Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Шандор, о которой рассказывал Краффт–Эбинг, обожала хорошо одетых женщин, но сама «одеваться» не любила.




В психиатрических лечебницах встречаются особенно яркие экземпляры такого вот волшебного присвоения окружающего мира. Когда женщина не контролирует своего увлечения украшениями, драгоценностями, разного рода символическими нарядами, забывая повнимательнее рассмотреть себя в зеркале, она рискует выглядеть слишком экстравагантно, а то и причудливо или странно. Для совсем маленькой девочки ее туалет — это карнавальный костюм, превращающий ее в фею, в королеву, в цветок; она считает, что тотчас становится красавицей, нацепив на себя нитки бус, навязав бантики; все эти пестрые, яркие украшения полны для нее волшебной красоты, и она идентифицирует себя с ними; привлеченная цветом какой–нибудь ткани, наивная девушка не замечает, что он не идет к бледному цвету ее лица; особенно щедро плохим вкусом наделены взрослые представители творческих и интеллектуальных профессий. Занятые умственным трудом, они как бы находятся в плену у окружающего их мира, не отдавая себе отчета о собственной внешности; их покоряют старинные ткани и украшения, они в восторге от того, что в их туалете есть что–то, что напоминает о Китае или о средневековье, и в зеркало они бросают либо мимолетный, либо самодовольный взгляд. Порою удивляешься нелепости, странности туалета на женщине очень пожилого возраста: диадемы, кружева, вызывающей расцветки и несуразного фасона платья, причудливые украшения — все это невыгодно подчеркивает увядшие черты. Чаще всего это случается с женщиной, когда она перестает интересоваться противоположным полом и туалет, костюм снова, как в детстве, становится для нее чем–то вроде игры. Напротив, элегантная женщина, которая следит за собой в любом возрасте, свободно может получить от своего костюма чувственное или эстетическое удовольствие, нужно всего лишь, чтобы ее одежда гармонично сочеталась с ее внешними данными; цвет платья может выгодно оттенить цвет лица, фасон подчеркнет красивые линии фигуры либо скроет дефекты. Ей нравятся не предметы ее туалета, а она сама, изящно одетая.

Одежда женщины — это не просто наряды; я повторюсь, если скажу, что у нее есть социальная функция — она указывает на социальное положение женщины. Лишь проститутка, функция которой сводится исключительно к тому, чтобы служить эротическим объектом, должна выражать себя только в этом единственном качестве; когда–то ее признаками были пышно взбитые волосы, выкрашенные в шафранный цвет, и платье из ткани с яркими Цветами, сегодня — это высокий каблук, платье из блестящей ткани в обтяжку, чрезмерный, бросающийся в глаза макияж, резкий, привлекающий внимание запах духов — все это приметы профессии. Любая другая женщина подвергнется порицанию за то, что оделась «как шлюха». Находясь в полной зависимости от своей социальной среды, она должна скрывать свои эротические достоинства или очень сдержанно обнаруживать их. Однако благопристойность состоит не только в том, чтобы одежда возвещала о строгой целомудренности хозяйки. Когда женщина слишком откровенно возбуждает мужской интерес, говорят, что у нее дурные манеры; та же, которая как бы отталкивает от себя мужчин, слывет подозрительной: ей приписывают либо стремление к мужеподобию, лесбиянство, либо желание выделиться, и тогда ее считают эксцентричной. Когда же, отказываясь от роли объекта, она бросает вызов обществу, ее называют анархисткой. Если женщина стремится быть неприметной, она должна оберегать свою женственность. Только нравы, традиции, обычаи устанавливают компромисс между желанием выделиться и целомудрием; «порядочная женщина» должна прикрывать то шею, то щиколотку; девушкам разрешается подчеркивать свои прелести, дабы привлечь внимание претендентов на их руку, замужней же женщине запрещено всякое украшательство — таков обычай в большинстве крестьянских семей. В других случаях девушек обязывают носить воздушные, свободные одежды неброских тонов, скромного покроя, а женщинам постарше разрешаются облегающие платья из яркой, тяжелой ткани, дабы подчеркнуть все прелести фигуры, Скажем, на шестнадцатилетней девочке черное выглядит слишком вызывающе, поэтому в этом возрасте его, как правило!, не носят. Правила есть правила, и им, само собой разумеется, следует повиноваться; но в любом случае, даже в самой аскетической среде, женщина сумеет подчеркнуть, что она женщина; жена пастора и та немного завивает волосы, слегка подкрашивается, сдержанно, но все–таки следует моде — одним словом, заботится о своей внешности, чем показывает, что она так или иначе принимает роль самки. Интеграция эротики в социальную жизнь особенно очевидна в феномене «вечернего платья». Чтобы подчеркнуть значительность празднества, нужно быть роскошной и расточительной, все это вкладывается в вечерний костюм, он должен быть дорогим и совершенно непрактичным; к тому же неудобным, насколько это только возможно; юбка длинная и такая широкая или такая узкая, что сдерживает шаг; драгоценности, платья с воланами, расшитые блестками, украшенные цветами, перьями, парики совершенно меняют женщину, превращая ее в живую куклу. И эта живая кукла выставляет себя напоказ: вот как бесплатно распускаются цветы, так и женщина обнажает свои плечи, спину, грудь. На этих празднествах мужчина никак не должен проявлять своего вожделения, ему оставляется только право на выразительные взгляды, на объятия во время танца; и вместе с тем он может радоваться, что он король в этом королевстве, населенном такими





В одном из фильмов, впрочем довольно глупом, действие происходит в прошлом веке; героиня Бетт Дэвис, появившись на балу в красном платье, стала причиной скандала, ибо до свадьбы рекомендовался белый цвет. Ее поведение было истолковано как бунт против установленного порядка.

нежными сокровищами. Эти сокровища один мужчина как бы преподносит другому, и весь праздник принимает облик священнодействия с приношением даров; каждый мужчина дарит всем присутствующим возможность полюбоваться тем телом, которое составляет его собственность. В вечернем платье женщина предстает в облике той, которая готова подарить удовольствие всем мужчинам, оставаясь гордостью своего владельца.

Эта социальная значимость туалета позволяет женщине выразить в манере одеваться свое отношение к обществу, в котором она живет; послушная установленному обществом порядку, она принимает облик скромного, благовоспитанного человека; возможны и другие варианты: она может представить себя хрупкой, беззащитной, по–детски слабой, таинственной, наивной, строгой, веселой, степенной, слегка дерзкой, незаметной — словом, как ей захочется, у нее есть выбор, или, напротив, женщина станет утверждать себя, бросая вызов условности. Показательно, что в большинстве романов «свободная от предрассудков» женщина непременно выделяется смелостью своего туалета, который подчеркивает в ней качества сексуального объекта и, следовательно, ее зависимость. Например, в романе Эдит Уортон «Этот невинный возраст» молодая особа, разведенная, с авантюрным прошлым, решительного нрава, впервые предстает перед читателем в платье с чрезмерным вырезом; между тем спровоцированный ею страшный скандал свидетельствует о ее презрении ко всякого рода конформизму. Таким образом, совсем юная девушка будет развлекаться, одеваясь под даму, взрослая женщина — под девочку, куртизанка — под светскую даму, а светская дама — под роковую женщину. Даже если каждая из них одевается по своим возможностям, во всех случаях речь идет об игре. Лукавство, искусное умение, изобретательность, как и вообще искусство, порождаются воображением. Не только эластичный пояс для чулок, бюстгальтер, перекрашивание волос, макияж меняют фигуру и лицо женщины; даже самая скромная женщина, когда она элегантно одета, уже становится другой; она словно картина, статуя, актриса на сцене, это ее аналог, кто–то сходный с ней, некий субъект, созданный ею персонаж, но не она сама. Вот такое соединение с вымышленным объектом, чем–то, с ее точки зрения, очень достойным и совершенным, как герой романа, как живописный портрет или скульптурный бюст, доставляет ей удовольствие, поднимает в собственных глазах; она стремится раствориться в этом воображаемом образе, показаться в этом новом, ошеломляющем облике и почувствовать себя защищенной.

Именно такой предстает перед нами в своем дневнике Мария Башкирцева, которая неустанно множит свои образы от страницы к странице. Она не забывает описать нам ни один из своих нарядов, и в каждом новом туалете чувствует себя по–новому, иной, новой, и очень себе нравится в обновленном, еще незнакомом, новом, другом облике.

Я взяла большую мамину шаль, в центре сделала дырку для головы и сшила ее по бокам. Эта спадающая классическими складками шаль придает моему облику что–то восточное, библейское, необычное.

Я иду к Лаферрьерам, и Каролина за три часа делает мне платье, в котором я словно окутана облаком. Это кусок английского крепа, который она прямо на мне укладывает складками так, что я выгляжу худенькой, элегантной, высокой.

Когда я надеваю шерстяное платье теплого тона с мягкими складками, я становлюсь похожей на одно из творений Лефевра, который так хорошо умел изобразить эти гибкие, молодые станы, сокрытые под целомудренной одеждой.

Как припев повторяется изо дня в день: «Как я была очаровательна в черном… В сером я была очаровательна… Я была в белом, и была очаровательна».

Г–жа де Ноайль, тоже придававшая большое значение нарядам, с грустью вспоминает в своих мемуарах о том, какая это драма плохо сшитое платье.

Я любила яркие цвета, смелые, контрастные сочетания, для меня платье было целой картиной, началом новой жизни, обещанием новых похождений. Когда я надеваю платье, сшитое не рукою уверенного мастера, я непременно страдаю от всех обнаруженных мною недостатков.

Для большинства женщин туалет играет столь значительную роль только оттого, что он воплощает для них одновременно иллюзию и мира, и их собственного «я». В романе немецкого автора И. Кёна «Девушка из искусственного шелка» речь идет о страсти, питаемой бедной, молоденькой девушкой к беличьей шубке; она чувственно ощущает ее ласковое тепло, нежность ее меха; под этой драгоценной шкуркой она видит себя совершенно другой и очень нравится себе; наконец–то она обладает той красотой, которая принадлежит миру и до которой она еще никогда не дотрагивалась, и лучезарная судьба в ее руках, судьба, которая раньше ей не принадлежала, И вот я увидела шубку, висящую на вешалке, мех ее был такой мягкий, такой нежный, такой ласковый, такого дивно серого цвета, такой застенчивый: мне сразу захотелось обнять ее, так она мне понравилась, я полюбила ее. Она была похожа на утешение и на праздник всех святых, она обещала полную защищенность, как небо. Это была шубка из настоящей белки. Не произнеся ни звука, я сняла свой плащ и надела белку. Этот мех мне очень шел, он как бриллиант оттенял мою кожу, и моя кожа полюбила эту шубку, а с тем, что полюбишь, нельзя расставаться, раз уж оно у тебя в руках. А внутри подкладка из марокканского крепа, натуральный шелк, и по ней ручная вышивка. Шубка укутала меня, обняла, и я в этой шубке, мой вид в ней для сердца Юбера были красноречивее моих слов… В этой меховой шубке я была такой элегантной. Это походило на встречу с редким мужчиной, любовь которого превращала тебя в драгоценность. Это манто хочет меня, и я хочу его: мы обладаем Друг другом.

Поскольку женщина есть объект, ее манера одеваться и украшать себя меняет ее собственную значимость, Нельзя считать несерьезным, пустым внимание женщины к шелковым чулкам, перчаткам, шляпке: держать марку настоятельно необходимо. В Америке, например, основная часть бюджета работницы расходуется на косметику, украшения, заботу о внешности и одежду; во Франции эта часть бюджета менее весома; но все равно, уважение к женщине тем выше, чем «лучше она представлена»; чем настоятельнее ее потребность в устройстве на работу, тем полезнее для нее выглядеть со вкусом и богато одетой; элегантность — это оружие, это вывеска, это требование уважения к себе, это рекомендательное письмо.

Но элегантность — это и кабала; ее знаки требуют высокой оплаты; они так дорого стоят, что порой какому–нибудь инспектору случается застигнуть в большом универмаге иную светскую даму или актрису за кражей духов, шелковых чулок, белья. Именно ради того, чтобы хорошо, модно одеваться, многие женщины занимаются проституцией или пользуются «помощью со стороны»; туалет диктует их потребность в деньгах. Чтобы хорошо одеваться, об этом нужно заботиться, это требует внимания и времени; однако такого рода задача может служить источником приятных эмоций, радости, и здесь также таятся «открытие сокрытых сокровищ», умение выигрышно поторговаться, хитрости, уловки, удачные комбинации, выдумка; ловкая, умелая женщина может сотворить чудо, стать настоящим творцом себя. Дни распродаж — в особенности распродаж по резко сниженным ценам — полны безумных приключений, Новое платье уже само по себе праздник для женщины. А макияж, прическа — это своеобразное произведение искусства. В наше время в большей степени, чем когда–то1, женщина с радостью отдается работе над своим телом, фигурой, этому служат спорт, гимнастика, бани, массажи, режимы питания и отдыха; женщина сама может решать, какой вес ей необходим, и добиваться этого, следить за своей фигурой и не давать ей расплываться, с вниманием относиться к своему цвету лица, заботиться о своей коже; современные нормы красоты, эстетика сегодняшнего дня позволяют ей разнообразить свою внешность, обогащая свою красоту приобретением активных достоинств; она имеет право на тренированные, крепкие мускулы, она категорически

Согласно последнему анкетированию, во Франции в наши дни почти пустуют женские гимнастические залы; особенное увлечение физической культурой среди женщин приходится на 1920—1940–е гг. Причина кроется в том, что в настоящее время француженки испытывают немало трудностей, связанных с ведением хозяйства.

против лишнего веса и жировых отложений; а в физической культуре, в спорте она утверждает себя как субъект; в спорте она как бы освобождается, она свободна, во внимание принимаются только ее физические данные, то есть нечто неглавное, второстепенное, случайное; но эта свобода легко оборачивается зависимостью. Звезда Голливуда торжествует над природой, однако в руках продюсера она пассивный объект. Жизнь женщины — это постоянная борьба, а когда она добивается победы, ей есть отчего быть собой довольной, однако женское кокетство обязывает, и стремление не потерять форму требует — как, впрочем, и домашнее хозяйство, ему необходимо внимание — постоянной борьбы со временем, ухода за собой; ибо тело женщины — это тоже объект, и его подтачивают годы. Колетт Одри описала этот вечный бой, в точности напоминающий ей ту борьбу, которую у нее в доме прислуга вела с пылью ^.

Она вдруг увидела, что ее тело утратило упругость, монолитность, свойственные ему в молодости; руки потолстели, мышцы ослабли, линия бедер изменилась от лишнего жира, кожа стала отвисать. Ее это очень обеспокоило. Она тут же пересмотрела весь свой распорядок: отныне день будет начинаться с получасовой гимнастики, а вечером перед сном четверть часа массажа. Она принялась изучать учебники по медицине, журналы мод, следить за размером талии. Началось приготовление фруктовых соков, прием слабительных средств по определенным дням, а посуда теперь мылась только в резиновых перчатках. Ее две заботы свелись к одной: во что бы то ни стало омолодить свое тело, довести до блеска свое жилище; и то и другое должно быть доведено до кондиции, так чтобы однажды можно было выставить напок: з и себя и дом и сказать — мгновение, остановись… и мир замрет, повиснув где–то вне пределов старости и беспорядка… Она стала посещать занятия по плаванию в бассейне, чтобы улучшить свои навыки, а дамские журналы, содержащие разные рецепты и в каждом номере новые рекомендации по обретению и сохранению красоты, держали ее в постоянном напряжении. Женжер Рожерс, например, поверяет: «Каждое утро я сто раз расчесываю волосы щеткой, на это уходит ровно две с половиной минуты, и у меня шелковистые волосы…» А как, к примеру, сделать ваши щиколотки тоньше: ежедневно становитесь тридцать раз подряд на носочки, не касаясь пятками пола, на это требуется всего одна минута; что такое одна минута в течение дня? В другом номере советуют масляную ванночку для ногтей и маску из лимона для рук, а для лица клубничную маску.

Рутинная традиция надевает еще одно ярмо на женщину — невозможно заботиться о красоте, не заботясь о своем гардеробе. Иных женщин возраст так пугает, что любое изменение в них вызывает страх перед самой жизнью, особенно это касается женщин, не удовлетворенных судьбой или не очень живого темперамента, быстро поддающихся мрачному настроению: они прикладывают все усилия, чтобы сохраниться, законсервироваться, как если бы речь шла о мебели или варенье; такое упорство, достойное лучшего применения, отравляет их собственную жизнь, ставит во враждебную позицию к ближним: вкусная пища вредит фигуре, вино плохо отражается на цвете лица, от смеха появляются морщины, солнце портит кожу, от отдыха становишься грузной, работа изматывает, от любви появляются синяки под глазами, от поцелуев уж очень пламенеют щеки, от мужской ласки и объятий грудь теряет форму, а кожа увядает, материнство уродует лицо и фигуру; известно, как нередко молодая мать гневно отталкивает от себя ребенка, в восторге бросающегося к ней, когда она в бальном платье. «Не прикасайся ко мне, у тебя влажные руки, ты испачкаешь меня»; увлеченная своей внешностью, женщина так же грубо отвергает объятия мужа или возлюбленного. Подобно тому как мебель сохраняется в чехлах, так и она хотела бы уберечь себя от пагубного воздействия мужчин, окружающего мира, от влияния времени. К сожалению, никакие меры предосторожности не избавляют от поседения волос, появления морщин. И женщине с самых юных лет известно, что это неотвратимо. И никакая бережливость не может гарантировать от таких случайностей, как капля вина, пролитая на платье, искра от сигареты, явившаяся причиной дырки; мгновенно исчезает роскошное создание, куда девается ее праздничный вид, с которым она красовалась в салоне, одаривая всех улыбкой; а вместо этого появляется расчетливая домохозяйка с серьезным, лишенным какого–либо намека на улыбку лицом; и тут открывается, что весь ее туалет, ее костюм — это не какой–то букет, фейерверк, бесценное и преходящее великолепие, предназначение которого — щедро одарить мгновение, озарить, ослепить своим блеском; отнюдь, это демонстрация своего богатства, своего состояния, это вложение капитала; он стоил каких–то жертв; испортить его — значит претерпеть непоправимую катастрофу. Нечаянно посаженное пятно на одежде, вырванный клок, неудачно сшитое платье, плохо сделанная завивка — все это воспринимается как катастрофа, гораздо большей значимости,»ем подгоревшее жаркое или разбитая ваза; а все потому, что кокетка не только отдает себя во власть вещей, она хочет, чтобы ее воспринимали как вещь, а без этих вещей, вещей–посредников, она не ощущает себя в безопасности в этом мире. Ее отношения с портнихой, шляпницей, высказываемое ею нетерпение, ее требовательность указывают на то, как серьезно она к этому относится, и в то же время говорят о ее неуверенности. Если платье хорошо сшито, задуманный наряд удался, женЩина ощущает себя тем персонажем, который ею был задуман; но если ее туалет выглядит несвежим или платье оказалось неУДачно сшитым, — бедняга, она чувствует себя как падший ангел.

«От платья зависело все, мое настроение, поведение, выражение лица, одним словом, все…» — пишет Мария Башкирцева. И еще: «Или следует ходить совсем без одежды, или нужно одеваться в соответствии со своей внешностью, своим вкусом, характером. Когда эти условия нарушены, я чувствую себя неловкой, заурядной и вследствие этого униженной. Куда девается мой ум, что происходит с моим настроением? Все просто, и ум, и настроение пострадали от неудавшихся тряпок, и вот я уже выгляжу глупой, скучной и не знаю, куда деваться».

В большинстве случаев женщина предпочитает отказаться от праздничного приема, нежели явиться на него, по ее разумению, плохо одетой, даже если в ее планы не входит быть особо замеченной на таком вечере, Однако вопреки утверждению женщин; «Я, к слову сказать, одеваюсь только для себя» — неоднократно было замечено, что и нарциссизм предполагает взгляд со стороны. Можно с уверенностью сказать, что если и встречаются женщины искренние, не думающие о посторонних взглядах, не принимающие их в расчет, так это, как правило, в психиатрических больницах; в обычной жизни женщине нужны зрители.

«Я хотела бы нравиться, и чтобы говорили, что я красива, и чтобы Лева это видел и слышал… А иначе зачем быть красивой? Мой очаровательный маленький Петя любит свою старую няню, для него она представляет красоту, а для Левочки все лица одинаковы, даже самые уродливые… Мне хочется уложить волосы. Никто этого и не заметит, но все равно это будет очаровательно. Что заставляет меня желать быть замеченной? Бантики, ленточки, все доставляет мне удовольствие, я хотела бы новый кожаный пояс, а теперь, когда я написала эти строки, мне хочется плакать…» — пишет Софья Толстая после десяти лет замужества.

Муж очень плохо справляется с предназначаемой ему ролью. Отсюда и неоднозначность его требований, и двойственность отношения к жене. Если жена очень привлекательна и обращает на себя внимание, муж исходит ревностью; между тем в каждом супруге в той или иной степени присутствует царь Кандол, жена должна служить достоинству мужа, своим внешним видом делать ему честь, быть элегантной, хорошенькой или, по крайней мере, «недурной»; а то, чего доброго, он скажет ей с досадой словами папаши Юбю: «Вы сегодня очень некрасивы! Это что, потому что у нас сегодня гости?» В браке, как уже отмечалось, плохо уживаются эротическая и социальная стороны; свойственный им от природы антагонизм здесь обнаруживается с особой остротой. Если жена стремится подчеркнуть свою сексуальную привлекательность, она порочит себя в глазах мужа; он порицает жену за ту самую дерзость, которая в другой женщине его как раз и привлекает, и выговор, который он ей делает, убивает в нем всякое желание; если же женщина одета скромно, прилично, муж одобряет ее, но воспринимает холодно: внутренне он слегка упрекает ее за то, что она не так привлекательна, не так соблазнительна. По этой причине муж редко смотрит на жену своими собственными глазами; он как бы рассматривает ее со стороны. «Что о ней скажут?» Его предположения редко бывают близки к истине, ибо он в любом случае остается ее мужем. Ничто так не раздражает жену, как восхищение ее мужа нарядом, поведением, манерами другой женщины, одним словом, всем тем, и точно таким, что он критикует у нее. Это, впрочем, естественно: он постоянно видит ее перед собой, она слишком близко, рядом; с его точки зрения, у нее всегда одинаковое лицо; он не замечает ни ее туалетов, ни новой прически. Нередко даже влюбленный муж или пылкий любовник бывают невнимательны к туалету женщины. Если они любят женщину искренне и пылко, то, как бы ни шли ей наряды, они ее только скрывают; и они будут ее лелеять и плохо одетой, и усталой не менее, чем расфранченную, блистательную. А если нет любви, то самые красивые платья ни к чему, они бесполезны. Для женщины туалет, конечно, может служить своеобразным средством привлечения внимания, но он не служит решающим орудием; искусство женщины состоит в том, чтобы породить иллюзии, она предлагает на обозрение нечто возбуждающее воображение: плотские объятия, повседневная жизнь рассеивают любые иллюзии; супружеские чувства, как и плотская любовь, зиждутся на реальной почве. Впрочем, женщина одевается не только для того, чтобы показаться любимому мужчине. Правда, Дороти Паркер в новелле «Прелестная Ева» приводит именно такой случай с молодой женщиной, с нетерпением ожидавшей своего мужа на побывку. Ей хотелось показаться ему особенно красивой при встрече: Она купила себе новое платье; черное: ему нравились черные платья; простого, элегантного покроя, ему нравились такие; и такое дорогое, что ей даже думать не хотелось об этой цене…

—…Тебе нравится мое платье?

— О, очень! — сказал он. — Ты мне всегда в нем очень нравилась. Это было как удар грома, она прямо окаменела.

— Это платье, — парировала она, с преувеличенной четкостью произнося каждый слог, что звучало очень обидно, — да оно новое. Я его никогда не надевала. И если хочешь знать, я его специально купила для сегодняшнего дня.

— Прости меня, дорогая. О, конечно же, теперь–то я вижу, что оно вовсе не похоже на то, за которое я его принял; оно великолепно; ты мне всегда так нравишься в черном.

— Ты знаешь, вот в такие минуты, — сказала она, — я почти желаю, чтобы у меня появился другой повод надеть черное платье.

Часто считают, что женщина одевается, чтобы вызвать зависть или ревность у других женщин: такая ревность в самом деле выразительный знак успеха; но не только она под прицелом. Сквозь восхищенные и завистливые голоса одобрения женщина хочет распознать тот звук, который убедит ее в полной победе ее красоты, ее элегантности, ее вкуса — ее самой, наконец. Она одевается, чтобы показать себя, она показывает себя, чтобы утвердиться. Таким образом она ставит себя в очень тяжелую зависимость; преданность домохозяйки своим обязанностям полезна в любом случае, даже если о ней никому не известно; а усилия кокетки остаются тщетными, если их результат никто не отметил. Женщина все время находится в поиске своей наибольшей значимости; это погоня за абсолютом делает ее поиск изнурительным; если хоть кто–то один не одобрил ее шляпки, она уже нехороша; комплимент ей льстит, а дурное слово повергает в уныние; путь к абсолюту бесконечно длинен, и женщине никогда не удается победить на всех направлениях; вот почему кокетки так обидчивы; вот почему некоторые хорошенькие и обожаемые женщины могут быть печальны от собственного убеждения в том, что они недостаточно красивы и вовсе не элегантны, и, чтобы они могли убедиться в обратном, им недостает как раз высшей похвалы какого–то такого судьи, который им и неизвестен: таким судьей должна быть каждая для себя, но именно это и неосуществимо. Редко встречаются такие женщины из числа кокеток, которые заключают сами в себе высшие законы элегантности и так, что никто не смеет усомниться в них, потому что это они сами определяют, можно сказать, декретом успех и провал; такие женщины, пока длится их царствование, могут считать себя исключительно преуспевшими. К несчастью, этот успех ничему не служит и никому не нужен.

Туалет предполагает выходы в свет и приемы, это его природное предназначение. И вот женщина из салона в салон демонстрирует свой новый костюм и приглашает к себе, дабы показаться в своем царстве, то есть в своем «интерьере». В исключительно торжественных случаях во время ее «визитов» ее сопровождает муж; но чаще всего, как раз когда муж на работе, жена выполняет свои «светские обязанности». Множество раз уже описывалось, какая зеленая тоска бывает на этих светских собраниях. А происходит это оттого, что женщины, собравшись вместе в силу «светских обязанностей», не знают, о чем говорить друг с другом. Ничто не связывает, например, жену адвоката с женой врача, и еще меньше общего у жены доктора Дюпона с женой доктора Дюрана. Дурным тоном считается в общем разговоре вдруг заговорить о шалостях своих детей, о своих домашних заботах. Поэтому разговор ведется на общие темы: о погоде, о последнем романе, ныне модном, ну и высказываются некоторые глобальные мысли, заимствованные у мужа. Такая традиция, как «приемный день мадам», понемногу исчезает; однако в разных вариантах остается во Франции обязанность «визитов». Американки охотно заменили разговоры на игру в бридж, но это доставляет удовольствие только тем, кто любит эту игру,

А между тем в светской жизни немало привлекательного, в ее арсенале содержатся пленительные возможности, не чета этой пустой и праздной экзекуции в виде долга вежливости. Принимать гостей — это не только принимать своих знакомых у себя дома; это сделать ваше жилище приятным для гостей; светская сторона жизни — это и праздник для себя, это одновременно и преподнесение даров другим, например в виде приятного вечера, Хозяйка дома выставляет свои сокровища: серебро, скатерти, салфетки, хрусталь; она украшает дом цветами: хрупкие, недолговечные, бесполезные, цветы как бы олицетворяют бесплатность праздников, которые но. самом деле требуют расходов и являются роскошью; распускаясь в вазах, обреченные на скорую смерть, они излучают фейерверк радости, выдыхают фимиам и мирру, они сулят возлияние, жертвоприношение. Стол заполняют изысканные блюда, тонкие вина. Нужно не только удовлетворить аппетит гостей, нужно придумать милые дары, дабы предупредить их желания; процесс еды переходит в таинственную церемонию. В. Вульф приводит отрывок, в котором миссис Дэллоуэй рассказывает именно о таком моменте: И началось бесшумное хождение через распашные двери очаровательных горничных в белых фартучках и таких же белых чепчиках, это были не служанки, выполняющие обычную работу, а жрицы, исполняющие таинство великой мистификации, которую хозяйки в Мэйфейре традиционно совершают с половины второго до двух часов. Легкое движение руки — и жизнь улицы как бы замирает, на смену ей в свои права вступает обманчивая надежда, несбыточная мечта, иллюзия, уводящая вас в мир, кажущийся иным: сначала подают недорогие блюда, затем на столе как бы сами собой появляются хрусталь и серебро, плетеные корзиночки, вазы с красными фруктами; румяная корочка взбитой сметаны скрывает рыбное блюдо; в специальных кастрюльках нежатся уже разделанные цыплята, много света, яркого, соответствующего церемонии; потом наступает очередь вина и кофе — недорогих, — и веселые видения предстают перед мечтательными взглядами, неторопливо течение мыслей, и жизнь в этот момент кажется чудесной музыкой…

Женщина — устроительница подобных светских празднеств горда собой, она ощущает себя творцом некоего таинственного и совершенного мгновения, распределительницей счастья и веселья. Благодаря ей гости собрались вместе, благодаря ей этот вечер, она — бесплатный источник радости, гармонии.

Это именно то, что переживает миссис Дэллоуэй.

Предположим, что Петер ей говорит: «Ну хорошо! Хорошо! А вот ваши вечера, какой в них смысл?» И она ответит следующее (тем хуже, если никто этого не понимает): «Эти вечера, они как приношение даров…» Вот этот живет в южной части Кеннинггона, а кто–то другой в Бэйсвотере, а еще кто–то, скажем, в Мэйфейре. И она постоянно думает о них и говорит себе: «Какая жалость! Как это печально!» И добавляет:

«Как жаль, что их никто не собирает вместе». И она их приглашает всех. И это как подарок; все продумано, во все это вкладывается творчество. Но для кого?

Может быть, это подарок ради радости делать подарки. Во всяком случае, это ее жизнь, ее сегодняшний день. У нее нет ничего другого. Кто–нибудь другой, неважно кто, мог бы оказаться на ее месте и сделать все тоже хорошо. А все–таки это было восхитительно, подумала она. И это сделала она.

В этом внимании к другому человеку истинная щедрость, ведь праздник всегда праздник. Можно сожалеть, что социальная рутина быстро превратила праздничное торжество в обычный институт, то, что было радостным событием, подарком, стало обязанностью, а праздник стал просто обычаем. Наслаждаясь «званым обедом», гостья думает о том, что ей придется отвечать тем же: порою она даже сожалеет, что прием был слишком шикарным. «Эти Н. хотели нас эпатировать», — язвительно говорит она мужу. Между прочим, мне рассказывали, что во время последней войны в одном маленьком португальском городке самым дорогим удовольствием был званый чай: каждый раз хозяйке приходилось подавать к чаю все больше пирожных и разнообразить их другими мучными изделиями; это становилось столь тяжелой нагрузкой, что однажды все дамы, собравшись, решили ничего к чаю не подавать. А праздник от этого теряет свою щедрость и великолепие; конечно, это нагрузка, как всякая нагрузка, она нелегка; все, что обставляет праздник, связано с массой забот: как бы не разбились хрустальные рюмки, не испортили бы скатерть, хватит ли шампанского, печенья; а разбитая чашка, прожженная шелковая обивка кресла — это же катастрофа; и на следующий день нужно все мыть, чистить, убирать, приводить в порядок; женщина боится дополнительной работы. Она испытывает зависимость со всех сторон, такова судьба хозяйки дома; она чувствует себя зависимой от того, как получится какое–то блюдо, удастся ли жаркое, от мясника, у которого куплено мясо, от кухарки, от нанятой на этот день прислуги; она зависит от мужа, который хмурит брови, как только ему покажется, что что–то не так; над ней довлеет зависимость от гостей, которые оценивающим взглядом окидывают мебель, определяют достоинства вин и решают про себя, успешным или нет был вечер, Только душевно щедрые или очень самоуверенные женщины с легким сердцем перенесут это испытание. Если это окажется успехом, он даст им огромное удовлетворение. Большинство женщин в этом отношении похожи на миссис Дэллоуэй, о которой В. Вульф нам говорит: «Хоть она и любила этот успех, эти победы… их блеск, возбуждение, которое они несут с собой, в то же время она ощущала их пустоту, их притворную сторону», В действительности женщина может находить в этом истинное удовольствие, только если она не придает этой части своей жизни никакого значения; в противном случае это вечные муки неудовлетворенного тщеславия. Впрочем, встречается не так уж много женщин, настолько обеспеченных и беспечных, чтобы изводить свою жизнь на «светскость». Есть такие, которые полностью посвящают себя светской жизни, но при этом не делают из нее культа, а стремятся придать своей светской жизни осмысленность, ставят какие–то цели: настоящие «салоны» непременно имеют уровень либо литературных, либо политических. Для женщин это возможность завоевать авторитет среди мужчин и играть самостоятельную роль. Они стремятся вырваться из рамок замужней дамы, Замужняя женщина не может, как правило, похвастаться избытком удовольствий, кратковременные удовольствия, изредка выпадающие на ее долю, чаще утомляют ее, нежели развлекают. Светская жизнь требует от нее «презентации», выставления себя напоказ, но она не создает между женщиной и другим представителем той же светской жизни истинного общения. Светская жизнь не вырывает женщину из ее одиночества.

«Печальна мысль о том, — пишет Мишле, — что женщина, существо, должное иметь к кому–то отношение, которое может жить только вдвоем, чаще, чем мужчина, остается одинокой. Мужчина повсюду находит себе компанию, заводит новые знакомства, А она, без семьи она беспомощна. А семья ее закабаляет; вся тяжесть семейных забот ложится на нее». Да, это так, женщина, запертая в четырех стенах, обособленная, не знает радостей товарищества, которое требует наличия каких–то общих целей, интересов; работа не занимает ее мозг, воспитание не привило ей ни вкуса, ни привычки к независимости, самостоятельности, а ведь все дни ей приходится проводить в одиночестве; уже говорилось, что это было одним из страданий Софьи Толстой. Выйдя замуж, она стала редко бывать в родительском доме, редко видеться с друзьями юности. Колетт в своей книге «Первые опыты» рассказывает о переживаниях девушки, оторванной от родной среды в связи с замужеством и переездом из провинции в Париж; она находит для себя поддержку только в длинных письмах, которыми обменивается с матерью; но письма не заменят живой души, а признаться в своих переживаниях Сидо она не может. Нередко бывает и так, что между молодой женщиной и ее семьей прерываются тесные родственные взаимоотношения; ни с матерью, ни с сестрами ее не связывают дружеские узы, они не подруги ей. Сегодня из–за квартирного кризиса многие молодые женщины, выйдя замуж, либо остаются жить в своей семье, либо живут в семье мужа; эти вынужденные обстоятельства далеко не всегда служат условием возникновения действительно Дружественной среды для женщины. Женская дружба, если женщине удается ее приобрести и сохранить, очень дорога ей; дружеские отношения между женщинами совсем не похожи на аналогичные отношения между мужчинами; мужчины общаются между собой как индивиды на основе обмена мыслями, идеями, планами; женщин, объединенных общностью своей женской судьбы, сплачивает свойственное им взаимное понимание, своего рода сообщничество. И в общении друг с другом они прежде всего стремятся упрочить им принадлежащий мир. Они не спорят по поводу справедливости того или иного мнения, той или иной точки зрения: они посвящают друг друга в свои тайны, обмениваются рецептами; они вступают в союз, консолидируются, чтобы создать как бы свой контрмир, который по значимости превзойдет мир мужчин; объединившись, они находят в себе силы сбросить свои оковы; они не признают сексуальное верховенство мужчины и обсуждают друг с другом свою фригидность, цинично посмеиваясь при этом над сексуальными аппетитами мужчин либо над их неумелостью; они с иронией высказываются по поводу морального и интеллектуального превосходства своих мужей и вообще мужчин. Они сравнивают свой опыт: беременность, роды, болезни детей, свои собственные болезни, домашние заботы превращаются в главные события человеческой истории. Они обходятся без техники: делясь рецептами приготовления блюд, хитростями ведения хозяйства, они сообщают им достоинство секретной науки, основанной на устной традиции. Бывает, что вместе они обсуждают моральные проблемы. «Письма в редакцию» на страницах женских журналов дают им прекрасную пищу для обмена мнениями; трудно себе представить в рубрике «Сердечная почта» письма мужчин; мужчины встречают друг друга в мире, который принадлежит им, тогда как женщины должны определить, оценить и исследовать свою собственную область; главным образом они дают друг другу советы, как стать красивой, делятся рецептами по приготовлению блюд, показывают новые рисунки по вязанию, спрашивают друг у друга совета; и сквозь эту склонность к болтовне и страсть выставиться напоказ порою остро ощущается подлинная тревога, беспокойство. Женщина хорошо знает, что для мужчин существуют одни правила, один кодекс, а для женщины другой, она знает, что мужчины даже рассчитывают на то, что женщина не станет соблюдать их кодекс, поэтому–то они и толкают ее на аборт, на неверность, на совершение ошибок, предательство, ложь, на все то, что сами же официально осуждают; и женщина призывает своих подруг помочь ей создать что–то вроде «закона вне закона», моральный кодекс чисто женский. Не только недоброжелательность бывает причиной того, что женщины подолгу критически обсуждают поведение своих подруг: женщинам в значительно большей степени, нежели мужчинам, нужна нравственная изобретательность и чтобы осудить других женщин, и для оценки собственного поведения.

Что придает ценность подобным взаимоотношениям, так это содержащиеся в них правда поведения, безыскусность. Перед мужчиной женщина всегда в состоянии презентации; она что–то изображает; она лжет, делает вид, что, как и противоположный пол, она не принимает себя всерьез, она лжет, когда посредством мимики, наряда, определенных слов создает вымышленный образ; разыгрывается спектакль, он требует постоянного напряжения; и рядом с мужем, и рядом с любовником любая женщина думает приблизительно так: «Я не похожа на себя»; мир мужчин жесток, там острые углы, пронзительные звуки, резкий свет, жесткие контакты. Каждая женщина, когда она в кругу своих подруг, как бы сбрасывает с себя все показное; она чистит оружие, готовится к бою, но пока она не в бою; она продумывает свой наряд, макияж, готовит свои хитрости; она расслабилась, ходит в домашних туфлях, в халате, она за кулисами и только готовится выйти на сцену; ей нравится эта мягкая, приятная атмосфера расслабленности. Колетт описывает времяпрепровождение со своей подругой Марко; Короткие дамские откровения, разные забавы, которые мы придумывали в своем уединении развлечения ради, — все это походило то ли на жизнь в монастырских мастерских, то ли на период выздоровления больного человека…1

Колетт нравилось быть советчицей женщин старше ее; В жаркое послеполуденное время, занавесив балконное окно шторой, Марко занималась починкой белья. Шить она не умела, но старалась, и я кичилась тем, что помогаю ей советами… «Не нужно обшивать ночную сорочку лентой небесно–голубого цвета, розовая больше подходит для белья и лучше оттеняет цвет кожи». Я не ограничивалась этим, я давала массу других советов по поводу ее рисовой пудры, цвета губной помады, карандаша, которым она подчеркивала красивую форму своих век. «Вы так считаете? Вы так считаете?» — повторяла она. Мой юный авторитет был непоколебим. Я брала расческу и слегка раздвигала ее густую челку, придавая ей игривость, я проявляла себя настоящим знатоком в умении оживить ее взгляд, заставить заблестеть глаза, зажечь пламенеющую зарю на верхней части скул, у висков.

Чуть дальше Колетт нам рассказывает, как, вся в волнении, Марко готовится к встрече с молодым человеком, которого собирается покорить:…Она хотела вытереть слезы, я ей не дала этого сделать.

— Дайте я сделаю.

Я большими пальцами приподняла верхние веки, чтобы слезинки, готовые побежать по щекам, рассосались и краска на ресницах не расплылась.

— Так! Подождите, это еще не все.

Я подправила грим. Губы ее слегка дрожали. Она терпеливо позволяла делать с собой все, что я считала необходимым, вздыхая при этом, как будто я перевязывала ей раны. В качестве последнего штриха я попудрила ее пудрой более розового цвета. Ни я, ни она не произнесли ни слова, пока я не закончила.

—…Что бы там ни случилось, — сказала я, — не плачьте. Ни в коем случае не позволяйте себе расплакаться.. Она провела рукой по лбу.

— Мне надо было бы в ту субботу купить вот то черное платье у перекупщика… А вы не могли бы одолжить свои чулки–паутинку? Я уже не успею купить.

— Ну конечно, да, конечно.

— Спасибо. Как вы думаете, а может быть, мне приколоть цветок к платью? Хотя нет, не нужно никакого цветка. А что, действительно духи «Ирис» вышли из моды? Знаете, мне кажется, что я должна вас спросить об очень многом; узнать у вас кучу разных мелочей…

В другой своей книге Колетт вновь касается той стороны жизни женщины, которая связана со сложностями, трудностями. Три несчастные сестры, которым их любовные похождения причиняют много тревог, переживаний, каждую ночь собираются на старом диванчике, знакомом им еще с детства; и здесь они расслабляются, перебирая события ушедшего дня, готовясь к баталиям дня следующего, вкушая мимолетное удовольствие хорошего отдыха, крепкого сна, теплой ванны, приступа слез; они почти не разговаривают, но каждая старается создать для других уют, и все, что происходит между ними, истинно, естественно.

Для некоторых женщин вот такая беззаботная близость, полная искреннего тепла, ценнее, чем серьезная высокопарность отношений с мужчиной. Самовлюбленная женщина, женщина–нарцисс, именно в другой женщине, как во времена своей юности, находит свою исключительную копию; именно в ее внимательном и оценивающем взгляде она увидит, прелестно ли ее платье, хорошо ли сшито, каково убранство ее квартиры, достаточно ли оно изящно. Замужество не мешает женщине иметь сердечную подружку, избранную ею свидетельницей ее жизни: эта подружка, может статься, будет представлять желанный, вожделенный объект. Уже говорилось о том, что лесбийские наклонности есть почти у каждой девушки: объятия мужа, к тому же нередко весьма неумелые, не служат им помехой; этим и объясняется чувственная нежность, которую женщина испытывает к себе подобным; у обычного, нормального мужчины подобных чувств не возникает. Чувственная привязанность между подругами может принять форму экзальтированной сентиментальности или выражаться в ласковых проявлениях, легких, туманных, а иногда точно, ясно выраженных. Объятия женщин могут носить характер игры, развлечения на досуге — так бывает среди женщин гарема, основная забота которых хоть чем–то занять себя, — или они приобретают первостепенную важность.

Однако женская дружба редко достигает истинно тесных, искренних, подлинно доверительных взаимоотношений; женщины как бы непроизвольно, помимо собственной воли, ощущают себя солидарными в большей степени, чем мужчины, но в пределах этой солидарности их побуждения, их устремления не связаны с

 

отношением друг к другу: все вместе и каждая в отдельности они повернуты к мужской половине человечества, завоевать которую хочется только для себя одной. Взаимоотношения женщин строятся не на их индивидуальных качествах, а непосредственно на их общности, и это служит причиной возникающих несогласия, враждебности. Наташа Ростова обожала всех женщин, живущих в семье, потому что она могла перед ними демонстрировать пеленки и подгузники своих грудных младенцев, и одновременно она ревновала к ним мужа: ведь в каждой из них Пьер мог увидеть женщину. Согласие между женщинами происходит от взаимоотождествления, здесь же кроется причина оспаривания каж° дои из них своего приоритета, У любой хозяйки дома со своей горничной куда более доверительные отношения, чем у ее мужа со своим слугой или шофером — если только он не педераст; госпожа и горничная обмениваются женскими секретами, порою становятся сообщницами; а вместе с тем между ними постоянное враждебное соперничество, хозяйка дома не касается домашних дел, но хочет, чтобы заслуга по их выполнению приписывалась ей одной, она одна главная в доме; она незаменима, без нее как без рук. «Стоит мне отлучиться, как все идет вверх дном». Она упорно старается уличить свою прислугу в недостаточной старательности; если служанка слишком хорошо справляется со своей работой, ее госпожа начинает ощущать дискомфорт, это мешает ей чувствовать себя единственной, неповторимой и незаменимой. По той же причине раздражение вызывают учителя, гувернантки, кормилицы, бонны, занимающиеся юным поколением, родственники и подруги, помогающие в том или ином деле, а объяснением служит либо неуважение «ее воли», либо небрежное отношение к «ее идеям»; правда же заключается в отсутствии у нее и воли, и собственных особенных идей; и не нравится ей больше всего как раз то, что кто–то так же успешно справляется с ее функцией, как если бы это делала она сама. Это и есть основной источник всех домашних скандалов, отравляющих семейную жизнь: каждая женщина с тем большим усердием требует признания себя абсолютной владычицей в доме, чем меньше у нее возможности добиться признания своих особых заслуг. Когда же дело доходит до области чувств, любви, кокетства, вот тогда–то каждая видит в другой только врага; впервые я заметила такое соперничество у девушек, часто оно продолжается всю жизнь. Идеал светской дамы — это абсолютная значимость; она страдает, когда не окружена успехом, славой; даже легкий ореол вокруг чужой головки невыносим; все возгласы одобрения в адрес другой нестерпимы, они украдены у нее; что же такое абсолют, как не исключительность? Искренне влюбленную женщину удовлетворяет воцарение в одном–единственном сердце, она не станет завидовать поверхностным успехам своих подруг; но она опасается за свою любовь. Увы, женщина, обманутая своей лучшей подругой, живет не только на страницах романов как литературный штамп — чем более тесной дружбой связаны две женщины, тем это опаснее. Близкая, посвященная во все подруга начинает все видеть глазами той, влюбленной, чувствовать ее сердцем, ее кожей: ей уже нравится чужой избранник, ее завораживает мужчина, соблазнивший ее подругу; ей кажется, что ее собственная порядочность не позволит развиться ее чувствам; при этом ее все–таки раздражает второстепенная роль, и вскоре она готова уступить чувствам, сдаться, Осторожные, осмотрительные женщины в большинстве своем, влюбившись, избегают «близких подруг». Эта двойственность в природе женщин никогда не позволяет им полностью отдаваться взаимным чувствам. Тень мужчины–самца тяжело повисает над ними. Они могут и не говорить с нем, здесь применим стих СенДжона Перса: О солнце никто и не упоминал, но все ощущали

его могущество.

Когда они вместе, они ему мстят, расставляют ловушки, проклинают его, оскорбляют, но и всегда его ждут. Пока женщина находится в домашнем затворничестве, она во власти случайностей, жизнь ее невыразительна, скучна; она как зародыш, живущий еще за счет материнского тепла, но это все еще зародыш. Женщина только в том случае продлит с некоторым удовольствием такое застойное состояние, если заранее рассчитывает вскоре отличиться. Вот так же в своей ванной она испытывает полное удовольствие от погружения в ее негу, только представляя, как вскоре она появится в дверях ярко освещенного салона. Женщины друг для друга могут быть только товарищами по плену, они помогают друг другу переносить тюремное заключение, даже готовить побег, но освободителя они ждут из мира мужчин.

Для большинства женщин этот мир сохраняет свой притягательный блеск и после замужества; только муж теряет свой престиж; жена обнаруживает, что в нем исчезла чисто мужская сущность, но мужчина как таковой по–прежнему остается для женщины истинной вселенной, высшим авторитетом, чудом, удивительным приключением, хозяином, учителем, глазами, которыми она смотрит на мир, добычей, удовольствием, спасением, благополучием; он олицетворяет, наконец, превосходство, он — ответ на все вопросы. И самая преданная супруга ни за что не откажется поговорить наедине с каким–нибудь мужчиной. С детства у нее сохранилась потребность в авторитетном наставнике; когда муж не в состоянии больше выполнять эту роль, жена обращает свой взор к другому мужчине. Это может быть иногда отец, брат, дядя, какой–нибудь родственник, старый друг, кто–нибудь из тех, кто сохранил свой авторитет, и она в нем находит опору. Есть две категории мужчин, профессия которых как бы предназначает их в конфиденты или менторы: это священники и врачи. Первые пользуются большим вниманием, их советы бесплатны; в исповедальне они выслушивают признания своих прихожанок; они по возможности стараются не прослыть «ханжами» или «поповскими прихвостнями»; но это их долг направлять свою паству на путь истинный, и долг этот тем ответственнее, чем большую социальную и политическую значимость приобретают женщины, исполнение его не терпит промедления, ибо Церковь стремится привлечь женщин на свою сторону. «Духовный наставник» во время исповеди внушает кающейся прихожанке свои политические взгляды, требовательно рекомендует, за кого голосовать; очень многих мужей возмущает и раздражает вмешательство так называемых духовников в супружескую жизнь; они почему–то берут себе право решать, что в альковных супружеских отношениях, которые должны касаться только супругов, законно, дозволено и что не дозволено; они вмешиваются в воспитание детей; они советуют женщине, как ей вести себя со своим мужем; и та женщина, которая поклонялась мужчине как Богу, с удовольствием преклоняет колена и перед этим мужчиной, представителем Бога на земле. Врач более защищен от нашествия женщин, он требует плату за свои консультации; и если клиентка неделикатна, бестактна, нескромна, он может закрыть перед ней дверь, то есть не принимать; с другой стороны, он служит мишенью для преследований, порою очень настойчивых, определенной направленности; три четверти мужчин, донимаемых эротоманками, врачи; раздеться донага перед мужчиной, выставить себя напоказ многим женщинам доставляет огромное наслаждение, Среди знакомых мне женщин, — пишет Штекель, — есть такие, для которых осмотр у симпатичного врача доставляет единственное удовольствие. Они встречаются главным образом среди старых дев; из–за небольшого недуга, незначительного расстройства здоровья спешат такие больные к врачу с требованием, чтобы тот их «очень тщательно» осмотрел. Некоторые женщины панически боятся заболеть раком или подцепить инфекцию в общественном туалете, эти страхи служат им предлогом, чтобы явиться к врачу на осмотр.

Штекель приводит такие случаи: Старая дева Б. В., сорока трех лет, богатая, один раз в месяц, после менструации, посещает врача, требуя, чтобы он ее осмотрел самым тщательным образом, так как, по ее мнению, с ней что–то не так. Каждый месяц она приходит к новому врачу и разыгрывает одну и ту же комедию. Врач просит ее раздеться и лечь на стол или на кушетку. Она отказывается, упирая на свою стыдливость, говоря, что для нее это невозможно, что это противоестественно! Врач либо заставляет, либо мягко убеждает ее наконец раздеться, она раздевается, объясняя при этом врачу, что она девственница, и прося, чтобы он был осторожен. Врач говорит, что осмотр будет произведен через прямую кишку. Часто оргазм наступает, как только начинается осмотр; и повторяется еще интенсивнее во время проникновения в прямую кишку. Эта Б. В. все время записывается к врачу под вымышленным именем и платит за визит сразу… Она призналась, что весь этот спектакль был задуман ею с надеждой, что кто–нибудь из врачей ее изнасилует…

Г–жа Л. М., тридцати восьми лет, замужняя, рассказала мне, что муж совершенно не волнует ее, она ничего не испытывает рядом с ним. Из–за этого она вынуждена обратиться к врачу и пройти обследование. После двух визитов к врачу она говорит, что у нее появился любовник. Но этому любовнику не удается вызвать у нее оргазм. Оргазм у нее наступает только при осмотре гинеколога. (Ее отец был гинекологом!) Довольно часто она была вынуждена обращаться к врачу ради осмотра. Время от времени она требовала курса лечения, и это было самое счастливое для нее время. Последний гинеколог подолгу массировал ей матку якобы ввиду ее опущения. При каждом массаже у нее наступало несколько оргазмов. Свою страсть к гинекологическим осмотрам она объясняет тем, что свой первый в жизни оргазм она испытала именно при первом осмотре гинеколога.

Женщина легко вбивает себе в голову, что мужчина, перед которым она выставляет себя напоказ, тут же пленяется либо ее физической красотой, либо красотой ее души, и она убеждает себя, в некоторых патологических случаях, что священник или врач в нее влюблен. Даже если она абсолютно нормальна, все равно у нее появляется чувство, что между нею и им существует пусть хрупкая, но все же связь; она находит удовольствие в почтительном повиновении; впрочем, порою она черпает в этом еще и уверенность, помогающую ей принимать жизнь такой, какая она

есть.

Бывают и другого типа женщины, их не удовлетворяет жизнь только на уровне высоких моральных устоев; они жаждут романтических приключений. Если они не хотят обманывать или расставаться со своим мужем, они прибегают к маневру юных дев, боящихся мужчин во плоти: они предаются воображаемым страстям. Штекель приводит множество подобных примеров в работе «Фригидная женщина»; Очень приличная, скромная, замужняя дама из высшего общества жалуется на повышенную нервозность, депрессию. Однажды, будучи в опере, она вдруг поняла, что безумно влюбилась в тенора. Его исполнение глубоко взволновало ее. И она становится страстной поклонницей певца. Она не пропускает ни одного спектакля с его участием, покупает его фотографию, предается мечтам о нем, посылает ему букет роз с запиской: «От благодарной незнакомки». Она даже написала ему письмо (подписанное так же — «незнакомка»). Но она по–прежнему вдали от него. И вот ей представляется случай познакомиться с певцом. Она тотчас понимает, что не воспользуется этим. Она не хочет узнать его поближе. Он совсем не нужен ей рядом. Она и так счастлива, горячо, пылко любя его и оставаясь верной супругой.

Одна дама была страстной поклонницей знаменитого венского актера Кайнца. В своей квартире она устроила комнату Кайнца, повесила множество портретов великого артиста. Здесь была и библиотека, посвященная Кайнцу. Все, что ей удалось собрать: книги, брошюры, газеты со статьями о нем, — все это бережно хранилось наряду с театральными программами, афишами премьер или юбилеев Кайнца. Вершиной всего была фотография артиста с его подписью. Когда ее кумир умер, дама носила траур целый год, а позже много ездила специально, чтобы слушать лекции, посвященные Кайнцу. Культ Кайнца был для нее иммунитетом к эротизму и чувственности.

Вспомните, сколько было слез, когда умер Рудольф Валентине. Замужние женщины в не меньшей степени, чем девушки, порою боготворят киногероев. Возможно, любимые образы возникают перед их глазами, когда они предаются удовольствиям в одиночестве или, может быть, в объятиях супруга, когда они вызывают в памяти волнующие видения; нередко в кадры таких видений попадают дедушка, брат, преподаватель и т. д. или какое–то детское воспоминание.

Но есть в окружении женщины мужчины из плоти и крови; и будь она сексуально удовлетворена, или холодна по природе, или обманута — исключение составляет очень редкий случай взаимной, полной, абсолютной, исключительной любви, — она все равно придает огромное значение их вниманию. Будничный взгляд мужа, который она встречает ежедневно, не оживляет ее; ей нужны глаза, таящие тайну и в ней самой открывающие тайну; ей необходим рядом духовный наставник, которому она может доверить свои маленькие тайны, который способен вызвать к жизни поблекшие образы прошлого, дать повод для улыбки, от чего в уголке ее ротика всегда появляется ямочка, при этом она совершенно по–особенному взмахивает ресницами; она только тогда соблазнительна, привлекательна, мила, излучает любовь, когда ее любят, ее желают. Если женщина более или менее удовлетворена замужеством, то ее интерес к другим мужчинам диктуется только тщеславием: она как бы призывает их избрать ее кумиром; она соблазняет, она нравится, она очень довольна и получает удовольствие, мечтая о запретной любви, при этом думая: «Если бы я захотела,,.»; она предпочитает пленить сразу нескольких поклонников, нежели придаться серьезному роману с одним; более пылкая, но менее непримиримая, чем молоденькая девушка, она своим кокетством требует от мужчин подтверждения ее ценности, значимости и власти над ними; чем крепче она привязана к домашнему очагу, тем смелее она себя ведет; завоевав одного мужчину, она продолжает эту игру, не придавая этому большого значения и ничем не рискуя.

» Может случиться, что после более или менее длительного периода верности наступит время, когда женщина перестанет ограничиваться флиртом и кокетством с мужчинами. Изменить мужу ее чаще всего толкает обида. Адлер утверждает, что неверность женщины — это всегда месть; это, пожалуй, слишком; однако приходится считаться с тем фактом, что она и в самом деле гораздо реже уступает обольстительности любовника, нежели желанию бросить вызов своему мужу: «Он не единственный на свете — есть и другие, которым я нравлюсь, — я что, его рабыня? — нет, он считает себя очень хитрым и пусть останется в дураках». А далее возможно, что муж, которому она изменила, которого обманула, останется для нее по–прежнему на первом месте; и как юная девушка вступает в связь с мужчиной из протеста, восстав против матери, чтобы пожаловаться на родителей, выйти из их повиновения, самоутвердиться, так и женщина, которую к мужу привязывают даже нанесенные им обиды, ищет в любовнике конфидента, свидетеля, созерцающего в ней жертву, сообщника, помогающего ей унизить мужа; она ему беспрерывно рассказывает о муже, будто потому, что не может сдержать своего презрения к нему; а если любовник не соответствует предназначенной для него роли, она с досадой отворачивается от него и либо возвращает свои чувства мужу, сменив гнев на милость, либо ищет другого утешителя. Очень часто в объятия любовника женщину бросает не столько обида на мужа, сколько разочарование в нем; замужество не каждой женщине несет любовные радости; и она не хочет мириться с мыслью, что ей никогда не познать чувственных наслаждений, блаженного удовольствия, счастья — блаженства любви, ожиданием которого была окрашена вся юность. И вот женщина, обделенная в замужестве чувственным удовольствием, не знающая эротического удовлетворения, которой к тому же отказано в свободе проявления ее собственных, свойственных ей одной чувств, по иронии судьбы и следуя ест«: твенной диалектике попадает в сети адюльтера, нарушает супружескую верность.

Мы воспитываем наших девиц, можно сказать, с младенчества исключительно для любви, — говорит Монтень, — их привлекательность, наряды, знания, речь, все, чему их учат, преследует только эту цель, и ничего больше. Их наставницы не запечатлевают в их душах ничего, кроме лика любви, хотя бы уже потому, что без устали твердят поучения, рассчитанные на то, чтобы внушить им отвращение к ней.

Чуть ниже он добавляет: Итак, величайшая глупость — пытаться обуздать в женщинах то желание, которое в них так могущественно и так естественно.

А вот что заявляет Энгельс: В связи с моногамией постоянно возникают две характерные социальные фигуры: любовник и рогоносец… Наряду с моногамией и гетеризмом адюльтер становится неизбежным социальным явлением, его воспрещали, за него строго наказывали, но бороться с ним было бесполезно.

Если супружеские объятия вызвали у женщины лишь любопытство, не удовлетворив ее половых чувств — подобный случай описан Колетт в книге «Распутное дитя», — она стремится дополнить свои познания в этой области на стороне. Если муж разбудил в ней женщину, вызвал острые чувственные ощущения, однако жена при этом не питает к нему особенной привязанности, она может захотеть вкусить открывшиеся ей удовольствия и с другими.

Моралисты высказывали возмущение тем фактом, что общественное мнение находится на стороне любовника, и тогда, я уже говорила об этом, литература, направленная на удовлетворение обывательских вкусов, предприняла усилие по поддержке мужей; но ведь это же смешно — защищать мужа, доказывая, что в глазах общества, то есть в глазах других мужчин, он более значителен, чем его соперник: важно–то другое, как его оценивает жена. А оттолкнуть он может жену по двум причинам. Прежде всего, ему принадлежит неблагодарная роль своего рода пионера; а требования девственницы весьма противоречивы: с одной стороны, она мечтает, чтобы ею овладели, с другой — требует особого уважения к себе, все это почти заведомо обрекает мужа на провал; жена может уже никогда не обрести в его объятиях чувственного пыла, навсегда остаться рядом с ним холодной женщиной; другое дело — любовник, он не причиняет физической и моральной травмы, связанной с лишением девственности, с ним не ассоциируется болезненное чувство унижения, испытываемое целомудренной девушкой при первой близости; неизбежная травма — познание неведомого — с ним не соотносится: женщина в основном знает, что ее ждет во взаимоотношениях с любовником; более естественная, более готовая к этим отношениям, которые ее уже не ранят, не такая наивная, как в первую брачную ночь, она больше не отождествляет любовь сердец и физическое влечение, чувства и чувственное волнение, душевные порывы и эротические переживания; когда женщина находит себе любовника, то в нем именно любовника она и хочет найти. Полная ясность в этом отношении и определяет свободу выбора. Второй изъян, довлеющий над мужем, как раз и заключается в определенной несвободе: как правило, его терпят, он — не избранник. Либо девушка соглашается выйти замуж, покоряясь судьбе, потому что так положено и выбора у нее нет, либо жениха находит семья, и в этом случае она также безропотно дает согласие, либо мужчина ее любит, и она решает не отказывать ему; в любом случае, даже если она выходит замуж по любви, став женой, она попадает в подчинение к мужу, он ее повелитель; по отношению к нему она выполняет свой супружеский долг, и нередко муж ей представляется тираном. Выбор любовника, конечно же, зависит от многих обстоятельств, и все–таки главное — он обеспечен свободой; выйти замуж — это вроде обязанности, а вот иметь любовника — это роскошь, шик; женщина уступает мужчине–любовнику, потому что он ее добивается, очень настойчиво ее об этом просит и она уверена если не в его любви, то по крайней мере в его желании; ведь его отношение к ней — это не подчинение закону. У любовника есть и еще одно преимущество, его престиж не теряется в повседневной жизни, полной различных трений, благодаря этому он сохраняет свою привлекательность, обольстительность: его нет рядом, он совсем не такой, как тот, что рядом, он — другой. И у женщины при встрече с ним возникает впечатление, что она выходит за свои пределы, получает доступ к новым ценностям, овладевает новыми богатствами: она ощущает себя другой. Разрыв с любовником приводит женщину в отчаяние, словно пустота образуется внутри. Жане в работе «Навязчивые состояния и психастения» приводит множество случаев подобных меланхолических состояний, все примеры наглядно показывают, что женщина искала в любовнике и что она в нем находила.

Тридцатидевятилетняя женщина, в состоянии тяжелого нервного напряжения из–за того, что ее покинул некий литератор, с которым она была связана в течение пяти лет, и все эти годы он приобщал ее к своей работе, к своему творчеству, пишет Жане: «Жизнь его была такой интересной, такой богатой событиями и он был таким тираном, что я ничем другим, как только им, и заниматься не могла и ни о чем больше

думать не могла».

Другой случай: женщина тридцати одного года заболела вследствие разрыва с любовником, которого она обожала. «Я бы согласилась быть чернил


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2017 год. (0.189 сек.)