за 26-е ноября (!) 1960 года (!) под заголовком (!) «Сыпь» о родном нашем языке (!) (словно мне, автору «Сыпи», неизвестно, где она напечатана и какова ее тема. — К.Ч.) является более чем своевременной, и ее нужно всячески приветствовать, так же как и другие статьи по этому вопросу. Судя по заголовку статьи, этот недостаток является болезнью и ее надо упорно и настойчиво лечить. Говоря об этой болезни, нельзя не посето­вать на безразличное отношение как со стороны прессы, так и ряда органов и организаций...», и т.д.

Я читал это письмо и чуть не плакал. Было от чего прийти в отчаяние! Ведь я надеялся, что при помощи газетной статьи мне удастся хоть отчасти обуздать при­верженцев канцелярского слога. Но оказывается, даже те, кто солидарен со мною, выражают свою солидарность при помощи тех самых шаблонов, с которыми я пытался бо­роться: «нужно всячески приветствовать», «нельзя не по­сетовать», «упорно и настойчиво», «как со стороны», «так и ряда органов и организаций» и проч.

Но недолго был я безутешен: через несколько дней ко мне из Ташкента пришло письмо другого читателя, где он, метко характеризуя канцелярит как тяжелый недуг, дает клятву в кратчайший же срок избавиться от этой напасти:

«Диагноз поставлен убийственно точно: канцелярит, — пишет он. — Это слово ударило меня по глазам. Я обнару­жил, что болен канцеляритом. Канцелярит пригибал меня, толкал на лицемерие, лень, вызывал у меня в душе глупую и подлую, хитренькую улыбку: вот как я обманываю, вы­давая пустоцвет за нечто живое... Неискренность, лень, трусость, бессилие сразу же (хотел написать: «незамедли­тельно») влекут за собой омертвение речи. Но очень обидно, когда та же самая канцелярская речь служит фор­мой для чувств глубоких и сильных. Человек говорит от ду­ши, а вокруг него рассыпается холодная словесная пыль».

Конечно, одного покаяния мало, так как дело не только в стилистике. Изгоните бюрократизм из человеческих от­ношений, из быта, и тогда он уйдет сам собою из писем, учебников, диссертаций, литературоведческих книг.

Не пора ли ему точно так же выветриться из школьной словесности?

10. Напишите заявления, используя необходимую форму и языковые клише:

s с просьбой разрешить вам академический отпуск;

s с просьбой принять (уволить) вас на (с) работу(ы);

s с просьбой предоставить вам внеочередной отпуск.

Напишите объяснительную записку.

Напишите доверенность на получение вашей стипендии.

Напишите апелляцию по поводу экзаменационной оценки во время вступительных экзаменов.

Напишите резюме.

Составьте (на выбор) деловой документ: служебная записка, приказ, распоряжение, гарантийное письмо, письмо-просьба (запрос), письмо-приглашение, письмо-требование, письмо-ответ (отказ от предложения).

11. Разбейтесь попарно, подготовьте и инсценируйте деловую беседу, деловые переговоры, деловой телефонный разговор. Возможные темы: устройство на работу, издание вашей книги, открытие частного предприятия, поставка товара, обсуждение нового проекта и т.д. При выполнении задания можно предложить свой вариант темы.

 

Список литературы

1. Акишина, А.А. Этикет русского письма / А.А. Акишина, Н.И. Формановская. – М., 1981.

2. Андреев, В.И. Деловая риторика / В.И. Андреев. – Казань, 1993.

3. Введенская, Л.А. Русский язык и культура речи / Л.А. Введенская, Л.Г. Павлова, Е.Ю. Кашаева. – Ростов-на-Дону, 2000 и последующ. изд.

4. Кирсанова, М.В. Курс делопроизводства. Документальное обеспечение управления: Учебное пособие / М.В. Кирсанова, Ю.М. Аксенов. – М., Новосибирск, 1998.

5. Колтунова, М.В. Деловое письмо: Что нужно знать / М.В.Колтунова. – М., 1993.

6. Культура русской речи. Учебник для вузов / Под ред. Л.К. Граудиной, Е.Н. Ширяева. – М., 1999 и последующие изд.

7. Культура устной и письменной речи делового человека. Справочник. – С., 1997.

8. Мучник, Б.С. Культура письменной речи / Б.С. Мучник. – М., 1996.

9. Найн, А.Я. Культура делового общения / А.Я. Найн. – Челябинск, 1997.

10. Рахманин, Л.В. Стилистика деловой речи и редактирование служебных документов / Л.В. Рахманин. – М., 1988.

11. Романов, А.А. Грамматика деловой беседы / А.А. Романов. – Тверь, 1995.

12. Русский язык для делового общения. – Челябинск, 1996.

13. Смелкова, З.С. Деловой человек: Культура речевого общения / З.С. Смелкова. – М., 1989.

14. Соловьев, Э.Я. Современный этикет и деловой протокол / Э.Я. Соловьв. – М., 1998.

15. Холопова, Т.И. Протокол и этикет для деловых людей / Т.И. Холопова, М.М. Лебедева. – М., 1995.

 

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.069 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал